Глава 41.
18 августа 2025 г., 09:00
Сумерки опустились на землю под покровом тишины. Небо, хоть и красиво по-своему в этот час, хранило в себе тихую печаль, ничем не отличную от любой другой ночи.
Та же самая знакомая боль продолжала грызть её сердце с каждой секундой. Каждое воспоминание о той, что когда-то ушла, всё ещё пронзало её, стоило лишь подумать о ней. Тичила тяжело вздохнула. Её печальные глаза опустились вниз, словно она пыталась подавить тяжесть, снова навалившуюся на грудь. Её хрупкое эмоциональное состояние, никогда по-настоящему неустойчивое, теперь казалось застарелой раной, которую снова сорвали. Возможность увидеть ту, что по-прежнему владела её сердцем, приносила одновременно радость — и невыносимую муку. Знать, что та, кого она любила, живёт хорошо — вот всё, о чём она когда-либо молилась. Но в то же время, это самое чувство, всё ещё глубоко живущее в ней, стало источником боли, потому что теперь у этой любви не было пристанища. Каждое слово, которое она произнесла, чтобы оттолкнуть её, рождалось не из гордости, а из самосознания — из ясного понимания, где её место.
Так высоко над ней, недосягаемая. Совершенная во всём. Как могла такая, как она, у которой не было ничего, осмелиться затащить лебедя в грязь и заставить её валяться в том, что недостойно? Куда бы ни повела её дорога, в одном Тичила никогда не могла солгать самой себе: им с ней не суждено было идти рядом.
Её усталые глаза снова опустились на экран телефона сразу после того, как она закончила разговор. И вместе с этим в груди разлился неприятный, вязкий осадок, проникая всё глубже с каждым вдохом. Хрупкое сердце снова хотело сбежать. Но Тичила не была человеком, способным бежать от правды. Как бы больно ни было, нужно выстоять. Это всё, что ей оставалось. Пусть сама судьба вернула в её жизнь женщину, от которой когда-то пришлось отказаться, Тичила не имела права цепляться за ту, что младше.
Когда Тича позвонила и сказала, что приедет на следующей неделе продолжить работу, Тичила сразу поняла — легко не будет. С кем угодно, только не с ней. Эта странная, отстранённая боль оттого, что та, кто однажды отвернулась, снова приближается, вызывала знакомую тяжесть в груди. Сколько бы раз это ни происходило, сердце всё равно сжималось. Время нисколько не уменьшило боль.
Тичила попыталась на время вытолкнуть мысли из головы и направилась на кухню, где её младший брат спокойно елм. Высокая фигура прошла мимо, взяла пустую тарелку, положила себе горячего риса и села напротив.
Так проходили уже многие месяцы. Петай больше не позволял ей есть в одиночестве, не оставлял одну, как раньше. И она знала: брат изменился ради неё из-за любви и заботы, которую он испытывал к ней. Именно поэтому то, что Тичила собиралась сообщить брату заранее, тяжело легло на её сердце.
— На следующей неделе у нас будет гость, — тихо произнесла она.
— Кто? — Петай поднял взгляд на сестру, но её поведение, то, как она рассеянно мешала ложкой рис в тарелке, сразу насторожило его.
— Кхун Нэйм. Младшая сестра Нам. Она приезжает по рабочим вопросам. Хотя, кажется, хочет и немного отдохнуть.
— И П’Нам тоже? — резко вставил он, словно уже знал, к чему всё идёт.
Бледное, безжизненное выражение на лице сестры только подтвердило его опасения. Он был почти уверен: случится именно то, чего он боялся. Тичила могла казаться стойкой, но сердце у неё было мягкое. И Петай не хотел, чтобы та женщина снова появилась в её жизни. Кто-то с таким добрым сердцем, как у его сестры, не должен был переживать ту же боль снова, особенно из-за той же самой женщины.
Молчание Тичилы говорило громче любых слов.
— Ты действительно собираешься пустить их сюда? — раздражённо сказал он. — Разве это не слишком великодушно? Здесь полно гостиниц и курортов поблизости. Нет никакой необходимости идти им навстречу.
Раздражение в его голосе становилось всё явственнее, а звон вилки о тарелку только подчёркивал его гнев. Он злобно уставился на сестру, которая по-прежнему молчала. В её лице не было ни малейшего намёка на раздражение, даже когда он повысил голос. Тичила давно уже стала равнодушной к чужим эмоциям. Всё изменилось после того, как её сердце было окончательно разбито.
— Они приезжают по работе. Мы должны уметь отделять личное от делового, — произнесла она спокойно.
