R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      В Надоре ярко светило полуденное солнце. Воздух был прохладен и свеж, как ранним утром. На заднем дворе их замка слуги приготовили множество мишеней – как самых обычных круглых, так и изображавших волков, кабанов, птиц. Ричард старательно сжимал тяжёлый мушкет, который едва умещался в руках, и пытался прицелиться.       – Терпение – кольчуга сильного, – сказал отец, придерживая за локоть. – Не спеши, Дикон. Сперва выбери цель.       Мальчик кивнул, не глядя на отца. Какую бы цель выбрать? Он не хотел стрелять по скучным кругам. Какая мишень самая сложная? Наверное, ворон – он здесь самый маленький.       Дик, не раздумывая, выстрелил. Толчок от отдачи был сильным и болезненным. Если бы отец не придерживал его, Ричард бы непременно упал. Шипя от боли в плече, мальчик посмотрел на свою цель и едва не взвыл от досады. Не попал! Пуля улетела мимо нарисованного ворона и пробила тень на дереве, что расползалась странными щупальцами.       – Ничего, – засмеялся отец. – Ты выбрал слишком сложную мишень и почти попал. Попробуй ещё раз, только выбери что-нибудь другое. Например, кабана.       – Я хочу птицу! – запротестовал Ричард.       – Тогда, – отец задумался, – что на счёт гуся? Это гордая птица. И от неё будет больше пользы, чем от ворона.       Эгмонт поправил защиту на плече Дикона и вновь помог направить оружие.       – Не спеши. Не думай, о том, что можешь промахнуться. Стреляй, когда будешь готов.       Ричард внимательно рассмотрел новую цель. Крупный серый гусь был изображён чуть правее ворона. Если рассматривать мишени как единую картину, казалось, будто гусь преследовал ворона, но гордая чёрная птица с задором летела против ветра, не обращая никакого внимания на преследователя. Ворон знал, что никто не сможет его догнать. Дик выстрелил. На сей раз он попал прямо в цель. Издав торжествующий возглас, мальчик посмотрел на отца. В серых глазах Эгмонта Окделла читались радость и искренняя гордость. Он потрепал Ричарда по волосам и начал постепенно отходить назад, не отрывая глаз от сына. Радость вдруг сменилась печалью.       – Отец! – Ричард побежал за удаляющейся фигурой, пытаясь схватить отца за руку, но не мог его догнать.       – Я ухожу, Дикон, – с грустью произнёс Эгмонт.       – Куда? Я пойду с тобой! – прокричал мальчик.       – Тебе нельзя со мной, – покачал головой отец. – Прости меня. Прости.       Почему отец уходит? За что он просит прощения?       – Я хочу с тобой! – снова закричал Ричард. – Не бросай меня.       – Прости, – вздохнул отец перед тем, как исчезнуть.       Юный Окделл остался один посреди двора. Мишени исчезли. Яркое полуденное солнце сменилось тяжёлыми багрово-серыми тучами и ледяным ветром. Ричард быстрее побежал вперёд, с надрывом зовя отца. Тот не откликался.       – Не плачь, – услышал он мертвенно-холодный голос матери. – Ты больше не посмеешь плакать.       Мальчик обернулся на голос. Он оказался в полупустой зале замка. Мирабелла Окделл, облачённая в серое платье, стояла спиной к сыну подле огромного странного ложа. Ричард подошёл ближе, чтобы рассмотреть, что лежит на столе. Сердце сжалось от недоброго предчувствия.       Он увидел отца. Казалось, герцог Окделл просто спит, но Дикон понимал: отец мёртв.       – Ты отомстишь, – тихо сказала матушка.       Её слова прозвучали не как просьба или обещание. Это был приказ.              ***       – Вам несказанно повезло, юноша, что меня задержали дела во дворце, и я, по стечению обстоятельств, оказался рядом, когда те достойные мужи со Двора Висельников решили прервать великий род Окделлов. – Ворон вальяжно сидел в кресле неподалёку от кровати Ричарда, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, и с неодобрением смотрел на своего оруженосца. – Какого Змея вы шатались по городу, который толком не знаете? Почему не поехали на Соро?       Прошло четыре дня с тех пор, как Рокэ Алва притащил едва живого, истекающего кровью Ричарда в особняк. Рана оказалась серьёзной, но не смертельно опасной. Нападавший бил неумело, да к тому же левой рукой и не задел важные органы. Дик мог умереть там от потери крови, но после того как врач зашил и обработал рану, жизни Повелителя Скал уже ничего не угрожало.       – Вы молоды и здоровы, а потому быстро поправитесь. Сейчас необходимо соблюдать постельный режим, избегать нагрузок, чтобы рана не открылась, и надлежаще питаться, дабы восстановить тело и дух, – наставительно сказал господин Карментис, едва юноша пришёл в себя.       Эр Рокэ, в свою очередь, авторитетно добавил, что если Дик вздумает покинуть постель до того, как ему это официально разрешат, то больше не выйдет за пределы особняка без сопровождения лично Вороном. Подобная перспектива совсем не прельщала, а потому Ричард послушно лежал в кровати и ел всё, что ему приносили слуги. Говоря откровенно, у него пока что и не было сил на что-то ещё.       К сожалению, тот факт, что он едва не умер, не освобождал от общества эра хотя бы на период восстановления. Алва ежедневно приходил в комнату оруженосца, усаживался в единственное кресло и проводил по нескольку часов подле Ричарда. Подобное поведение раздражало. Само по себе присутствие Ворона рядом не сильно беспокоило, хоть и не было приятным. Тот сидел тихо, разговоров не заводил, не насмехался, обычно читал какую-нибудь книгу. Порой Дик и вовсе забывал, что в комнате ещё есть кто-то, кроме него.       Раздражало другое: Ричард не мог понять, зачем эру всё это. Вряд ли тот полагал, что оруженосец сбежит – куда ему сейчас?! Беспокоился за здоровье Окделла? В это не верилось от слова совсем. Способен ли Ворон переживать о других людях? Впрочем, даже при этом маловероятном обстоятельстве сидеть часами здесь, пока Дикон не уснёт, было лишним. Возможно, Алве скучно, и даже столь незначительная компания скрашивает его одиночество? Уж лучше бы пошёл в ближайший трактир и напивался там, найдя более весёлое общество. Или посетил бы её величество. От последней мысли Дик почувствовал себя ужасным подлецом.       – Вы недостаточно ответственно подходите к нашим урокам? Сколько раз я должен повторять, что нельзя поворачиваться спиной к противнику? – продолжал каркать Ворон.       Да, обычно эр сидел молча и что-то читал. Но сегодня, стоило Ричарду почувствовать себя чуть лучше, не затыкался. Алва критиковал оруженосца за то, что тот "в одиночестве шатался по безлюдным местам", "не уведомил, куда уходит", а ещё – "позволил себя ранить". Последнее юношу возмущало: разве его вина, что на него напали? Было не так уж поздно, да и завернул он в "безлюдное место" только на пути в особняк. Если бы Дикон, всё-таки, отправился в "Острую шпору", ничего подобного не случилось бы.       "Нельзя поворачиваться спиной к противнику" – да знает он! Но попробуй не повернуться, когда нападают с разных сторон. Между прочим, он победил и убил троих.       – "И был бы убит там же, не приди Рокэ Алва на помощь..." – напомнил голос совести.       Стало неприятно, но это правда. Маршал действительно спас Ричарду жизнь.       – Повелитель Скал едва не погиб от рук отребья со Двора Висельников. Подумать только! Встанете на ноги, будете тренироваться усерднее.       – Эр Рокэ, – вздохнул Ричард.       – Монсеньор.       – Монсеньор, – процедил юноша, подавляя злость. – Спасибо. Я бы умер, если бы не вы...       Ричард и не думал, что когда-нибудь придётся благодарить Ворона. Но Человек Чести не может быть мелочным настолько, чтобы не выразить признательность тому, кто спас его жизнь. Даже если спаситель – редкостный мерзавец.       Алва внимательно посмотрел на него и усмехнулся.       – Довольно интересный способ заставить меня заткнуться, юноша. Но, смею разочаровать вас, ничего не выйдет.       Вот же тварь закатная!       – Монсеньор! Я не пытался...       – Я знаю… – неожиданно тихо перебил мужчина. – Не стоит благодарности. С моей стороны было бы глупо таким образом потерять оруженосца, который, к тому же, едва приступил к службе. Я дал клятву оберегать вас.       Разумеется. Первому маршалу Талига не нужно чьё-либо "спасибо". То, что он спас Ричарда, было случайностью. Юноша, однако, всё равно чувствовал себя обязанным отблагодарить. Вот только этого не достаточно.       