R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      Он летел в пропасть в едином бешеном потоке камней и ощущал, как наружу рвётся что-то тёмное, неистовое, смертоносное. На руках и одежде остались следы размазанной крови. Во рту образовался горько-солёный привкус. Пожалуй, это всё, что он мог заметить сейчас: кровь, горечь, стремительный полёт вниз. Остальное его существо захватила ярость, сжигающая уцелевшие клочки души, дерущая плоть изнутри. Не позволяющая дышать – благо, камням дышать и не нужно. Мертвецам – тоже. Когда он упадёт, разобьётся на мелкие осколки…       В гуле летевших вместе с ним валунов он слышал песню. Песню о смерти. Сначала умрёт он, потом мир… А после умрёт всё, что останется… Страшная песня. И радостная. Камни радовались скорому концу. Оскорбление, нанесённое им, обойдётся очень дорого… Сам он не разделял радости – ненависть уже давно уничтожила любые другие чувства.       Сквозь гулкое пение различались чужие голоса. Те, кто ещё не знал о скором конце, проклинали его, считали его участь единственно справедливой. Кто-то, признавая правоту остальных, жалел – и от этого выворачивало наизнанку. Не нужна ему жалость! А чужая ненависть отвратительна… Да и пусть! Скоро всему придёт завершение. Наступит пустота…       – Вернись! Умоляю, вернись ко мне! – чужой голос лишь распалял злобу.       Он не вернётся! Камни не возвращаются! У камня есть один путь – в самую бездну…       Спина с громким всплеском ударилась об изумрудно-зеркальную гладь озера. Это оказалось болезненнее, чем можно подумать. Следом за ним упали другие камни. Холодные взбаламученные волны поднялись вверх – и хлынули за пределы берегов. Ещё раз. Ещё раз. Ещё… Пасти воды поглощали всё, что жило на земле, утягивали за собой, душили и пережёвывали – и выбрасывали обратно уже искорёженным. Жалобный писк зверька, не понимающего, что происходит, пытающегося выплыть, убежать от бьющих его тельце камней, слился с криками и плачем людей. Он не знал их языка, но понимал, что те молятся, взывают о пощаде, проклинают весь мир. Скорее бы уже все заткнулись! Камням безразличны вопли живых, мягких и тёплых. Мертвецы знают, что боль не закончится со смертью. Ты можешь кричать, пока глотку не надорвёшь, а всё равно будешь терпеть, пока тебя раздирают. Вечность.       Под толщей воды стало тише, но он понимал, что на поверхности ещё орали. Проклинали, ненавидели, жалели, умоляли. Умолял кто-то один, но звучал он слишком громко. Даже на самом дне слышно…       Он хотел закрыть глаза и уснуть. И забыть. Он останется здесь. Здесь спокойно.       – Вернись! Вернись со мной! – только бы этот голос затих…       Чужая рука схватила его за локоть и потянула на поверхность. Что такое? Зачем его тащат? И вырваться не получается – хватка слишком сильная. Локоть сжимают не пальцы – когти! Злобная тварь вцепилась в него и тянет к себе, чтобы…       Неожиданно его отпустили. Ричард стоял на краю обрыва и видел, как взбесившийся поток поглощает селение. В гуле камней звучал шёпот тех, кого уже никто не слышал…              ***       Ричард наспех пригладил непослушные вихры. Он и не заметил, как его волосы успели отрасти. На шляпе истрепалось перо, а на плаще ослабла застёжка. Появляться на торжественной церемонии в неподобающем виде было бы совсем неприятно. К счастью, выручил Эмиль, снабдивший и новым пером, и пряжкой. Дик был искренне признателен генералу.       Во двор "Талигойской звезды" он спустился не в самом лучшем настроении. Зяблый утренний воздух казался слишком тяжёлым и влажным, неприятно лип к коже и волосам. Вчерашний день изрядно вымотал и, хотя спал Дикон довольно крепко, бодрости совсем не ощущал. Похоже, снова снились кошмары, забывшиеся за миг до пробуждения. Хотелось как можно скорее оказаться в особняке на улице Мимоз и пролежать в кровати несколько дней. Желательно, без сновидений.       Моро, не скрывая своего раздражения, рыл копытами промёрзшую, покрытую инеем землю и бросал злобные взгляды на своих собратьев.       – Доброе утро, юноша, – маршал тоже не выглядел радостным.       