R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      – Рокэ, – обычно спокойный и молчаливый генерал от артиллерии Курт Вейзель бросился в бой, – пора заканчивать с этой шуткой! Осёл своё получил...       – А вот перевязь с него надо снять к кошачьей матери, – весело добавил Савиньяк. – Пусть походит в полковниках, полезно…       – Нет, господа, – голос Рокэ оставался совершенно спокойным и даже скучающим, – я не шутил, такими вещами не шутят. Оскар Феншо умрёт, это лучшее, что он может сделать.       – Но он же совсем мальчишка! – Вейзель не мог поверить собственным ушам.       – Что ж, значит, ему повезёт умереть молодым, я могу ему лишь позавидовать, мне это не удалось!       – Я согласен, что молодой Феншо виноват...       – "Да, виноват..." – равнодушно думал Ричард.       История вышла простой и понятной до отвращения: Оскар Феншо, нарушив прямой приказ Проэмперадора и захватив с собой триста человек, покинул лагерь, чтобы ударить по врагу. Бириссцы делали вид, что их десятка три, но на деле за армией шло в двадцать раз больше. Они хотели выманить талигойский отряд и застать врасплох – и это у них получилось. Однако увлёкшись охотой за Феншо, "барсы" не заметили увязавшихся следом адуанов и крупного лохматого пса...       В результате бириссцам ударили в спину, когда те меньше всего этого ожидали. В стремительной и беспощадной резне было убито более пяти сотен "барсов". Ещё шестьдесят три угодило в плен. У талигойцев погибло тридцать два человека, и сорок девять, включая генерала Хорхе Дьегаррона, получили раны. Это была очевидная, хоть и незначительная победа. Армия торжествовала, а Оскар Феншо готовился расплатиться жизнью за свою выходку.       Вейзель и Савиньяк пытались убедить Ворона отказаться от своего решения, не верили в то, что Алва серьёзен. Им помогал Бонифаций – очень недовольный тем, что его не разбудили и не взяли с собой "узреть, как вразумляют забывших Создателя разбойников" – напоминая маршалу, сколько раз он сам нарушал приказы.       Ричард молча стоял, отчётливо осознавая: любые слова напрасны. Оскара расстреляют.       В тот момент, когда он, цепляясь за ветки куста, на глазах у всех извергал из себя внутренности, холодная тревога и липкая паника ушли, оставив место лишь для безразличной пустоты. Дикон знал, что всё именно так и закончится. Знал, когда в последний раз разговаривал с Оскаром. Знал, когда проснулся от голоса Клауса. Знал, когда вёл Моро через заросли. Знал, когда провинившийся Оскар подъехал к маршалу на обратной дороге, чтобы что-то сказать, а вместо этого услышал свой приговор. Сказанный тихо и безжалостно...       – Росио, – а вот Эмиль молчать не мог, – нельзя же так… Ты же сам всё затеял. Раззадорил этого дурака, встал у этого клятого оврага, ты ведь знал, что он в него сунется… Ты сделал из Феншо… сделал…       – Подсадного поросёнка, – равнодушно и устало кивнул Рокэ. – Да-да, сделал... Сделал и поймал, кого хотел. Ну и что?       – Это бесчестно, – вздохнул Вейзель. – Самому подтолкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказывать.       Бессмысленные увещевания продолжались уже довольно долго и, по всей видимости, начинали выводить Ворона из себя.       – Генерал Вейзель! Генерал Савиньяк! – Голос маршала резал как сталь. – Разговоры о чести и прочей дури оставьте для других мест. Я делаю то, что считаю нужным, а вы то – что велю я! Мы на войне! И я выиграю эту войну, к вящему разочарованию талигойских радетелей и гайифских торгашей.       "Я делаю то, что считаю нужным, а вы то – что велю я!" – неприятные слова, обидные. От такого пропадает любое желание говорить дальше. А уж тон Ворона...       Ричард вдруг вспомнил, как похожим тоном говорил с Налем. В отличие от его кузена, Эмиль не отпрянул, не вздрогнул, но посмотрел на Рокэ так, будто тот залепил ему пощёчину.       – Поступайте как хотите, – махнул рукой Вейзель. – С вами невозможно спорить.       – Так не спорьте. При казни, к слову сказать, можете не присутствовать. – Святой Алан, может ли человеческий голос быть ещё более равнодушным?       – Нет, Рокэ. Я сказал вам всё, что думал, но я только генерал, а вы – Первый маршал и Проэмперадор. Не нужно показывать армии, что между нами существуют разногласия, а я всё ещё жив.       – Я могу лишь повторить слова барона, – тихо сказал Савиньяк. – Ты поступаешь мерзко, но ты побеждаешь, а эта война, сдаётся мне, будет самой мерзкой в моей жизни.       Рокэ отвернулся от уходящих генералов и посмотрел на Ричарда. С вызовом, будто ждал, что и оруженосец начнёт уговаривать и спорить. Но ни от уговоров, ни от споров проку никакого. Зачем воздух зря сотрясать?       – Юноша, вам стоит отдохнуть. Или, если хотите, можете навестить генерала Феншо. Кажется, вы стали с ним друзьями.       Нет, не стали. Они не успели стать друзьями. А теперь и не успеют. Но Ричард сейчас же отправится к Оскару, потому что только это будет правильным.              ***       – Я не ожидал, что ты придёшь, Ричард, – Оскар попытался изобразить улыбку. – Но я рад тебя увидеть. Выпьешь чего-нибудь?       Дикон ничего не ответил, но Феншо всё равно потянулся к стакану. Похоже, у него дрожали руки – либо он просто неудачно взял – но стакан покатился по походному столику и свалился на земляной пол. Не разбился, но поднимать его не стали.       – Паршивое стекло, – покачал головой осуждённый, взяв другой стакан, – но вино неплохое. Для похорон сойдёт.       – Прости меня… – едва слышно пробормотал Ричард, не понимая, за что именно просит прощения.       Не понимал этого и Оскар.       – За что? – удивился молодой генерал, неуклюже протягивая стакан с вином. – Ты ни в чём передо мной не виноват. Давай выпьем.       Дик сделал несколько глотков, не ощущая ни вкуса, ни утоления.       – Леворукий! – вдруг воскликнул со злостью Феншо. – Ну как же глупо всё получилось! Я ведь даже не заметил засады.       Ричард промолчал. О какой засаде говорил Оскар: о бириссцах, которые выманили его отряд, или о ловушке Ворона, в которую он попался?       – "Да, получилось очень глупо", – мелькнула равнодушная мысль.       Оскар залпом осушил свой стакан и хотел налить ещё, но передумал.       – Не хочу умирать пьяным, это трусость.       – Прости, – повторил Дикон. – Прости, я не смог тебя спасти.       Оскар изумлённо вытаращился на юношу и громко расхохотался.       – Ричард, – сквозь смех выдавил генерал, – да как бы ты мог спасти меня?       Дик не знал, как. Он понимал, что затеял Оскар. И к чему та затея приведёт, тоже понимал. Но он не знал, как мог бы спасти молодого генерала, с которым не успел подружиться...       – Ну а если не знаешь, то и спасти бы меня ты не смог. Да и я бы не позволил, – отсмеявшись, вздохнул Оскар. – Я всё ещё считаю, что прав.       Ричард мог бы поспорить. Мог бы сказать, что бириссцы поймали Феншо, а Ворон поймал бириссцев. Мог бы напомнить, что маршал предупреждал. Что, не приди они, Оскар со своим отрядом был бы либо уничтожен, либо, что ещё хуже, попал в плен. О том, как обращаются "барсы" с пленниками, Рокэ в красках расписал ещё на пути в Тронко. Дикон мог бы многое сказать Оскару, но тот и сам всё прекрасно понимал, а поучения оруженосца приговорённому к расстрелу генералу ни к чему.       – А я ведь знал, что Ворон хочет меня убить, – вдруг сказал Феншо. – Я посмел полюбить королеву, герцог Окделл, а это карается смертью. Рокэ Алва никому не позволит смотреть на Катарину Ариго. Запомни это, если хочешь жить. Не смей любить королеву...       Перед глазами возник печальный образ её величества.       – "Зовите меня Катари..." – прозвучали в голове её слова.       Ричард покачал головой. Нет, сейчас он должен думать только об Оскаре.       – Не смей любить королеву, не смей быть смелее, не смей быть моложе… – тот продолжал свою горячую болезненную отповедь.       – Моложе? – не понял Дикон.       – Рокэ хорошо за тридцать, а мне – двадцать шесть. Через десять лет он будет пьяной развалиной, а я стал бы маршалом. Его победы позади, мои были впереди. Мои победы, моя любовь, моя жизнь… Он это понял и убрал меня. Ворон ревнив и завистлив, скоро ты это поймешь. Алва проиграет эту войну, потому что боится! Раньше, не спорю, он хорошо воевал, но он стареет и слишком много пьёт. Мы почти месяц тащимся вдоль реки и не знаем, что дальше. И он не знает. Нужно было выловить разведчиков и идти к горам, а он…       Речь Оскара была страстной, отчаянной, полной злой обиды. Насколько справедливы его обвинения? Дикон не знал, но ни с единым его словом не мог бы согласиться. Но он не станет спорить, не станет обрывать генерала. Феншо в последний раз выдаёт всё, что скопилось у него на душе. Пусть говорит. Если всё, что может сделать Ричард Окделл, это выслушать, он выслушает.       – Ты не согласен со мной… – с горьким пониманием вздохнул Оскар. – Ты думаешь, что прав Ворон.       Ричард не думал, прав Ворон или неправ. Он пришёл говорить не о Вороне. Ему сейчас безразличен Ворон.       – Я пришёл к тебе, Оскар. Неважно, с чем я согласен или о чём думаю.       Феншо замолчал, уставившись на Дикона.       – Как жаль, что мы не стали друзьями... – прошептал генерал. – Знаешь, у меня ведь никогда не было настоящего друга.       – "У меня тоже", – подумал Ричард и тут же ощутил вину перед Арно, Йоганном, Норбертом, Паоло, Берто...       Оскар Феншо-Тримейн решительно встал со стула и гордо выпрямился, глядя Ричарду прямо в глаза.       – Герцог Ричард Окделл, – с чувством сказал он, – для меня было бы честью называть вас другом. В последние минуты жизни я предлагаю вам свою дружбу. Вы примете её?       Дик посмотрел на протянутую руку генерала. На ней не было перчатки, и юноша видел, что вся кисть покрыта царапинами и мозолями. Кое-где проступала кровь. Без какого-либо сомнения Ричард крепко сжал протянутую ему ладонь. Оскар хлопнул Дика по плечу и вновь расхохотался. В его смехе одновременно звучали горечь и облегчение.       За стеной что-то зашуршало, полог откинулся. Показалась каменная рожа Коннера.       – Сударь, вы готовы?       – Да, – бросил Оскар. – Где и как всё произойдёт?       – В овраге.       – Мне будет позволено проститься с моими людьми?       – Не могу знать. Спросите Монсеньора.       – Мой друг Ричард Окделл может остаться со мной?       – Не могу знать. Спросите Монсеньора.       Ричард обязательно будет рядом. И спрашивать Ворона ему незачем.       – В таком случае идёмте, – спокойно кивнул генерал.       За стенами палатки стояло с десяток адуанов. Где-то в стороне глухо стучал барабан и надрывно пела труба. Площадка у палаток высших офицеров оставалась пуста.       Солнце заливало землю вызывающим боль в глазах светом. Жаркий день был холоднее и страшнее прошедшей ночи, но Ричард знал, что не может и не будет бояться, пока остаётся с только что обретённым и идущим навстречу смерти другом.       Дорога казалась бесконечной. Дикон словно бы с каждым шагом становился старше. Когда путь закончится, он превратится в старую развалину и осыпется на землю.       Дно оврага было сухим и пыльным – пыльным здесь было абсолютно всё. Ричард вдыхал пыль, ощущал её на своей коже, в глазах и во рту.       Оскар неожиданно развернулся к нему.       – Ричард, мой друг, – глаза генерала лихорадочно блестели, – могу я попросить тебя о единственной услуге?       Дикон кивнул.       – Если тебе посчастливится увидеть королеву, скажи ей, что Оскар Феншо-Тримейн умер с её именем, только… Только вряд ли ты её увидишь.       – Передам, – тихо поклялся герцог Окделл.       – Я хочу сказать кое-что ещё, – Оскар облизнул пересохшие губы. – Это уже мои последние слова тебе... Живи и будь счастлив. Возьми у жизни то, что не забрал я.       В глазах защипало. Дик захотел сейчас же кинуться к Алве и потребовать, чтобы Оскара простили. Кричать, раскидывать вещи... Святой Алан, ну что за глупые детские мысли?       Рокэ сидел на большом грязно-белом валуне и почёсывал за ухом развалившегося у ног Лово. Из-за стоявшей жары маршал отказался от мундира и оделся по-кэналлийски, самым вопиющим образом нарушая устав. Интересно, последуют ли его примеру другие офицеры? Переоденется ли Эмиль?       Генерал от кавалерии стоял рядом, бок о бок с Куртом Вейзелем – они словно поддерживали друг друга. Раскрасневшийся Бонифаций облюбовал ещё один валун – в тени кустарника. Рядом с епископом стоял Хорхе Дьегаррон с чистой повязкой на голове.       Оскар твёрдым шагом подошёл к Ворону и отдал честь. Ричард не отставал от приговорённого, не делая и шага в сторону, и замер рядом. Это нелепо – он должен находиться подле маршала. Но он останется рядом с Феншо – потому что это правильно.       Рокэ смотрел на них безо всякого интереса.       – Генерал Феншо-Тримейн на казнь явился.       – Вы привели свои дела в порядок? – равнодушно поинтересовался Ворон.       – Да.       – Есть ли у вас просьбы или пожелания?       – Я просил бы не завязывать мне глаза и позаботиться о моей лошади. Дракко нужен всадник с мягкими руками. Мои письма остались в моей палатке.       – Они будут доставлены, как только мы вернёмся в Талиг. Генерал Вейзель проследит.       – Господин Вейзель, – голос Оскара стал хриплым, прерывистым, практически неузнаваемым, – господин Савиньяк, я благодарен вам и желаю никогда не оказаться на… моём месте. Господин Дьегаррон, лично к вам я не испытываю ненависти. Ричард, я вам всё сказал, и вы обещали… Монсеньор, я не проклинаю вас, потому что вы и так давно прокляты. Когда-нибудь вам воздастся за всё. Я готов. Куда становиться?       – Вон туда, – указал в центр усыпанной гравием проплешины распоряжавшийся казнью Клаус Коннер.       Савиньяк и Вейзель молча глядели в землю. Они пытались предотвратить происходящее, сказали многое и, в конце концов, сдались и смирились. Бонифаций буркнул что-то олларианское и отошёл. Рокэ поднялся и, схватив Ричарда за локоть, оттащил в сторону. Оскар остался совсем один.       Генерал был совершенно спокоен и даже не очень бледен – сказалась то ли жара, то ли выпитое вино. А может, Феншо просто сказал всё, что хотел, и смирился с концом, который наступит…       С дюжину адуанов вышли вперёд и подняли тяжёлые мушкеты...       – Монсеньор, – Клаус подошёл к Ворону, – стало быть… Готово всё.       – Хорошо. Данной мне властью приказываю привести приговор в исполнение.       Сердце Ричарда пропустило удар, и юноша резко дёрнулся вперёд. Чего он хотел? Встать между приговорённым и наставленными на него мушкетами? Встать рядом? Рокэ усилил хватку, не позволяя совершить очередную глупость.       – Друзья, – лицо Оскара стало вдохновенным, – делайте своё дело. Вы – солдаты, на вас крови не будет…       Как подали сигнал, Ричард не видел – он в упор смотрел на Феншо.       Грянул залп. Дик почувствовал, как пальцы на его локте ещё сильнее сжались. Сердце на мгновение застыло, резко возникшая из ниоткуда боль была мимолётной.       Оскар Феншо-Тримейн дёрнулся и упал на спину с застывшим лицом и распахнутыми глазами.       – Наповал, – совсем незнакомым голосом объявил Вейзель.       – Хоть в этом повезло, – пробормотал Савиньяк.       – Ничего не оплакивайте, ибо всё проистекает по воле Создателя, – тихо и спокойно произнёс епископ, – и весна, и осень, и жизнь, и смерть. Так проходит земная слава, так проходит земная любовь, так проходит земная ненависть…       Рядом с телом Оскара возилось трое адуанов, что-то деловито отмеряя.       – Господа, – Ричард не обернулся на голос эра, звучавший у самого уха, – позже нам предстоит ещё одно малоприятное дело, а пока можете быть свободны.       Вейзель, Дьегаррон и Савиньяк покинули место казни вместе. Бонифаций немного постоял, а затем быстро ушёл по крутой тропинке. Таможенники взялись за лопаты и принялись резво раскапывать землю.       Ричард выдернул руку из чужой хватки и подошёл к обретённому только что и потерянному навсегда другу.       Глаза Оскара оставались раскрытыми, что выглядело неправильно и как-то нелепо. Дик преклонил колени и холодной рукой провёл по лицу умершего, опуская тому веки.       – Ричард… – оборачиваться на голос маршала он не стал.       Он не хотел и не мог сейчас смотреть в его глаза.       – Монсеньор, – за спиной послышался смущённый голос Шеманталя, – мы вот тут…       – Сказать решили, – пришёл на помощь приятелю Коннер. – Дозволите?       – Говорите, – без интереса бросил Алва. – Я слушаю.       Ричард ощущал, что его спину прожигают взглядом, и старался не обращать внимания. Он хотел попрощаться с Оскаром.       – Мы так кумекаем, что правильно вы всё делаете: и с теми, и с этими! Одного дурня кончили, зато другим неповадно будет с седунами шутки шутить. Хитрющие они, и совести никакой…       Каким на самом деле был Оскар Феншо-Тримейн? Ричард знал его совсем мало и недолго, чтобы иметь право скорбеть или защищать незадачливого генерала в глазах остальных.       – "Неважно, каким тебя сохранит история. В моей памяти ты будешь просто Оскаром, моим другом, которого я почти не знал. Я не стану тебя судить или обвинять, не стану жалеть. Я буду просто помнить тебя", – обещал Ричард тому, кому уже было всё равно.       – У меня совести тоже нет, – сухо сказал Ворон. – Кому дракон, кому решка?       Дикон не расслышал, кто и что выбрал, как подбросили монету.       – Жан Шеманталь! – гаркнул маршал. – С этого момента вы генерал и командующий авангардом, а Клаус – полковник, ваш помощник и начальник разведки.       – Монсеньор, – Дикон не видел, но подумал, что огромный адуан сейчас должен больше всего походить на вытащенную из воды рыбину, – мы ж того… Не дворяне, не обучались ничему.       – Сонеты писать после войны выучитесь. Генерал Шеманталь, полковник Коннер, приступайте к исполнению своих обязанностей. И чтоб ни одна седая кошка незамеченной не проскочила. Приказ понятен?       – Куды ж яснее, – ответил новоиспечённый полковник. – Выше голову, старый конь, служить так служить! Благодарствуем, Монсеньор.       – Там, наверху, всё готово?       – Ещё как. И деревья крепкие, и верёвки в порядке.       – Я прошу вас присмотреть за моим оруженосцем. Он в настоящее время не имеет желания говорить со мной.              ***       Пленённых бириссцев герцог Алва приказал сначала обрить, затем повесить по одному. "Барсы" сопротивлялись как бешеные, когда к ним приблизились цирюльники. Талигойцы веселились, откровенно наслаждаясь зрелищем, подначивали то мастеров, то пленных.       Ричард знал, что бириссцы куда хуже обходятся со своими пленниками: кастрируют, отрубают правую руку, ослепляют всех, кроме одного, а затем в таком виде отпускают на свободу. Уж лучше смерть. Ричард знал и другое: в Талигойе во времена Раканов к пленникам относились по-рыцарски.       Картина, которую он наблюдал сейчас, "рыцарской" назвать язык никак не поворачивался. Вывалянные в пыли, лишившиеся роскошных седин "барсы" являли собой жалкое зрелище. Голые головы были покрыты царапинами, у одного из уха капала кровь – цирюльники даже не старались выполнить работу аккуратно. Ворон не обошёлся с "барсами" столь же жестоко, как они бы обошлись с Оскаром и его людьми, окажись те в плену, однако и не стал просто вешать их. Он хотел унизить проигравших. Можно ли так обходиться с людьми, даже если они на людей совсем не похожи?       