Дикон чувствовал, что этим спасением теперь был привязан к Ворону даже крепче, чем клятвой. И не будет ему свободы до тех пор, пока Ричард Окделл не вернёт долг.       – Что ж, – Алва поднялся с кресла, – кажется, вы стали приходить в себя, а посему моё присутствие уже не требуется. Не смею более заставлять вас терпеть своё общество.       Дикон удивлённо посмотрел на маршала. Он, правда, сидел здесь, чтобы следить за состоянием оруженосца? Но зачем?       Ворон ещё немного постоял, затем бросил: "Отдыхайте" – и покинул комнату.       Оставшись в одиночестве, Ричард вздохнул. Всё-таки ход мыслей эра понять невозможно...              ***       Закатные твари, как же скучно ему было!       Как и обещал господин Карментис, Ричард быстро шёл на поправку. Тем не менее покидать особняк ему категорически запрещалось. Каждый день к нему приходил врач, осматривал рану, менял повязку, довольно кивая, повторял, что совсем скоро герцог Окделл сможет вернуться к прежней жизни, и оставлял его отдыхать.       Сколько конкретно ему ещё нужно отдыхать и когда он сможет вернуться к прежней жизни, никто не уточнял. Дикон и представить не мог, что будет скучать по утренним тренировкам, но сейчас, как никогда, хотелось взять шпагу и занять боевую стойку – это всяко лучше, чем маяться в четырёх стенах. Но фехтование было под строжайшим запретом.       Порой приходили письма от Наля. Как он узнал о том, что Ричард едва не погиб, оставалось секретом, но письма Дикон читал с охотой. Это было хоть каким-то развлечением. Кузен не расспрашивал, что конкретно случилось, но заботливо справлялся о здоровье Окделла, а также рассказывал о своей жизни.       Писем от эра Августа не приходило. Это и понятно – не станет кансилльер что-то отправлять в дом Алвы.       Иногда к нему приходила та добрая служанка – всегда с подносом, полным еды. Ричард узнал её имя: Кончита. Она была главной на кухне. Женщина напоминала старушку Энн – такая же заботливая, улыбчивая и добрая. Также пристально следила, чтобы "бедный мальчик" хорошо питался и сетовала на то, какой же он худой. Ей бы Реджинальда подсунуть – вот счастье было бы!       Ричард так и не написал в Надор. Сначала боялся получить в ответ полное гнева и разочарования письмо от матери. Потом не знал, как описать Айрис всё, что с ним произошло. Да и времени не хватало. Сейчас же времени полно, а вот слов так и не находилось.       С чего начать письмо? С того, что уже во второй раз Дикон стал затворником и не покидает особняка из-за раны? С короткого, но восхитительного знакомства с Катариной Ариго? С грязных слухов о нём и Вороне? Ну уж нет! Вот об этом никто в Надоре не узнает.       Ричард испытывал вину за то, что не пишет сестре, которая совершенно точно ждёт хоть малейшей весточки, но никак не мог заставить себя взять перо.       Ему часто снился Надор – такой, каким он был до смерти отца. Детские игры с Айрис, звуки музыки, сказки у огня от Энн, то, как отец учил стрелять... Расплывчатые образы смешивались между собой, и на утро Ричард не мог вспомнить, что именно увидел в очередном сне. Но горькое сожаление оставалось при пробуждении неизменно.       Чтобы хоть немного развлечь себя, Ричард покидал пределы комнаты и бродил по особняку. Впервые он это сделал, случайно заметив, как Рокэ верхом на своём мориске выезжает со двора.       Тогда Дикон ещё немного походил кругами по опостылевшей комнате, потом решил, что ни у кого не возникнет вопросов, если он посетит конюшню. Баловник встретил хозяина с неким испугом, но убедившись, что никто не собирается его седлать, благосклонно принял угощение и даже позволил себя погладить. Соро же выказал смесь радости и обиды. Мориск ждал, когда же можно отправиться в путь. Дик едва не послал в Закат все запреты и не забрался на коня. Ему тоже хотелось вырваться отсюда.       Планам помешал Пако, который просто встал неподалёку, ничего не сказал, но всем своим видом дал понять, что следит за юношей – и если тот решит сглупить, то будет незамедлительно остановлен. Кэналлиец не отходил до тех пор, пока Дик не покинул конюшню.       