Интересно, что стало причиной дурного настроения у него: возвращение в столицу, необходимость стоять на церемонии или крутящийся рядом Манрик?       – Доброе, монсеньор, – кивнул Ричард, взбираясь на Сону.       – Герцог, – слишком громкий и раскрасневшийся от недовольства генерал-церемониймейстер сейчас очень напоминал Жиля Понси, – существуют неписаные законы. Победитель въезжает в столицу на белом коне. У ворот Олларии ждут люди с подходящим жеребцом…       – Хватит, Фридрих, – Рокэ нетерпеливо взмахнул перчатками. – Мне и до писаных-то законов дела нет, а уж до неписаных! С тем, что к любой удаче присасываются десятки не имевших к ней никакого отношения двуногих, ничего не поделать, но лошадей со стороны я не потерплю.       Ричард был согласен с эром и очень хотел бы понять, зачем в таком случае маршал вздумал купить ему линарца, если сам отдаёт предпочтение одному-единственному Моро?       Не удостоив церемониймейстера на прощание даже взглядом, Рокэ взлетел на спину своего мориска. В чёрном маршальском мундире с пеной алатских кружев, белой шляпой с чёрным пером и белом плаще с гербом Олларов, он выглядел великолепно. И яростный Моро подходил Кэналлийскому Ворону лучше любых белых жеребцов.       Так и не добившийся ничего Фридрих Манрик весьма красноречиво пожал плечами и с достоинством отошёл.       – Я посоветовал бы Манрикам и другим достойным людям воздержаться от общения с Алвой хотя бы сегодня, – с кривой ухмылкой подметил Савиньяк, взобравшись на своего рыжего коня. – Хотел бы я знать, что с ним такое. Вчера был человек человеком, а сегодня не ровен час кого-нибудь убьёт…       Дикон ещё раз окинул взглядом своего эра. Тот бесстрастно смотрел перед собой, но не казалось, что готов окропить шпагу кровью.       – Не туда смотришь. Рокэ скрытен, как Леворукий, но Моро готов всех разнести по кустам, а это верный признак – чёрный змей чует хозяина, как никто.       Эмиль наверняка знал, о чём говорил, однако сам Ричард чувствовал себя слишком подавленным, чтобы разбираться, по каким признакам можно понять, что его эр не в настроении. К тому же, он и так это понял.       Ворота бесшумно распахнулись под радостный вопль улицы. Натягивая поводья, чтобы повернуть Сону, Дикон в последний раз посмотрел на вывеску "Талигойской звезды". Юная Октавия, не зная ещё, как сложится её судьба, мечтательно смотрела вдаль. Она ждала свою любовь и надеялась на счастье. Ричард Окделл тоже надеялся – надеялся на то, что пока на его руке держится подарок милой Коррины, у него всё будет хорошо.              ***       Жители славного города Оллария встречали блистательную кавалькаду с громким ликованием и небывалым воодушевлением: махали руками и платками, подбрасывали головные уборы в воздух, вторили сотням торжественных церковных колоколов задорным перезвоном колокольчиков с синими и чёрно-белыми бантами. На окнах и балконах домов танцевали на прохладном ветру привязанные ленты, на воротах распускались восковые и бумажные цветы, вплетённые в гирлянды из туи.       Древние четырёхугольные плиты, по которым грациозно вышагивала Сона, недовольно ворчали на весёлые крики горожан и монотонно рассказывали истории побед и поражений, подвигов и предательств, свидетелями которых они были не один Круг. Для них это ещё одна победа. Ещё одна история…       Ричард поднял выше руку с вручённым ему по приказу генерала-церемониймейстера штандартом Проэмперадора. Продвигаясь конь о конь с Первым маршалом Талига по дорогам столицы, герцог Окделл невольно испытывал гордость, чувствуя себя частью единого победоносного целого. Паршивое утреннее настроение рассыпалось и развеивалось по ветру под звонкий голос труб и гром пушек.       Они проехали город Франциска, Новый город, переставший быть таковым четыреста лет назад, и вот, наконец, появился Старый город. По левую руку остался пышно украшенный флагами и цветочными венками Ружский дворец, впереди маячила Фабианова колонна. День, затерявший где-то между осенью и зимой, медленно, но необратимо подходил к концу. Нежно-розовые и сиреневые облака покрывали лёгкой завесой спускавшееся к западу солнце. Скоро на перекрёстках запылают праздничные костры, стражники выкатят горожанам бочки с вином. И начнётся неделя нескончаемых гуляний.       