Всё-таки Штанцлер был прав, когда говорил, что Талигойю нужно возродить – а вместе с ней и былые обычаи. Может, отец боролся именно за это? Имел ли право Ричард осуждать способы возрождения Талигойи?       Дик чувствовал себя отвратительно. Тело стало вялым, в животе урчало и болело – сказывались последствия бессонной ночи и похмелья. А ещё он совсем ничего не ел за этот бесконечный день. Нет, он вообще последний раз ел ещё позавчера, до попойки в палатке маршала.       Юноша поморщился. Да, той ночью он пил и веселился, а человек, назвавший Ричарда Окделла своим другом, совершал роковую ошибку. И Дикон прекрасно знал, что Оскар задумал, но не сделал ничего. А теперь Оскар мёртв.       Бонифаций громогласно призывал герцога Алва к милосердию – только потому, что так ему было положено – а затем потребовал касеры. Ричард едва не закрыл перед всеми уши, чтобы не слышать этого. Айрис так делала в детстве, когда не желала слушать наставления. Ещё кричала при этом... Закатные твари, как же хотелось спать и есть! А ещё как можно скорее убраться отсюда куда подальше: в Надор, в особняк кансилльера. Или в Агарис к принцу в изгнании.       Рокэ Алва подал сигнал. "Барсов" принялись вешать. Одного за другим. Они что-то кричали – проклинали, видимо. Клаус, стоявший рядом с Ричардом, бормотал ему что-то, должное его успокоить. Раздражал не хлеще чёрно-синих крупных мух, которые гудели повсюду.       Дик смотрел в синеющие опухающие лица, налившиеся кровью глаза и считал. Один, два, три... Восемь... Девятнадцать... Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три. Последний.       – Пойдёмте, сударь, – пробурчал таможенник, утаскивая его куда-то.              ***       – На висельников смотреть и впрямь невелика радость, только с седунами, жабу их соловей, по-людски нельзя, – уговаривал полковник Коннер, пытаясь сильнее разжечь костёр.       Генерал Шеманталь что-то согласно мычал. Ричард молча жевал кусок хлеба, который впихнули ему адуаны.       – Зря вы так, сударь. Прымпирдор-то верно всё делает. Не сопли сюда мазать он пришёл, а седунов колотить.       "Колотить", "по-людски нельзя" – а как тогда можно? Впрочем, спорить с этими мужланами Ричард не собирался. Разве поймут они, что значат честь и милосердие? Да и то, что они говорят про Ворона...       Дикон вспомнил всё, что слышал о своём эре от матушки, Штанцлера, Катарины, Оскара. Они говорили разное, но итог был один: верить в честь и совесть Рокэ Алвы, искать в нём человечность всё равно что... Всё равно что ждать от адуанов связной речи, от Реджинальда доблести, от матушки тёплых объятий, а от Моро – покорности.       Алва сошёлся с его отцом на линии. Это делало его честным человеком? Алва спас Ричарда от разбойников. Это делало герцога спасителем? Алва велел расстрелять Оскара за ошибку, к которой сам же и подтолкнул. Это делало маршала мерзавцем?       Дик понял, что запутался.       – Уж совсем лица на вас нет. Нате-ка, выпейте, – Жан протянул ему флягу с чем-то, что явно было не водой.       Ричард протестующе покачал головой. Он и без того совсем недавно клялся больше не пить, а потом сам же нарушил данную клятву в палатке Оскара. Не хватало, чтобы его опять рвало. Герцог Окделл сегодня уже прекрасно показал себя перед солдатнёй. Хоть остатки достоинства – хоть в собственных глазах – нужно сохранить.       – Иди сюда... – тихий голос на мгновение оглушил Ричарда.       – Что это? – он завертелся, пытаясь понять, откуда исходил звук.       – А? – глупо спросил Клаус. – О чём-то это вы?       – Иди сюда. Иди к нам. Иди…       – Ээээ! – голос Жана был едва различим. – Куда вы намылились?       – Стой! Да куда ты?! – кричал сквозь пелену Клаус.       Вскочив на Сону, не понимая, что и зачем он делает, Ричард помчался на чей-то зов.              ***       Старинная тёмная башня совершенно неуместно стояла посреди плоской степи. Кто и когда поставил её здесь? Зачем? Ричард не мог даже представить, но отчего-то не испытывал ни удивления, ни страха. Он знал это место. Он здесь когда-то был. Когда? Может, в одном из снов?       Дикон слез с Соны и, не обращая внимания на протестующее ржание и топот копыт, направился прямо к башне, не отрывая глаз от кроваво-красного солнечного шара, который практически лежал на вершине. Небо представляло собой раскалённую бездну, что должна была поглотить его.       Тихий шёпот был отчётливо слышен среди страшных криков неведомых тварей, жуткого вопля, противного смеха и плача.       – Иди к нам. Твоё место здесь… – шелестел голос в его голове, и Ричард не смел не подчиниться.       – Ричард! Вернись! Вернись ко мне! – громкий отчаянно-пронзительный крик вырвал Дика из наваждения.       Чья-то огромная рука крепко и больно ухватила его плечо и бесцеремонно тряхнула, дёрнув в сторону.       Дикон, ухватившись за шпагу, развернулся и увидел разъярённую морду Коннера.       – Да что ж творишь-то ты?! Вмазать бы по роже за выкрутасы такие!       – Это не ты меня звал, – брякнул Дик.       – Чего? – оторопел Клаус.       – Меня сейчас кто-то звал. Голос не как у тебя, – Ричард рассеянно посмотрел по сторонам.       Небо заволокло тёмно-синими тучами, за которыми едва пробивались рыжие лучи уходящего солнца. Трава слегка шуршала от ветра, слышалось стрекотание кузнечиков. Башня и кровавое солнце исчезли.       – Сдурел вконец? – вскинулся адуан. – Щас как дам по башке твоей дурной!       – Как ты разговариваешь с герцогом Окделлом? – возмутился Дикон, приходя в себя.       – Да как надо, так и разговариваю! Навязал же нам Прымпирдор барчука дурного. И шпагу опусти свою. Нечего в меня тыкать.              ***       Всю обратную дорогу полковник Коннер молчал, изредка бросая на Ричарда недовольные и обеспокоенные взгляды. Жан, ожидавший их у костра, многословен тоже не был. Дикон здорово напугал видавших многое адуанов, когда неожиданно встал, смотря в пустоту, запрыгнул на Сону и умчался, рискуя попасть в лапы бириссцев или быть загрызанным степными ызаргами.       Жан рассказал, что в Лово, которого и сейчас потряхивало, будто закатная тварь вселилась. Пёс отчаянно скулил и бегал вокруг, но отказывался и шагу сделать в сторону, куда ускакал Ричард. Хорошо, что Клаус, не долго думая, вскочил на своего коня и помчался за оруженосцем.       – Что ж вас дёрнуло-то? – спросил новый генерал.       Дик не мог дать никакого внятного ответа на этот вопрос. Неведомый тихий голос велел ему идти. Разумнее всего предположить, что герцог Окделл повредился рассудком. Бесчисленные бокалы "Чёрной крови", расстрел Феншо, шестьдесят три висельника вполне могли к привести к такому исходу. А может, он сошёл с ума в день святого Фабиана?       Странный голос, странное видение. Чей-то пронзительный крик, обращённый к нему. Ричард желал одного: пусть этот день наконец закончится.       А ещё немного мучила совесть за то, что заставил адуанов беспокоиться за себя. Для Жана и Клауса день тоже вышел нелёгким... А впрочем, одного назначили генералом, а другого полковником.       – "Вместо Оскара", – с горечью подумал Ричард.       Как же легко Алва заменил одного генерала на другого – более послушного, более правильного...       Когда они почти вернулись в лагерь, Дикон, решившись, обратился к адуанам:       – Господин генерал, господин полковник, я должен принести вам свои извинения.       – Ерунда, – махнул лапищей Коннер, – с кем не бывает.       – Только вы уж не чудите так больше. Если уж Лово отказался туда идти, то кто знает, что бы случилось с вами, – добавил Шеманталь.              ***       Ричард зашёл в палатку маршала. Рокэ сидел в одиночестве за столом и рассматривал какие-то бумаги.       – Вы можете отдыхать, юноша, – не поднимая на него глаз, бросил Алва.