Вернувшись в стены дома и поняв, что Ворона до сих пор нет, Ричард решил прогуляться по залам. Святой Алан, на какие только глупости может натолкнуть скука? Дикон заглядывал в открытые комнаты, рассматривал картины с морскими пейзажами. Где-то море было спокойным, манящим окунуться в свои воды. Где-то, наоборот, волны с пеной вздымались от яростного ветра, грозя похоронить под собой всё, что попадёт под удар стихии.       Тогда Алва вернулся неожиданно, так и застав юношу за просмотром очередного шедевра живописи, о чём не преминул пошутить. Ричард нервно дёрнулся, скомкано поприветствовал герцога и поспешил ретироваться обратно, проклиная и Ворона, и себя самого. Повторить свой подвиг он решился только спустя два дня, когда вновь увидел покидающего особняк Рокэ.       На его удачу, Ворон стал довольно часто отлучаться, а потому можно было не отсиживаться у себя.       Впрочем, Ричард довольно быстро осмотрел все залы и опять стало нечем себя занять. Выручил Хуан, который без лишних слов проводил господина оруженосца в громадную библиотеку. Коллекция, собранная отцом Ворона и, по словам домоправителя, часто пополнявшаяся самим Вороном, была великолепна. Юноша зачитывался трудами Дидериха, находил истории времён Великой Талигойи и Старой Гальтары, изучал подвиги великих полководцев прошлого и, казалось, попадал в другой мир, другое время – порой более жестокое и страшное, а порой более справедливое и правильное.       Сегодня Ворон особняк не покидал. Ричард долго караулил у окна, но так и не увидел удаляющуюся спину маршала верхом на мориске.       Когда принесли обед, Дик, задушив гордость и напустив как можно более невозмутимый вид, поинтересовался, где сейчас монсеньор, надеясь, что просто не заметил, как Алва уехал.       Мальчишка-слуга развеял последние надежды – соберано сидел в своём кабинете и куда-либо уходить не намеревался.       Ричард пожалел, что не прихватил вчера какую-нибудь книгу из библиотеки. Почему-то боялся, что покажется вором, если так поступит. Как же глупо… Прошло почти два месяца. Он должен был привыкнуть за это время и к дому, и к его обитателям. Даже к Ворону. Общался же с ним Ричард как-то до этого. Отчего же сейчас столь старательно избегает его? Вот почему он сегодня сам себя заточил в комнате? Разве кто-то хоть раз посмотрел на него как-то не так?       Дикон разозлился сам на себя и решил-таки выйти. Пусть хотя бы вечер будет не таким скучным и... одиноким.              Уже стемнело, коридоры освещались лишь свечами. Слуг практически не было видно – только несколько горничных, которые, по всей видимости, заканчивали зажигать свечи. Когда Ричард уже заворачивал в сторону библиотеки, послышался звон, переходящий в надрывную мелодию. Какой необычный звук... Когда ещё отец был жив, в их замке часто можно было услышать лютню. В Олларии он слышал и игру придворного оркестра, и песни на площадях. Но та мелодия, что звучала сейчас, не походила ни на что. Дик мог поклясться, что никогда не слышал этого инструмента, но музыка вызывала тёплое чувство, будто он узнаёт что-то очень близкое и родное. И вместе с тем рвущее душу. Ему казалось, что инструмент плачет о невыносимой утрате, как живой человек.       Ричард  осторожно пошёл на звук. Эту часть дома он проходил пару раз мимо, но ничего интересного не заприметил – обычный не особенно длинный коридор с несколькими комнатами. Одна из них была приоткрыта. Именно оттуда шла музыка. Ричард раскрыл дверь шире… и обнаружил своего эра.       Комната была освещена лишь огнём камина, у которого – прямо на полу – сидел Рокэ в чёрной расстёгнутой рубахе, держа в руках какой-то странной формы инструмент. Синие глаза задумчиво следили за потрескивающим пламенем, а длинные пальцы неспешно перебирали струны. Рядом с герцогом стояли три бутылки вина и бокал. Ещё две, чуть откатившись, валялись в стороне.       Дик уже намеревался развернуться и уйти, как вдруг Алва повернул голову и столкнулся с ним глазами. И так и смотрел, не отрываясь, пока Ричард не моргнул и не пробормотал, изрядно смутившись:       – Прошу прощения, мон...       – Заходи, – тихо пригласил Рокэ.       