Остаться в сердце / Remain (тайская gl-новелла)

      Машина только-только отъехала от дома, как Питтинан заметила неладное. Человек на соседнем сиденье казался неспокойным, всё время ёрзал. Питтинан нахмурилась, озадаченная этим поведением. Она то и дело отрывала взгляд от дороги, чтобы проверить, как чувствует себя хрупкая фигура рядом. Сначала она решила, что Тича просто перебрала. Но её дыхание становилось всё тяжелее, движения беспокойнее. Она тёрла бёдра и тихо стонала, и с каждой минутой тревога Питтинан только росла.       — Нэйм, ты много выпила? Что с тобой?       — П’Перт... мне жарко... очень жарко... мне плохо...       Голос Тичи был глухим, затуманенным, будто сознание вот-вот ускользнёт. Одного взгляда Питтинан хватило, чтобы всё понять. Опыт подсказывал: это не алкоголь. Это было что-то куда более опасное.       — Ублюдок... — процедила она сквозь зубы, полная ярости. Если бы она не приехала раньше, если бы опоздала хоть на немного, мысль о том, что могло случиться, сжала ей грудь. Её сердце горело.       — Потерпи, Нэйм. Не трогай платье, ладно?       Но сколько бы она ни просила, Тича не слышала. Препарат уже действовал, разрушая границы и подавляя волю. Контроль терялся. Понимая, что её квартира ближе, чем дом Тичи, Питтинан резко прибавила скорость. Сердце колотилось, руки сжимали руль, но ей удалось добраться до подземной стоянки. Лифт был самым быстрым вариантом. Но затащить Тичу в квартиру оказалось непросто — не из-за веса, а из-за того, как она цеплялась за Питтинан, прижимаясь, не отпуская.       — Нэйм, пожалуйста, постарайся сосредоточиться. Просто сядь. Останься на месте.       Питтинан старалась уложить её на постель, но Тича продолжала гладить её — неосознанно, сбивчиво, пугающе неуместно.       — П’Перт… я больше не могу… помоги мне…       — Потерпи, хорошо? Чуть-чуть… ещё немного…       Тича снова потянулась к подолу платья. Питтинан с трудом сдерживала себя, напоминая: перед ней младшая сестра подруги, та, кого она оберегает как родную. Но под мягким светом её бледная, розоватая кожа казалась почти нереальной, и дыхание перехватило.       — Не снимай. Я поищу тебе одежду — после душа переоденешься. Давай, вставай.       Она помогла Тиче сесть, стараясь не замечать, во что превращается каждый их контакт. Сердце колотилось, будто тело подсказывало, чего ей хотелось, вопреки разуму. Довести Тичу до душа удалось, но вода, льющаяся на её кожу, не приносила облегчения. Действие препарата не ослабевало.       — П’Перт… я больше не могу... помоги мне...       Промокшая насквозь фигура подняла на неё глаза — в них была только боль и отчаяние. Питтинан, вся в воде, с мокрыми волосами, чувствовала к ней лишь одно — жалость. Глухую, тяжёлую жалость. Всё ещё предстояло ждать. Несколько часов, прежде чем симптомы начнут спадать. Несколько часов ада. Какой же жестокий, подлый человек мог решиться на это — на такое с беззащитной, тихой девушкой?       — Потерпи, Нэйм. Идём, назад в кровать. Ты замёрзнешь.       Она уже собиралась снять с себя мокрую одежду, сперва просто из-за капель воды, чтобы не намочить простыни. Но теперь поняла — причина была совсем в другом. Стоило на ней остаться лишь нескольким предметам одежды — близость, почти сливающаяся в «кожа к коже», — как кровь бурно хлынула по венам.       — Пожалуйста, П’Перт… я больше не могу…       Чем ближе они становились, тем сильнее бурлила в ней кровь, шумело в ушах, а зрение затуманивалось. Питтинан с трудом сохраняла самообладание, когда соблазнительное тело прижималось всё теснее, кожа касалась её на каждом участке. Кровь в ней клокотала, волна возбуждения, зародившаяся в животе, стремительно опускалась вниз, разгораясь до такой степени, что становилось почти больно от напряжения.       Питтинан смотрела на чуть приоткрытые губы, манящие и зовущие. Тепло исходившего от неё тела, извивающееся под её прикосновениями, делало невозможным не склониться и не коснуться этих алых губ. Прикосновение человека сверху заставило Тичу вздрогнуть всем телом. Кровь в её венах пульсировала бешено. Тёплое дыхание Питтинан проникло в её мягкий рот, усиливая жар и нарастающее напряжение. От неё едва ощутимо пахло алкоголем, а тепло тела, испаряясь, обжигало кожу. Гладкое тело прижималось всё ближе, словно вот-вот поглотит её в своём хрупком теле. Пламя желания вспыхнуло — горячее от жажды, с которой другая будто звала её прикосновения.       — Ммм...       Сладкий звук, похожий на протест, застрял в её горле, когда та, что была сверху, отстранилась.       — П’Перт, помоги мне...       Хрупкое тело умоляло гнусавым, срывающимся голосом, будто на грани слёз. Она могла лишь провести языком по губам, лежа под ней, когда та не поддалась, несмотря на её отчаянные мольбы. Жгучее желание внутри заставляло хрупкое тело двигаться легко, а бёдра — прижиматься и извиваться, находя прикосновение к телу другого человека. И, наконец, терпение Питтинан лопнуло. Чёрный бюстгальтер, скрывавший округлые груди, был снят. Полуприкрытые глаза смотрели на неё с мольбой, ожидая прикосновения. Она ждала её. Питтинан провела руками по гладкому, белому телу, замирая на груди, сжимая её бережно, с нежной настойчивостью. Тело под ней задрожало, словно от тока, пробежавшего под кожей. Её губы скользнули по тонкой шее, потом — ниже. Полные груди сами тянулись к губам, как будто искали тепла. Аромат тела становился всё слаще, насыщеннее, и всё в этом теле — как оно дрожало, как таяло в объятиях — лишь подогревало желание.       Питтинан не задержалась надолго. Порыв тела, требующего освобождения, заставил её опуститься ниже, пробираясь между ног, которые беспокойно двигались в поисках близости. Последнее, что разделяло их, было сдёрнуто — и на белых ногах больше не осталось преград. Не было времени любоваться красотой, скрытой лепестками, — потому что сама обладательница этой красоты, сбивчивым дыханием и приподнятыми бёдрами, молила её продолжить. Когда тёплый язык коснулся центра, влажного от предвкушения, стройное тело выгнулось всем своим существом.       Питтинан углубила поцелуй, мягко и уверенно исследуя, впитывая каждую каплю сладости, пока тело под ней не затрепетало от напряжения.       — Ах...       Красивые бёдра подались навстречу, жадно откликаясь на её движение. Чем сильнее девушка извивалась, тем быстрее двигался живой язык, ловко и страстно, скользя всё глубже…       Тонкая ладонь Питтинан сжимала и ласкала округлую плоть, разбрызгивая волны желания, бурлящие в телах, откликавшихся на каждое движение с пылающей страстью.       Чем сильнее становился её напор, тем сильнее была и ответная реакция. И всё не заканчивалось лишь дрожью — тело, возбужденное действием препарата, не нуждалось в отдыхе, чтобы снова вспыхнуть желанием. Милое, слегка раскрасневшееся лицо, тяжёлое дыхание, приоткрытые губы — всё в ней продолжало звать, просить прикосновений без конца. Когда всё дошло до предела, и возбуждение стало почти невыносимым, несмотря на желание быть бережной, буря внутри звала к действию. Питтинан не выдержала — снова поднялась, чтобы поцеловать эти милые губы. Тонкая ладонь медленно скользнула вниз — туда, где совсем недавно ласкал язык. Её пальцы легли на горячую плоть, аккуратно нащупывая щель, размазывая влажную, скользкую влагу, что служила безмолвным подтверждением полной готовности. И тогда Питтинан медленно ввела внутрь два тонких пальца, чувствуя, как мягкое тело охватывает их с удивительной силой.       — Ах… П’Перт…       Сжатие внутри было тугим, будто тело сопротивлялось и одновременно звало её глубже. Каждый её осторожный толчок вызывал новую волну дрожи. Пусть это длилось лишь мгновение — та, что лежала под ней, уже начала двигаться навстречу, приподнимая бёдра, взывая к ещё большему, к продолжению. Её пальцы двигались в такт с этими желаниями — мягко, но всё более ритмично, с каждым движением отвечая на зов тела, которое не могло насытиться.       Раз за разом любовная битва разгоралась на кровати вновь и вновь. И каждое мгновение — будь оно вызвано действием препарата или тем, что рвалось из самой глубины — стирало границы между «можно» и «нельзя», заслоняя разум. Всё, что было вокруг, перестало существовать — остались только они вдвоём, охваченные пламенем, которое не желало угасать.       Два обнажённых тела снова и снова тянулись друг к другу, сливаясь в жарком порыве, поглощая друг друга без остатка — будто завтра не существовало вовсе. О завтрашнем дне никто не думал. Никто не знал, как теперь жить дальше. Потому что всё, что происходило между ними этой ночью, случилось не с тем человеком и не в то время.