Двери Нового дворца распахнулись в тот миг, когда принёсший Талигу головокружительную победу Первый маршал миновал внутренние ворота и осадил коня.       Ричард спрыгнул с Соны и, слегка огладив гриву своей любимицы, передал знамя подбежавшему чёрно-белому офицеру. Рокэ, сохраняя безэмоциональное лицо, огляделся по сторонам и взглядом велел оруженосцу держаться рядом.       Вдоль парадной лестницы, устланной белыми коврами, неподвижно выстроились гвардейцы. Придворные с достоинством замерли по стенам, даже не задумываясь о том, чтобы толкаться и заговаривать с идущими. Массивные двери словно по мановению волшебного жезла распахивались, когда они проходили зал за залом. Впереди переливались тысячи свечей, украшавших Большой Тронный.       На возвышении на двойном троне сидели король и королева, похожие издалека на игрушечные фигурки. И рядом с ними замерли ещё три фигурки: кардинал, сидевший чуть сбоку, капитан личной королевской охраны и комендант Олларии – они стояли позади трона.       С верхней галереи грянуло "Создатель, храни Олларов". Его величество важно поднял голову:       – Рокэ, герцог Алва, Проэмперадор Варасты, Первый маршал Талига, подойдите к нам.       С присущей ему грацией герцог Алва плавно подошёл к трону и с летящей лёгкостью опустился на одно колено, смотря на короля снизу вверх.       – Мы, Фердинанд Второй, награждаем Рокэ, герцога Кэналлийского и Марикьярского, орденом Святой Октавии.       Фердинанд Оллар всегда казался Ричарду сонным, вялым и равнодушным, но сегодня король был весел. Его глаза сияли чуть ли не детским восторгом, губы растягивались в улыбке.       – "Даже лицо стало приятнее", – с некоторым удивлением отметил Дикон.       Катарина тоже благосклонно улыбалась, однако её взгляд оставался всё таким же печальным. На тонкой шее тревожно переливалась алая звезда. Кажется, это же ожерелье Дик видел в день рождения её величества. Королева вскочила с трона, на мгновение замерла, будто испугавшись чего-то, затем робко спустилась по ступенькам. В своём огромном белоснежном платье и тяжёлой чёрной мантии, отороченной горностаевым мехом, она в самом деле напоминала куклу. Дорогая и очень хрупкая игрушка, которую можно сломать единым неосторожным движением. У Эдит было несколько таких – все подарены отцом. Сестрёнка дорожила куклами и каждый раз касалась с трепетом, боясь даже платьица измять.       Ричард осознал, что слишком давно не видел родных. И написал им всего один раз… Сёстры должны были повзрослеть за это время…       Две молодые девушки держали алую бархатную подушку, с которой королева взяла бриллиантовую звезду на синей ленте. Торопливо повесив награду на шею маршала, Катарина что-то прошептала и, сильно покраснев, поцеловала победителя в лоб. Рокэ, всё с тем же безэмоциональным лицом, поднёс край белоснежного платья к губам, потом так же быстро поцеловал тонкие пальчики – и выпустил их из своей руки. Ричард подумал, как хорошо, что его эр не сжал маленькую ладошку её величества, как его собственную прошлой ночью – мог бы сломать. Но Алва всё же слишком небрежно обходится с той, чьим любовником является. Или он просто не желает давать лишний повод для слухов, которые могут опорочить королеву?       Катарина украдкой взглянула на Ричарда, грациозно развернулась и вернулась на своё место. Сердце пропустило удар – Дикон вновь вспомнил, о чём просил его Оскар перед смертью. Его друг любил королеву – женщину, которая принадлежала другому. Молодой генерал не мог быть с возлюбленной, не мог рассказать о своих чувствах и хотел, чтобы она узнала хотя бы после его смерти, как была дорога. Ричард до́лжен передать её величеству последние слова Феншо!       