Не задумываясь о том, что он сейчас делает, Ричард вошёл внутрь.       – Садись, – герцог указал на место рядом с собой.       Алва не впервые обращался к нему на "ты", но каждый раз слышать это было непривычно.       – Подожди, сначала возьми себе бокал. Там, на столе.       Ричард послушно взял со стола один из бокалов, а затем уселся на пол рядом с Рокэ. И налил герцогу вино.       – Себе тоже.       И себе тоже. Маршал кивнул, но пить не спешил. Его пальцы, не отрываясь, перебирали струны чудно́го инструмента.       – Это гитара, – сказал Алва. – Инструмент, который придумали мои предки-мориски. Многие считают, что она издаёт слишком порывистые и грубые звуки, но, знаете ли, души в ней поболе, чем во всех лютнях и мандолах мира. Как считаете?       Дик неопределённо качнул головой. Он никак не считал, но сама музыка ему нравилась.       Рокэ какое-то время молча продолжал наигрывать печальную мелодию, затем прервался, залпом выпил своё вино и вновь заиграл. Ричард уже по привычке наполнил его бокал, внимательно вслушиваясь в музыку.       Синие глаза пристально смотрели на Дикона, пока тот не сделал первый глоток. Вино было тёмным и крепким. Похоже на  "Чёрную кровь", но отдаёт горечью.       Рокэ запел:       – Сохнет трава, задохнулись глухие трубы,              Клятвы слова против воли прошепчут губы...              Мне не дано – знать, что сказало мне "Прими!"...              Злое, как кровь вино, любит играть с людьми…                     Но как же мог я поступить иначе?              Хоть, впрочем, ясно мне действительно одно:              Вы ненавидите меня – до плача,              И мне от этого смешно…              – Как вы себя чувствуете? – маршал неожиданно прервал пение.       Ричард удивился вопросу, не сразу сообразив, что Рокэ спрашивал про рану.       – Всё хорошо, монсеньор.       Алва усмехнулся и покачал головой.       – Судя по тому, как вы бегали от меня все эти дни, совсем скоро сможете вернуться к нашим урокам.       – Я не... не бегал! – возмутился юноша, с досадой подмечая, что начал пьянеть.       – Бегали. Как молодой невоспитанный кабанчик, попавший на двор охотника. Вы сейчас пытаетесь держать хорошую мину при плохой игре, – Рокэ вновь запел:              – Ваши глаза так сверкают желаньем мести,              Против и за: ваша Честь и моё бесчестье,              Как же давно размотали боги эту нить!              Только вино одно это велит забыть...              Мелодия снова прервалась. Рокэ вновь потянулся за бокалом. В комнате стало темнее и холоднее – пламя в камине начало угасать. Ричард поднялся и, слегка пошатываясь, закинул пару дров.       – О чём вы говорили с Августом Штанцлером? – спросил Ворон.       Меньше всего Дикон ожидал услышать этот вопрос сейча́с.       О чём он говорил с кансилльером? И как теперь вспомнить всё, что ему говорили? Эр Август велел держаться подальше от пьяного Ворона и не делать глупостей. Прямо сейчас Ричард делал и то, и другое.       – Эр Агу... Август волновался о моём благополучии.       – Не сомневаюсь, – иронично усмехнулся Алва, – что благополучие Надежды всех Людей Чести весьма беспокоит кансилльера. Он не давал покоя мне, когда пытался пронюхать, куда же вы пропали. Какая трогательная забота... Хотя не выкинь он вас за порог одного, вы смогли бы добраться до дома в сохранности.       – Эр Август не виноват в том, что произошло!       – Нет, виноваты вы, – Ворон сверкнул глазами. – В том, что покинули дом не верхом на Соро. В том, что шатались по малознакомому городу в одиночку…       Дикон хотел оправдаться, но понимал, что маршал прав. Вот только вспыхнувшей злости сие понимание не убавляло. С первого дня в этом особняке в герцоге Окделле копились ярость, досада и обида. Он злился, когда падал, пропуская удары на тренировках; когда был вынужден тенью ходить за маршалом – и, как выяснилось, тем самым порождать отвратительные слухи; когда не мог покинуть кабинет этой закатной твари, подливая вино и выслушивая лишь Леворукому понятные рассуждения; когда надевал чёрно-синие одежды; когда получал унизительные подачки; когда воровато оглядывался, покидая комнату. Дикон злился также от того, что по собственной глупости оказался связан с подонком и что подонок – будто само мироздание решило посмеяться – спас ему жизнь.       