R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      Господин Бартолемью связался с ним так быстро, что Дикон даже испытал лёгкую досаду. Он искренне хотел помочь ювелиру, но всё больше сомневался в собственной затее. Эйвон, разумеется, не успел ответить. Да он и письма-то ещё не получил!       Мастер с радостной улыбкой представил ему своего племянника.       – Мэтью Гишфорд, сын моей сестры. Он только учится, но обещает стать весьма хорошим мастером. Я оставлю на него свою лавку. Возможно, потом приглашу в Надор.       Худенький и совсем молодой Мэтью робко поклонился ему. Господин Бартолемью поведал, что супруг его сестры выкупил разорённую лавку за весьма неплохую сумму. Бывший хозяин был очень доволен – ведь лавка всё равно досталась бы Мэтью, как единственному наследнику и ученику, а после продажи появились средства, чтобы как можно быстрее начать дела на новом месте.       – Я бы никогда не смог восстановить эту лавку, – с улыбкой качал головой мастер, – но теперь смогу покинуть Олларию с лёгким сердцем.       Это решало многие проблемы – по крайней мере, Эйвону не придётся где-то находить деньги, дабы исполнить обещание Ричарда помочь ювелиру. Нужно будет написать ещё одно письмо, чтобы сообщить об этом.       – Я выдвигаюсь в путь сегодня! – объявил Бартолемью, сияя глазами.       Дикон старался сохранять невозмутимое лицо. Матушка тоже ещё не могла получить его письма и точно не будет ожидать гостя так скоро. А если вдруг письмо задержится в дороге? Тогда получится, что Бартолемью заявится в замок, в котором его никто не ждёт. Герцогиня Мирабелла, скорее всего, не прогонит прибывшего, но и тёплого приёма не окажет.       – Я напишу письмо, – вздохнул Ричард. – Отдайте его моей матери, когда прибудете в замок.              ***       Распрощавшись с Лоренцо Бартолемью и его племянником, Дик направился в особняк Штанцлера.       Этим утром кансилльер прислал ему письмо. Эр Август злился на него – и не просто так. Он уже дважды связывался с ним: в первый раз через Реджинальда, но тогда Ричард был не в состоянии навестить кансилльера, поскольку восстанавливался после ночной попойки с Рокэ и Савиньяками, а потому ответил вежливым отказом; во второй раз Штанцлер написал от своего имени, но Дикон не прочитал письмо вовремя, а когда руки дошли, назначенное время уже прошло. Он отправил записку с извинениями, но старик, по всей видимости, не смог стерпеть подобного пренебрежения. Больше недели кансилльер молчал, после чего прислал третье письмо, в котором едва ли не требовал явиться немедленно.       Дик собирался непременно напомнить, что герцог Окделл не обязан ходить к графу Штанцлеру по каждому его зову. Последние дни он раздражался даже чаще обычного. И на то были причины! И главная из них обладала ослепительной красотой, синими глазами и чрезмерной страстью к вину.       Рокэ очень редко появлялся в доме и почти не разговаривал с ним, если им удавалось столкнуться. Не было ни тренировок, ни работы в кабинете эра. Ричард знал, что Первый маршал проводил почти всё время во дворце и казармах, понимал, что у того много важных дел, но не мог избавиться от мысли, что его как будто избегают. Раньше Алва практически всегда и всюду таскал за собой оруженосца, вне зависимости от занятости, а сейчас проходит мимо, едва пару слов сказав. Дикон не понимал, в чём дело, и не мог не раздражаться. Да что он такого опять успел натворить, чтобы разозлить маршала? Ему так и не простили тех, уже давних, слов? Между прочим, Ричард попросил прощения, а Рокэ сам сказал, что прощать его не за что! А если не простил, зачем тогда делал вид, что всё в порядке? Или Алва недоволен тем, что Дик вышел в город во время бунта и нарушал его приказы? Вот за это просить прощения он не станет! А если монсеньор так злится, то мог бы прямо сказать – и выслать в Надор, раз столь проблемный оруженосец ему не нужен. От понимания, что Рокэ в самом деле имел все основания так поступить, становилось страшно. Но его молчание было просто невыносимым – даже мучительным. Казалось, что Рокэ снова уехал, снова бросил его, пусть и оставался в Олларии.       