Оркестр сыграл "Талигойскую звезду", со двора пролаял пушечный залп. Дик осмотрелся по сторонам и увидел кансилльера. Эр Август стоял гордо и с достоинством, хоть и не привлекал к себе внимания сразу. Губы Штанцлера застыли в лёгкой улыбке, а глаза сияли довольством. Он рад, что они победили! Никто не собирается осуждать герцога Окделла за то, что он воевал за Талиг. Значит, он всё правильно сделал! Но поговорить с эром Августом нужно обязательно.       Король гордо провозгласил, что Проэмперадор Варасты становится герцогом Варастийским и Саграннским. Оллар держался с таким видом, будто лично готовил план по разгрому Кагеты и вёл войска.       По Большому Тронному залу прогремел новый марш – "Триумф Рокэ Алвы".       Ричард посмотрел на своего эра. Рокэ меньше всего походил человека, в честь которого организовали торжественный приём, чью победу сейчас воспевают. Бледное красивое лицо с холодными синими глазами напоминало древнюю равнодушную маску. Не было радости, злости, печали – ничего. Разгадать мысли маршала никогда не удавалось...       Как только музыка затихла, Алва произнёс несколько фраз, предписанных церемониалом, и повторил имена тех, для кого просит награды, опять выделяя герцога Окделла и перечислив смешные заслуги. Король посмотрел на оруженосца Первого маршала, будто увидел его впервые – и ведь Фердинанд в самом деле запросто мог забыть о той короткой встрече на дне рождения его жены. Королева тоже взглянула на Ричарда и слегка улыбнулась. Её глаза оставались печальными, но немного потеплели. Сердце кольнуло знакомое чувство вины. И вместе с тем стало приятно, что имя Окделла прозвучало при стольких свидетелях – сейчас он не являлся унаром, которого никто не хотел брать в оруженосцы, но был отмечен, как один из тех, кто принёс победу.       Дик снова обернулся на кансилльера. Эр Август смотрел на него с нескрываемой гордостью и одобрительно улыбался. Король торжественно пообещал не забыть никого и ничего, а затем объявил празднования, но отпускать присутствующих не спешил.       – Рокэ из Кэналлоа, – с неимоверно довольным видом Фердинанд обошёл трон и неуклюже протиснулся между ним и стеной. И как только умудрился, при такой-то комплекции? – мы наградили тебя как услужившего нам талигойца. Мы наградили тебя как Проэмперадора Варасты, но Первый маршал Талига ещё не получил свою награду. Наш великий предок Франциск в память о крови, пролитой за него Первым маршалом Талига Рамиро Алва, учредил ритуал вступления преемников Рамиро в должность. Пять лет назад ты перед лицом Создателя кровью поклялся быть щитом Талига и отдать жизнь за жизнь своего короля. Ты верен клятве, как были верны ей твои великие предки. Увы, в Талиге нет воинского ордена, достойного твоей доблести и твоей верности, но мы, Фердинанд Второй Оллар, даруем тебе и в твоём лице всему роду Алва право носить меч талигойских королей и назначаем тебя его пожизненным хранителем!       Сердце Ричарда забилось быстрее, когда он узнал в руках выползшего из-за трона обратно к своим подданным короля Талига меч Раканов. Древняя реликвия династии, которую сбросили Оллары, отныне будет в руках того, кого ненавидят все Люди Чести? Дик поднял глаза на королеву. Катарина оставалась спокойной, никак не показывая удивления от выходки супруга. Что на это скажет кансилльер? А что об этом думает сам Ворон?       Алва тоже не казался удивлённым – как и удовлетворённым – ещё одной наградой, и с безразличием принял гальтарский клинок из рук монарха.       – Государь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю.       Довольный Фердинанд поднял голову и уже явно намеревался выдать новую торжественную речь, как многоголосый крик, раздавшийся с улицы, разрушил его план.       Ричард вздрогнул и схватился за эфес шпаги. Он не знал, что произошло, но жуткий вопль совсем не походил на ликующие возгласы празднующих победу горожан. На мгновение Дик испугался, что напали кагеты и бириссцы. Ударил набатный колокол. Фердинанд застыл с раскрытым ртом и рассеянно посмотрел в сторону, из которой доносился ужасный шум. Катарина вцепилась пальцами в звезду на своей шее. Взвизгнула одна из придворных дам.        Рокэ, тяжело вздохнув, медленно пошёл в сторону балкона, небрежно отпихнул застывшего Карлиона и рывком распахнул дверь. Ричард поспешил за своим эром в орущую неизвестность, на ходу вытаскивая шпагу.       