Но больше всего он злился, когда Ворон говорил с ним. Алва из раза в раз колол в самые уязвимые места, очень точно подмечая их. Будто их поединки никогда не заканчивались на фехтовальном дворе. И Ричард всегда проигрывал. И всегда, стиснув зубы, молчал и повторял про себя: "Терпение – кольчуга сильного".       То ли запасы терпения иссякли, то ли вино ударило в голову, но Дикон выпалил:       – Мы говорили о том, насколько вы омерзительный человек, монсеньор! – и тут же испугался.       Святой Алан, ну кто его за язык тянул? Сколько ещё глупостей совершит герцог Окделл прежде, чем, наконец, будет убит? Не особенно важно, что Ворон сделает с ним, но если из-за его выходки пострадает эр Август?       Но Алва только захохотал, запрокинув голову. Каркающий хохот не прекращался долго. Дикон со злостью смотрел на своего эра, поняв, что того ни капли не задел его выпад.       Ну и пусть – зато Ричарду стало чуть легче.       Рокэ вновь задел струны и продолжил мелодию:       – Когда б на то случилась ваша воля,              Гореть бы, верно, мне на медленном огне...              Вы ненавидите меня – до боли,              И это весело вдвойне…              – Думаю, старику было отрадно, наконец, выговориться, – кэналлиец опять прервал песню. – Я прекрасно знаю, что́ Штанцлер думает обо мне. И он знает об этом. И он никогда не выскажет мне всё в лицо – ведь в таком случае услышит, что о нём думаю я сам. Уж поверьте, он обо мне имеет куда более лестное мнение. Совсем другое дело – вы, герцог Окделл. Есть ли во всём Талиге другой человек, который будет иметь большее право ненавидеть меня? Вы оказали уважаемому кансилльеру огромную услугу, выслушав хотя бы часть того, что накопилось в его душе. Однако, вы, юноша, столь мягко сейчас отозвались обо мне, что я могу невольно заподозрить вас в симпатии. Если это не так, то, прошу, выражайтесь жёстче. "Омерзительный человек" – да это почти комплимент.       Верно, Ворону безразлично всё, что говорит – и уж тем более думает – о нём оруженосец. Ричард допил крепкое вино и вновь наполнил бокал. И снова отпил.       К чему пытаться сдерживать себя и соблюдать приличия? От этих потуг только самому хуже становилось. Маршал и бровью не поведёт, даже если Дик пошлёт его в Закат. Значит, он будет говорить всё, что думает. И пусть Алва смеётся – зато задышится легче. Жаль, сейчас от вина заплетается язык, а не то Ричард бы ещё "комплиментов" добавил.       А Рокэ продолжил петь:       – Стынет окно, а в Закате играет солнце,              Пейте вино, пойте песни, пока поётся,              Просто в камин бросьте ещё немного дров,              Вы, как и я, один – в общем, сюжет не нов.              – Я дам вам один совет, – пальцы Рокэ скользили по струнам, медленно выводя финальные аккорды. – Хотя бы иногда задавайте себе неудобные вопросы о поступках тех, кому, как вы думаете, можете доверять.       Ричард с непониманием посмотрел на эра, но тот отвернулся к огню.       – Вы столь близки, и это так опасно,              Но разум, верно, утонул в "Дурной крови".              Вы ненавидите меня так страстно…              На последних словах Рокэ перешёл на кэналлийский и Ричард не понял, чем же завершалась песня.       – Эр Рокэ, что это за песня? – нарушая повисшее молчание, спросил юноша.       – Её сочинил один узник Багерлее.       Почему-то от этого ответа стало неприятно. Сквозь весь текст сквозила насмешка, а вместе с ней – странная тоска. Мелодия имела довольно быстрый и даже задорный темп, но звучала будто рыдание… Ничего даже близко похожего Дикон никогда не слышал.       – Вам понравилось? – поинтересовался Рокэ.       – Хорошая песня, – кивнул Ричард. – Если бы вы ещё не говорили, пока пели...       Ворон снова рассмеялся. Более весело, заметил Дик. Хотя тут он, скорее всего, придумывает себе что-то. Всё же это вино слишком крепкое.       – Ну что ж, не хотите, чтобы я отвлекался на разговоры, не буду, – длинные пальцы ударили по струнам.       На сей раз гитара зазвучала более радостной мелодией.              ***       Ричард Окделл полностью оправился. От раны, полученной от ножа убийцы в переходе между аббатством Святой Октавии и аббатством Святого Франциска, остался в напоминание шрам. Периодически это место поднывало – особенно, когда Дик засиживался в библиотеке. Тем не менее, юноша был уверен, что готов вернуться в прежний темп жизни. Но врач и Алва, видимо, считали иначе: ему всё так же запрещалось покидать особняк, тренироваться и даже выполнять те малые обязанности, что у него были.       От скуки Дикон готов был выть и лезть на стену. Когда он навещал Соро, тот нетерпеливо фырчал и бил копытом, призывая всадника уже наконец-то выздороветь и отправиться на какую-нибудь прогулку.       – Я не виноват, – оправдывался Ричард. – Меня самого не выпускают.       Мориск, видимо, считал это обычными отговорками и капризно отворачивался. От угощений, однако, не отказывался.       А вот с Баловником творилось что-то совсем неладное: он больше не пугался, но, когда Дикон заходил в конюшню, надорский иноходец совсем не обращал на него внимания. Сначала герцог Окделл думал, что конь обижается на то, что его променяли на Соро, но потом понял – Баловник перестал его узнавать.       Ричард спросил Пако, в чём может быть дело. Кэналлиец со вздохом объяснил, что порой животное может потерять рассудок из-за особенно сильных переживаний, и посоветовал ждать, когда конь придёт в себя. Какие сильные переживания были у Баловника, Дик не представлял. Разве что, столь долгое время вдали от родных краёв. А может, иноходцу так не нравится именно в особняке? До недавнего времени Ричард разделял эти чувства. Сейчас же...       Дикон перестал шарахаться от эра и спокойно ходил по дому, когда вздумается. Он уже не проверял, в особняке ли Алва или ушёл, не боялся с ним столкнуться. Прежнее поведение казалось глупым. Ворону не было до него никакого дела – так зачем тогда скрываться?       Библиотека стала местом, где Ричарда можно было найти чаще всего, но никто его не беспокоил – только Хуан, приносивший редкие записки от Наля, и мальчишка-слуга, зовущий, когда приносили еду.       Дикон поначалу был доволен таким положением, но потом скука опять запустила в него свои щупальца. Хотелось скорее выйти за пределы особняка и прогуляться по городу, встретиться с кузеном и познакомиться с его друзьями. Наль в своих записках обещал представить его, как только они увидятся. Ричард даже был готов пойти в "Острую шпору" и делать ставки на тех самых петухов. Как же хотелось общения!       "…Обнажённая беременная женщина стремительно и гордо шагала мимо любопытных зевак. За ней следовали несколько десятков человек. Она остановилась у плиты, на которой был выбит знак Ветров – лишь тогда в ней узнали Беатрису. Её глаза горели исступлённым огнём..."       Не став дочитывать страницу, Ричард отложил книгу и потёр глаза.       Историю Беатрисы Борраска он читал далеко не в первый раз, а потому ни малейшего интереса не испытывал. Юноша решил взять хорошо знакомую историю, поскольку голова уже гудела от изучения тактик, применённых во время Двадцатилетней войны, а труды великого Дидериха лишь разгоняли скуку. К сожалению, трагедия легендарной эории также не вызывала прежнего сочувствия. Нужно пройтись.              Не задумываясь, куда именно он направляется, мысленно повторяя строчки из последних прочитанных стихов, Дик подошёл к кухне. В Надоре он часто забегал на кухню вместе с Айрис, чтобы утащить что-нибудь, или найти Энн и упросить ту рассказать очередную сказку. Из приоткрытых дверей разносились звуки смеха и сладкий тёплый аромат. Ни секунды не раздумывая, юноша распахнул дверь и вошёл внутрь.       Смех оборвался. За столом сидели Кончита, женщина лет тридцати, две совсем молоденькие девушки – одна, с глазами цвета шадди, была очень хорошенькой – и знакомый мальчишка. Они перебирали крупные тёмно-красные ягоды и что-то весело обсуждали, но прекратили, стоило увидеть Ричарда. Все пятеро вытаращились на него. Юноша почувствовал неловкость. Оруженосцу не запрещалось заходить на кухню, но его явно тут не ждали.       – Господин Окделл! – Кончита быстро пришла в себя. – Вы что-то хотели?       Дикон покачал головой и замялся. Самым правильным было бы сказать, что он зашёл случайно, и уйти. Но уходить не хотелось.       – Проходите! – Кончита улыбнулась и приглашающе замахала руками. – Присаживайтесь. Я сейчас вам что-нибудь вкусное принесу.       Какая же замечательная женщина! Ричард с признательностью посмотрел на неё и сел за стол. Рядом с мальчишкой-слугой. Тот совсем не ждал соседства с герцогом Окделлом и неловко заёрзал на деревянной скамейке.       – А мы тут, вот, варенье из вишни делаем. И ещё на пирог останется. К ужину, – поделилась Кончита, поставив перед Ричардом большую тарелку.       Юноша глупо уставился на тёмное печенье в форме цветов.       – Спасибо…       Скорее, по привычке, он взял одно и надкусил. Вообще-то есть ему не хотелось. Особенно под прицелом стольких глаз. Видимо, поняв смущение Дикона, Кончита возобновила разговор.       – Мэри, – обратилась она к той служанке, которая была старше других, – что дальше-то было?       Женщина немного замялась, но продолжила:       – Нуу... Я уж совсем измаялась, пока искала юбку дочки, а тут захожу на псарню и что вижу? На псе красуется цветастая юбка! Сын решил над сестрёнкой подшутить. Ох, и огрела я его!       Ричард не сдержал смешка, вспомнив штаны Арамоны. Удивлённые взгляды вновь устремились на него.       – Прошу прощения, – смутился юноша… и не удержал себя, чтобы не поделиться той историей из Лаик.       По кухне разносился смех. Случай со штанами Арамоны не оставил никого равнодушным. Повисшее в воздухе напряжение постепенно растворялось.  Ричард не мог остановиться и переходил от одной истории к другой, вознося благодарности графу Медузе за то, что теперь мог рассказывать о его проделках. Кончита, смеясь, ругала Арамону на чём свет стоит, когда Ричард упомянул Старую галерею. Мэри старалась смеяться не слишком громко. Молоденькие девушки скромно хихикали. Мальчишка-слуга заливался хохотом, смущался этого, потом не сдерживался и продолжал громко хохотать.       Матушка никогда не одобряла слишком близкого общения со слугами – герцогу Надора не под стать на равных говорить с прислугой. Но герцогиня Мирабелла могла проводить время в молитвах, закрывшись в четырёх стенах, Ричард же уже изнывал от одиночества и тоски и даже общество слуг в доме Ворона стало отрадой. Сам не заметив как, Дик принялся помогать перебирать вишни. Если кто и удивился, то виду не подал.       Наперебой слуги рассказывали забавные истории из своей жизни. Ричард слушал, смеялся, закидывал вишни в рот, когда работа была закончена – Кончита прямо перед носом поставила ещё одну тарелку – и встречался взглядами с той хорошенькой девушкой с глазами цвета шадди. Служанка краснела, отворачивалась, а потом опять украдкой смотрела на оруженосца. Дик совершенно не заметил, как пролетело время.       – Герцог Окделл! – влетевший на кухню Хуан испортил всё веселье. – Вас ищет соберано! Скорее, идёмте!       Кэналлиец был весь покрасневший, запыхавшийся, вопреки обычной строгой лощёности. С досадой вздохнув, Дикон направился в кабинет Ворона. И почему он понадобился ему именно сейчас? Не вчера, не утром, а вот именно в тот момент, когда ему было так хорошо!              Не скрывая своего недовольства, Ричард без стука зашёл в кабинет.       – Монсеньор.       – Юноша, – Алва тоже был весьма недоволен, – вас искали по всему дому! В комнате, в библиотеке, на конюшне. Уже думали, что вы либо умудрились сбежать, либо вас выходцы утащили! А вы превесело проводите время на кухне! Да, Окделлы умеют удивлять...       – Вы хотели меня видеть, – прервал эра Дик.       – Хотел. Вижу, вы уже достаточно оправились, чтобы меня сопровождать.       Куда маршал собрался поздним вечером? Неужели он неожиданно понадобился королю?       – "Или королеве", – с некоторой ревностью добавил Ричард.       В любом случае, зачем Рокэ он-то сдался?       – У вас десять минут на сборы, – само собой, Алва не стал что-либо объяснять.