Хуже всего то, что Алва не только не говорил сам, но и Дику такой возможности не давал. Пару дней Ричард смиренно терпел отчуждение маршала. Потом начал злиться. А вчера, наступив на горло собственной гордости, решил подойти и выяснить, что же такого наделал. Рокэ на час вернулся в особняк и сидел в кабинете. Двери были заперты. Дикон несколько раз стучался и не собирался уходить, пока ему не откроют. Родовое упрямство принесло свои плоды – Алва открыл. И с порога невозмутимо потребовал принести из библиотеки книги с описанием живности, водящейся в Померанцевом море. Ричард так обрадовался, что сразу же понёсся выполнять поручение. А когда вернулся к кабинету с нужными книгами, двери снова оказались заперты, а Антонио с виноватым видом сообщил, что соберано уехал. Дик не знал, какие силы помогли не закатить скандал прямо в коридоре. Стиснув зубы, он сам себе сказал, что Рокэ просто очень торопился, что у него много работы. Первый маршал Талига не может всё своё внимание уделять оруженосцу. Ричард повторял эту ложь и никак не мог в неё поверить.       Впрочем, работы у Алвы действительно должно было добавиться: после подавления бунта произошло многое. Килеан-ур-Ломбах был разжалован и отправлен в Багерлее. Вместо него комендантом Олларии назначили Лионеля Савиньяка. Ричард не сомневался, что тот справится с обязанностями куда лучше графа Людвига. Лионель точно не стал бы прятаться в казармах, пока мародёры и фанатики орудуют в городе. Братьев Ариго обвинили в государственной измене и также заключили в Багерлее. Её величество не пострадала, но как она всё это переживала, Дик не представлял.       Всё это Ричард узнал из самого неожиданного источника: ему написал Эстебан. Зачем, почему – герцог Окделл понять не мог, но был даже благодарен "навознику". Если тот таким образом отдавал долг за спасение жизни, Дикон принимал плату.       Письмо, к счастью, не требовало ответа. К несчастью, только оно смогло хоть как-то его развлечь. Ричард не мог больше спокойно выйти в город, не столкнувшись с восторженными возгласами. Приходилось скрывать лицо, но горожане узнавали его по Соне. Рей Суавес предложил на какое-то время взять другую лошадь, того же Соро, например, но Дик просто не мог поступить таким образом – это казалось предательством. Он отсиживался в особняке, но не знал, чем себя занять в отсутствие маршала. Уроки с Корриной подошли к концу. Девушка сама об этом объявила, не забыв множество раз поблагодарить его. Ричард очень не хотел прекращать занятия, но подруга была права. Цепляться за Коррину, удерживать при себе он не имел права. Она работала на кухне в доме герцога Алва и не могла бесконечно проводить время с ним. Ричард порывался пару раз помочь ей, но получал категорический отказ.       Единственным утешением оставались вечера на кухне. Вот только Кончита, Коррина, Пик, Мэри и даже Хуан вели себя довольно странно. Они говорили с ним, улыбались, но старались не смотреть в глаза, будто Ричард им тоже сделал нечто плохое. Кроме того, он заметил, что в беседах они тщательно избегают всяческих упоминаний своего соберано, а если кто-то вдруг неожиданно заговаривал о нём – обычно Пик – то резко замолкали и переглядывались. А Коррина так и вовсе краснела и отворачивалась.       В чём было дело, Ричард не понимал, отчего раздражался только сильнее. В конце концов он перестал приходить на кухню и проводил всё время в библиотеке, уже желая раскидать книги от досады.              Дорога до дома эра Августа заняла больше времени, чем он предполагал. Встреча с господином Бартолемью была короткой, но Золотую улицу Дик покидал кругами, дабы не попасться на глаза горожанам.       