В лицо ударил ледяной ветер. Возле дворцовой площади стояло бесчисленное множество людей, вероятно, ожидавших, когда к ним выйдут герои войны. Не было похоже, что они замышляли устроить беспорядки или стали жертвами внезапно объявившегося врага. Горожане просто смотрели вверх. Ричард выдохнул, ругая себя за поспешную панику, и убрал клинок. В чём же всё-таки дело? Когда он поднял глаза на небо, всё стало понятно. Внутри похолодело.       На чернеющем полотне образовалось два кольца, на которых были нанизаны четыре горящих алых солнца – и из-за них тянулись узкие столбы света. В самом центре – будто зажатое в плен – горело пятое солнце, самое большое. Все пять светил пересекала слепящая белая полоса. Сверху и снизу к кольцам примыкали блестящие полукружия. Над большим кольцом проглядывались очертания короны, а снизу сверкал щит. Тянувшиеся из четырёх алых солнц световые столбы словно бы наливались кровью и всё больше напоминали рыцарские мечи. Когда щит начал плавно спускаться, чтобы уйти за горизонт, клинки дрогнули – и устремились друг к другу.       Ричард как заворожённый смотрел на представшую чудовищную картину и едва дышал. В душу прокралось холодное липкое предчувствие. Подобное он ощущал в последнее время часто – например, перед тем, как прошёл сквозь заросли и увидел Оскара, обречённого на казнь. И сейчас испытывал тревогу за собственную жизнь. Будто четыре меча должны разом поразить Повелителя Скал.       Большое солнце вспыхнуло красным светом и погасло. В этот же миг мечи перерубили полукружие с короной.       Сердце на короткое мгновение пронзила острая боль.       – Ричард, вернись! Вернись! Вернись, Ричард! – послышался чей-то отчаянный вопль.       Дик нервно огляделся по сторонам и наткнулся глазами на стоявшего среди примерно десятка человек кардинала. Дорак, как и все, смотрел на небо. В его холодном взгляде читались замешательство и любопытство. Ричард отвернулся и вновь устремил глаза на жуткое явление.       Четыре малых солнца исчезли вслед за большим. Четыре клинка слились, на их месте появилось истекающее кровью сердце. На башне Франциска отзвонили пять раз. Сердце погасло, а небо окрасилось тёмно-багровым.       – Не отходите от меня, Ричард, – едва слышно сказал ему Рокэ.       Дик посмотрел на него. Алва казался чуть бледнее обычного и был очень задумчив.              ***       По дороге из дворца Ричард вспоминал всё, что рассказывал на своих уроках господин Шабли о различных небесных явлениях, опираясь на труды Ливериуса Флавиона. Радуги, световые столбы, ложные солнца возникали из-за преломления солнечных и лунных лучей, отражающих скопившиеся в воздухе водяные капельки или льдинки. Отыскать объяснение, почему двигались мечи, откуда появилось кровоточащее сердце и прозвучал чей-то голос, не удавалось, а потому перебираемые в памяти факты не могли успокоить Дикона.       В ушах стучало, руки холодели, сердце тяжело билось в груди из-за предчувствия большой беды... Ричард не испытывал такого волнения даже на войне.       – "Глупо! Как же глупо!" – злился он сам на себя.       Из-за какой-то причуды природы так испугаться! Нужно немедленно подумать о чём-то другом. Почему-то, покидая дворец, Рокэ велел ему ехать не как положено оруженосцу слева, а по правую сторону и сзади. В результате маршальской прихоти Ричард оказался зажат со всех сторон: по бокам и позади ехали кэналлийцы, впереди маячили прямые спины эра и ещё двух кэналлийцев. Ехать так не очень-то удобно – он привык находиться рядом с Алвой и Моро, а не плестись за ними.       Глаза зацепились за клинок, который Рокэ прикрепил к спине мориска. Так пренебрежительно отнестись к реликвии – всё-таки Ворон не способен даже в таких случаях проявить уважение к тому, что было ценно для любого Человека Чести… Дик прищурился, чтобы лучше разглядеть меч Раканов. Оружие скрывали ножны, потому он мог оценить лишь размер. Древний клинок явно был не длиннее медвежьего кинжала, зато довольно широкий. Наверняка тяжёлый. Ещё удалось разглядеть лиловатый камень на верхушке рукояти. Может, попросить эра позволить посмотреть на меч вблизи, когда они окажутся в доме?       