— То есть ты хочешь, чтобы я изобразил радость и поприветствовал эту женщину? — в голосе Петая зазвучало возмущение. — Ты сейчас себе врёшь. Хочешь сказать, тебе всё равно, что она приедет? Хотя когда-то ты была разбита настолько, что едва могла дышать? Конечно, конечно. Очень правдоподобно!
Он не собирался останавливаться. Слишком уж ясно было, как сильно его задела новость о возвращении женщины, которую он когда-то звал своей сестрой. Он помнил, как сестра страдала, когда та ушла. И теперь, после всего, она просто вот так возвращается? Пусть даже по делам — его это не устраивало. Он не хотел, чтобы бессердечная женщина снова появилась в жизни его сестры. Если она ушла, то пусть бы и не возвращалась. Он не хотел её видеть и тем более не хотел, чтобы она снова причинила боль Тичиле.
— Довольно. Перестань, — тихо, но твёрдо произнесла Тичила.
Она не смотрела на брата, будто виновата. А может, действительно была виновата хотя бы в том, что позволила состраданию взять верх над здравым смыслом. Она пригласила её остаться, просто потому что ей не хотелось, чтобы той было тяжело с жильём. И пожалела об этом сотни раз. Нет, тысячи. Но кто бы понял, что, несмотря на то, кому теперь принадлежало сердце той женщины, несмотря на причинённую боль — сердце Тичилы всё равно продолжало желать ей добра? Ни разу, ни на миг она по-настоящему не смогла её возненавидеть.
— Я же сказала, это только работа. Её сестра со мной связалась, не она. Нужно уметь различать — они разные люди. Нельзя смешивать всё в одну кучу. И вообще, я уже рассказывала тебе всё, разве нет? У каждого есть свои причины. Иногда жизнь просто не оставляет выбора.
— Нет. Ты просто оправдываешь её и называешь это добротой. Ладно. Если ты считаешь, что достаточно сильна, чтобы снова её увидеть и ничего не почувствовать — пожалуйста. Я уважаю твоё решение, хотя всё равно не могу тебя остановить.
Он резко взял стакан, отпил глоток и вышел из кухни, не оборачиваясь. А Тичила лишь молча провожала его взглядом, тихо вздыхая с тяжестью в груди. Она понимала: брат беспокоится. И, возможно, по-своему был прав. Но всё, чего ей хотелось в этот момент — чтобы Петай смог быть хоть немного разумнее.
***
После того разговора их бывший президент — её отец — вновь стал активно вовлекаться в дела компании. Его возвращение давно жило в сердце Тисы тихой надеждой. То, чего она так долго желала, наконец начало становиться реальностью. И пусть за её решимостью пряталась тревога, она была готова отдать всё ради этого шанса. Подойдя к дверям отцовского кабинета, Тиса замерла. Сердце билось неровно, тревога читалась на лице. Хотя она пыталась подготовиться к любому исходу, страх всё же остановил её руку в тот самый момент, когда пальцы почти коснулись двери. — Войдите, — глубокий, спокойный голос её отца донёсся изнутри. Его мягкое разрешение заставило её медленно открыть дверь. Впервые за долгое время, оказавшись лицом к лицу с отцом, Тиса почувствовала, как волнение захлестнуло сильнее, чем она была готова признать. — Ты всё ещё не спишь? — спросил отец, внимательно глядя на неё. — Я видел, как ты весь день трудилась не покладая рук. — Да. Я хотела поговорить с тобой об одном важном деле, — произнесла она. Её мягкий, тёплый голос дрожал, не поддаваясь контролю. И стоило ей встретиться взглядом с отцовскими добрыми, ласковыми глазами, как всё, что она заранее хотела сказать, вдруг показалось хрупким и растерянным под напором переполнявших её чувств. Это была не просто боязнь разочаровать. Внутри сплелось слишком много эмоций, слишком много причин, тяжёлым грузом лежавших на сердце. И, казалось, отец чувствовал всё это без слов. Он растил её с малых лет — конечно, он умел видеть её тревогу и сомнения насквозь. Он заметил её недавнюю грусть. Сначала подумал, что дело в разводе с человеком, которому когда-то доверял. Но что-то подсказывало — причина глубже. В её голосе, когда он болел, прозвучало нечто, что заставило его задуматься, хоть тогда он и не решился ничего предполагать. Нати поднялся из-за стола и медленно подошёл к дочери. Она стояла, а в глазах блестели слёзы и это потрясло его. Такая открытая боль — редкость для его старшей дочери, она почти никогда не показывала, как ей тяжело. Он бережно положил ладони ей на плечи — жест, наполненный теплом, словно