Массивный серый особняк при погромах не пострадал. Лигисты и висельники не успели добраться до него. Ричард был рад этому, но отчего-то чувствовал себя неуютно. Одетый в серо-зелёное слуга учтиво поклонился и проводил гостя в знакомый кабинет.       Эр Август сидел за рабочим столом. Выглядел старик неважно.       Штанцлер поднял голову, когда Ричард вошёл. В маленьких глазках читалось осуждение.       – Братья Ариго заключены в Багерлее, – объявил кансилльер, не утруждая себя приветствием. – По обвинению в государственной измене.       – Я знаю.       – Знаешь?! – эр Август был поражён. – Неужели Ворон тебе обо всём рассказывает?       – Мне написал Эстебан Колиньяр, – не стал скрывать Дик.       Кансилльера, казалось, хватит удар.       – Ричард Окделл, ты поддерживаешь отношения с "навозником"?       Его тон Дикону очень не понравился. И обвинение было несправедливым.       – Это он мне написал. Почему – не знаю, – холодно пояснил Ричард, стараясь не давать волю своей досаде. – Возможно, из чувства благодарности.       Эр Август вздохнул и сменил интонацию:       – Ты проявил себя очень храбро, Дикон. Я искренне горжусь тобой. Несмотря ни на что, ты остаёшься истинным Человеком Чести. Как твой отец. Но не стоит обманываться. Эстебан Колиньяр не простит того, что его жизнь спас никто иной, как герцог Окделл. Ты унизил его этим. И уже не в первый раз.       – Унизил? – Дик удивился. – Как?       Штанцлер с теплотой посмотрел на него и покачал головой.       – Тем, что ты – это ты. Ты – Окделл, а он – "навозник". Тебя выбрал оруженосцем Первый маршал Талига, а он мог лишь мечтать об этом. Ты не побоялся выйти один против семерых и победил...       – Я не победил, – перебил Ричард. – Монсеньор остановил ту дуэль.       – Важно, что об этом говорят, – маленькие глазки неодобрительно посмотрели на него. – А говорят то, что Колиньяр со своими приятелями оскорбил тебя, после чего ты вызвал всех разом. И то, что они еле живыми вернулись домой. Ты уехал в Варасту, а над ними смеялась вся Оллария... Ты, будучи ещё оруженосцем, получил орден Талигойской Розы. А теперь ты спас ему жизнь – и при каких обстоятельствах! Его, пьяным, подстерегла чернь, которой он не смог дать отпора, а ты в одиночку раскидал их, показывая не только мастерство и мужество, но и настоящее благородство... Подобного унижения "навозник" не стерпит...       – Но зачем он тогда написал мне и рассказал про Ариго и графа Людвига? – Дик совершенно не мог понять, что пытаются до него донести.       Эр Август снова вздохнул:       – Я не знаю, – и снова покачал головой. – Возможно, хотел ткнуть носом, что виновными в бунте назначили Людей Чести. Возможно, таким образом он хочет втереться к тебе в доверие.       Ричард не стал ничего отвечать. Если эр Август прав, то Эстебан – глупец. Дикон, разумеется, был огорчён, что братья её величества пострадали. Огорчён, но не удивлён. На самом деле, когда он читал письмо Колиньяра, то подумал, что этого и стоило ожидать. Алва не просто так вошёл в горящий особняк. Он что-то знал и что-то нашёл... Думать об этом не хотелось. А судьба бывшего коменданта Олларии герцога Окделла не волновала. Даже если кардинал приказал не вмешиваться, то не могло быть оправданием!       – "Туда ему и дорога", – мрачно думал он.       – Впрочем, я не потому хотел тебя видеть, – эр Август нахмурился. – Ричард, я очень переживаю за тебя и хочу обязательно услышать, как всё произошло. Но это потом. Есть один очень важный вопрос, на который я хочу услышать честный ответ. Ты заходил в особняк Ариго?       – Да, – кивнул Дикон, вспоминая, как помчался вытаскивать маршала из горящего дома, а в итоге...       – Ты был один? – уточнил Штанцлер.       – Нет. Я пошёл за... монсеньором, – Ричард смутился.       Как же нелепо это выглядело! Никто не просил его идти за Рокэ. Он только мешал эру... Неудивительно, что тот так разозлился.       – Я так и думал, – тихо произнёс эр Август. – Ты видел, как он что-нибудь искал в особняке?       