Едва показались очертания особняка Алвы, сердце забилось быстрее, отвлекая внимание герцога Окделла от реликвии. Вот только тому причиной стала отнюдь не радость от возвращения. Вокруг ничего не предвещало опасности, но Ричард точно знал: сейчас что-то произойдёт. Неразборчивое тревожное гудение каменных стен домов лишь разгоняло дурное предчувствие.       С силой ударив Сону по бокам, он галопом бросился вперёд, обходя двух кэналлийцев и значительно обгоняя маршала.       – Ричард! – прогремел крик Рокэ.       Дикон остановил мориску и огляделся по сторонам. Ничего. Ему показалось.       – "А кто-то ещё Алву считает сумасшедшим. Да если кто и лишился рассудка, так это я…" – вздохнул Ричард и, развернув Сону, посмотрел в сверкавшие даже в темноте синие глаза: – Прошу прощения, монсеньор...       Послышался сухой короткий треск, что-то внезапно и резко ударило в спину.       Дикона тряхнуло, он едва не выпал из седла. Синие глаза маршала расширились в ужасе. С разных сторон раздавались чьи-то крики и топот копыт. А потом тело пронзила острая жгучая боль, стало невозможно дышать, в голове загудело, там, где было сердце, что-то пульсировало и нагревалось. Ричард опустил глаза на свою грудь и неслушающимися побледневшими пальцами расстегнул колет. По белой ткани рубахи расплывалось тёмно-красное пятно. Сона дрожала, но не сделала ни единого движения. Он пытался вдохнуть, но этому мешала застрявшая в горле тошнота, во рту появился горько-солёный привкус. В ушах гулко зашумело. Дик начал быстро склоняться влево.       От падения его спасли чьи-то руки. Одна прижалась к плечу и спине, удерживая тело в вертикальном положении, вторая легла на сердце. Руки очень горячие – или это он слишком холодный? Зато боль отступила.       – Быстрее! – над самым ухом гремел голос его эра. – Быстрее! Ричард, ты должен продержаться! Не закрывай глаза!       Сквозь мутную сероватую пелену проглядывала синева ошалелых глаз.       – Эр Ро… – тошнотворный солёный привкус усилился, когда Дикон попытался сказать. Изо рта, кажется, что-то вытекло…       – Нет! Не надо тратить силы. Мы скоро будем дома, тебе помогут…       – Эр... Рокэ... – он не знал, что хотел сказать, но вдруг почувствовал, что всё сделал правильно.       Если бы он не рванул вперёд, пострадал бы герцог Алва.       – "Или Моро…" – пронеслась странная мысль.       Получается, сегодня Ричард отдал долг за спасение жизни? Этому можно и порадоваться, да только очень хотелось скорее закрыть глаза и уснуть. Он слишком устал за прошедшее время...       – Ричард! Держи глаза открытыми! – Рокэ кричал прямо ему в лицо. Чужое судорожное дыхание ощущалось на коже. – Слушай мой голос! Постарайся дышать ровно.       Дышать не выходило вообще – только глотать воздух и хрипеть. И даже это давалось с трудом. Что произошло? Неужели, случился приступ надорской болезни?       Неожиданно Дика подхватили и аккуратно положили на что-то жёсткое. А потом под ним полетела земля. И это совершенно неожиданным образом убаюкивало…       – Дикон! – синие глаза блестели каким-то диким бешенством. – Потерпи совсем немного. Умоляю, не закрывай глаза! Посмотри на меня!       Почему голос Первого маршала Талига звучит так отчаянно? Всё ведь хорошо, они возвращаются в особняк. Совсем скоро Ричард окажется в своей комнате и попросит растопить камин. В дороге он успел изрядно устать. И как же он замёрз!       – Хо... ло... дно… – голос не слушался, а губы стали сухими из-за соли.       Кто-то истошно завопил. А земля вдруг перестала лететь. Всё остановилось.       – Ричард! Продержись совсем немного, – чьи-то тонкие дрожащие ладони бережно гладили его по лицу, по волосам. – Умоляю, только не закрывай глаза...       Нет, он не может исполнить эту просьбу. Спать хотелось слишком сильно, а тело не слушалось.       – Дикон! Дикон!..       – Про... тите… – прошептал онемевшими губами Ричард, закрывая глаза и проваливаясь в темноту.