говоря: «Я готов выслушать всё, что ты хочешь сказать». — Скажи мне, почему моя дочь стоит передо мной со слезами на глазах? Вместо ответа Тиса тихо взяла его за руку, подвела к дивану и помогла сесть. Хотя здоровье отца заметно улучшилось, она всё равно тревожилась за каждое его движение. Когда всё было приведено в порядок, она подняла глаза на отца — взгляд был полон мольбы, как будто без слов просил: пойми меня. — Если я в итоге разочарую тебя из-за жизни, которую выбрала, ты сможешь простить меня, папа? — наконец выговорила она. Он сразу понял, о чём речь. Красные от слёз глаза, дрожащий голос, напряжённое дыхание — всё в ней кричало о страхе потерять его понимание. Его сердце невольно смягчилось. — Почему ты думаешь, что я не смогу простить тебя? Почему считаешь, что жить так, как ты хочешь, — это что-то неправильное для меня? Ты же знаешь: ни я, ни твоя мама никогда не пытались навязать, как вам жить. — Потому что дело не только в этом. То, что я собираюсь сказать, может разочаровать тебя куда сильнее. — Тогда скажи, Нам. Скажи мне, что настолько серьёзное, что ты уже заранее решила, будто я тебя не пойму. Не делай выводов за меня, — сказал отец твёрдо. Комната погрузилась в глухую тишину. Казалось, она собирает последние силы, чтобы наконец произнести то, что так долго держала в себе. — Папа, ы помнишь, я рассказывала, что в то время, когда потеряла память, тот, кто заботился обо мне больше всех, был владелец шахты Супарамет? — Да, я помню. Ты говорила, что она талантлива. Кажется, её звали Тичила, верно? — произнёс он спокойно и задумчиво. Нати вспоминал рассказ дочери — тот, что она поделилась с ним после того, как он очнулся от болезни, приковавшей его к постели на долгие месяцы. Он помнил каждое слово. И имя женщины, которая не раз спасала его дочь… В том числе, как сказала Тиса, — даже прикрыла её собой от пули. И именно тогда в его голове что-то начало проясняться. Он чувствовал, что с того самого дня за её словами скрывается нечто большее. Но раз Тиса делилась лишь тем, чем хотела, он уважал её право на личное и никогда не настаивал. Он знал лишь то, что она позволяла знать. Она была взрослой, и он всегда уважал её выбор. — Но есть ещё кое-что, что я до конца тебе не рассказала, папа, — произнесла Тиса, замерев под спокойным, непроницаемым взглядом отца. — Тогда, когда я не помнила, кто я, каждый день, прожитый там, рядом со мной была только П’Тэ. Мы проводили так много времени вместе, что влюбились друг в друга. Нати продолжал молчать. Но в этой тишине не было осуждения — только терпеливое, полное принятия ожидание. Он просто слушал. — Пока я жила там, я была с П’Тэ как её партнёр. Но когда память вернулась, я ушла. Ушла, как будто была бессердечной, как будто предала её. — А теперь, что ты хочешь мне сказать? — мягко спросил он. — Я всё ещё люблю П’Тэ, папа. И чувствую ужасную вину за то, что сделала. Я глубоко ранила её. И если есть хоть малейшая возможность, я хочу вернуться. Хочу последовать за своим сердцем и попытаться вернуть её. Даже если не уверена, что у меня получится. И когда она, наконец, выговорилась, слёзы потекли по её щекам. В эту минуту ей хотелось только одного — чтобы отец понял и принял её. Его поддержка стала первым шагом к тому, чтобы дать надежду человеку вроде неё — тому, кто однажды оступился. — Я просто хочу, чтобы ты понял меня, папа… — прошептала она, голос дрожал от переполнявших чувств. — А почему я не должен понимать? — мягко отозвался он. — Тогда ты не хотела никого ранить. Ты даже не знала, кто ты. А теперь ты ни с кем не связана. И если, прислушавшись к своему сердцу, ты поняла, что чувства к П’Тэ не изменились, значит, нет ничего дурного в том, чтобы попытаться вернуть их. Поговори с ней, объясни всё, докажи, что по‑прежнему любишь её. А если у вас всё получится — приводи её познакомиться со мной. — Спасибо, папа… спасибо тебе большое… Тиса бросилась в объятия отца, слёзы струились по её щекам. И на этот раз она плакала сильнее, чем прежде — от облегчения, от благодарности, от долгожданного понимания. Это принятие, это родное объятие, кроме отца и сестры, была ещё одна, единственная на свете, чьих объятий ей не хватало по-настоящему. И теперь она была готова вернуться и снова найти в них приют — в объятиях той женщины, которую она любила.