Дик видел только, как вылетел ворон, как расползались по стенам дома языки пламени и как разъярён был маршал, когда держал его под потоком воды в фонтане.       Давать подобный ответ кансилльеру он счёл неуместным.       – Не видел. Там всё горело... Герцог Алва вытолкал меня наружу, а затем...       – Может, ты заметил что-то в его руках? – перебил Штанцлер.       – Нет, ничего.       – Алва был в мундире?       – В рубашке… Он даже сапоги снял, чтобы легче было лезть.       – Дикон, ты можешь поклясться, что Рокэ Алва ничего не вынес из дома?       Разговор нравился всё меньше. Почему его сейчас допрашивали, как преступника? И с чего граф Штанцлер решил, что оруженосец Первого маршала будет докладывать о действиях своего эра?       – Я не могу вам поклясться, – честно ответил Ричард. – Но я ничего не заметил.       В той ситуации он бы и не смог что-то увидеть. Дикон просто знал: маршал вынес то, что хотел. Но говорить об этом он не станет. Потому что, кажется, Ричард Окделл стал безоговорочно доверять Рокэ Алве…       И потому что ему не нравилось, как говорит с ним Август Штанцлер.       – Дело плохо, Дикон.       Кансилльер встал из-за стола и подошёл к бюро. По кабинету разнёсся запах, который Ричард не мог не узнать, – успокоительные капли. Надорский лекарь долгое время заставлял их пить матушку, когда погиб отец. Послышалось, как что-то несколько раз звякнуло, затем Штанцлер закрыл бюро и сел напротив.       – Лучше, чтобы ты знал правду, хоть это и опасно. Дай мне слово, что сохранишь наш разговор в тайне. В первую очередь от герцога Алва.       – Я не могу врать эру, – твёрдо ответил Ричард. – Я – его оруженосец.       Эр Август печально прикрыл глаза.       – Окделл остаётся Окделлом… Это счастье. И это – беда. Делай так, как тебе подсказывает совесть, но помни, что речь идёт о свободе и жизни многих людей, и в первую очередь её величества.       Дик вопросительно взглянул на кансилльера.       – Авнир предъявил коменданту Олларии подписанный Дораком открытый лист и приказал не покидать казарм. Килеан – солдат до мозга костей. Он выполнил приказ. Разумеется, знай граф, что за этим последует, не подчинился бы, но он не знал. Точно так же Людвигу и в голову не пришло усомниться в подлинности письма.       Эр Август замолчал и внимательно посмотрел на Ричарда. Дик терпеливо ждал, когда старик продолжит, хотя, кажется, знал, что тот скажет дальше...       – Дорак говорит, что его не писал, хотя так просто набросать несколько строк слегка изменённым почерком и объявить о подделке. Как бы то ни было, Килеан поверил и при этом сделал ужасную глупость.       – Он сказал Марианне покинуть город? – догадался Дик.       Штанцлер недовольно нахмурился. Что больше ему не понравилось: то, что Ричард снова перебил, или то, что он зовёт баронессу просто по имени?       – Верно, – кивнул кансилльер. – Он намекнул баронессе Капуль-Гизайль на некую опасность. Беднягой двигала ревность, он боялся, что в его отсутствие красавица… Тем паче наступали праздники…       Эр Август замялся. Видимо, вспомнил о его близком знакомстве с Марианной.       Дик спокойно ждал, когда тот сможет продолжить разговор.       – К несчастью, это многие видели, – поморщился кансилльер. – На Совете Алва обнародовал черновики полученного Килеаном письма, объявив, что нашёл их в кабинете маршала Ариго.       Так вот, что искал эр! Ричард кивнул самому себе. Всё верно. Всё так и есть.       – Я не сомневаюсь, что он нашёл их в том пожаре, – подтвердил Штанцлер. – В довершение всего Ворон выяснил, что Ариго заблаговременно вывезли ценности. Теперь Килеана-ур-Ломбаха и братьев королевы обвиняют в том, что они воспользовались болезнью Дорака и подбросили Авниру открытый лист, тем самым подтолкнув его к действиям. Но кто, скажи мне, оставляет такие бумаги на виду, особенно покидая дом? Если бы письмо сочинил Ги, один или с братом, он первым делом сжёг бы черновики.       – Этому должно быть объяснение… – тихо пробормотал Дик.       – Иорам признал, что получил письмо без подписи. Неизвестный предупреждал, что особняк Ариго подожгут, и Иорам принял меры – вывез вещи и перебрался в Тарнику. Он поступил глупо, более того, преступно! Брату королевы и вице-кансилльеру следовало предупредить её величество и меня, мы сумели бы раскрыть заговор и предотвратить погромы. Иорам этого не сделал и погубил себя, брата и Килеана. Счастье, если беда не коснётся сестры…       – Почему вы считаете, что с её величеством что-то случится? – спросил Дикон.       Он переживал о том, что Катарина может страдать из-за произошедшего с братьями, но не думал, что она сама может попасть под удар. Рокэ ведь не позволит, чтобы с ней что-то случилось? Если он любит королеву. Любит ли?       – Сейчас Дорак и Манрик из глупости Иорама Ариго и легковерия Килеана лепят заговор. Если они в этом преуспеют, королева обречена, да и мы, правду сказать, тоже. Назначение младшего Манрика капитаном личной королевской охраны – дурной знак. У этой семьи, Дикон, чести нет. Даже такой, как у Ворона.       Ричарду стало неприятно от последних слов кансилльера. Рокэ имел сложный характер и слишком острый язык. Порой хотелось его убить. Но вместе с тем он был хорошим человеком. Дик больше не сомневался в чести и благородстве маршала.       – И теперь вместо Килеана комендантом Олларии стал Лионель Савиньяк, – с горечью добавил Штанцлер.       – Эр Август, Лионель Савиньяк – честный человек, – твёрдо сказал Ричард. – Граф Килеан поступил глупо, послушавшись Авнира, и из-за него погибли люди. Лионель такой ошибки не допустит. Он не станет слушаться Дорака. Разве это плохо?       – Для Олларии хорошо, для Катарины Ариго – плохо, и очень. Дикон, я отдал бы год жизни, да что там, пять лет, чтобы узнать, кто подбросил эти письма в особняк Ги! Нет сомнения, всё остальное тоже его работа. И смерть детей, и обман Авнира и Килеана, и погромы. Есть старое правило – ищи того, кому преступление выгодно, а случившееся выгодно лишь одному человеку. Но это слишком чудовищно даже для него.       – О ком вы говорите? – прямо спросил Дик.       Эр Август вздрогнул от его взгляда и не сразу ответил:       – Ричард, я тебе расскажу о своих подозрениях, только если они станут уверенностью.       – Монсеньор спас всех! – воскликнул Ричард, не сумев совладать со злостью. – Именно он!       Штанцлер несколько раз глубоко вздохнул, видимо унимая сердечную боль. Дик ощутил стыд за свою несдержанность. Старик выглядел очень плохо. Разве можно так разговаривать с ним?       – Возможно, – эр Август вздохнул и отвернулся к окну. – Хотя то, что он творил, чудовищно.       Перед глазами пронеслись разорённые дома, разгорающиеся пожары, мёртвые тела, озверевшие толпы, убийцы, стоящие над господином Бартолемью, отчаянно кричащая девушка, прижатая к земле насильником, забитый на смерть старик, бледная потерянная Луиза, мать, обнимающая своего ребёнка, окружённая четырьмя оборванцами, вопящие и рыдающие женщины, обтянутое бархатом кресло, наглые, а затем перепуганные рожи висельников, выкрикивающий проклятия Авнир. Эти образы отпечатались в его сердце навсегда.       – Это справедливо... – прошептал Дикон.       – Что ты сказал? – Штанцлер действительно не расслышал или просто не хотел верить?       – Это справедливо! – громче повторил Ричард, смотря кансилльеру в глаза. – Вы не видели происходящего. А я – да! На моих глазах толпа забила беззащитного старика – такого, как вы. Девчонку – ровесницу моей сестры – едва не изнасиловали. Они окружили женщину с ребёнком в руках. Выволокли мать и дочь из дома – и что собирались сделать, думаю, понятно. А лавку моего знакомого ювелира разгромили так, что господин Бартолемью не может её восстановить, и теперь разорён. И сам едва не был убит. А за что? Разве все эти люди заслужили? А эти подонки совсем не сожалели. Я видел их рожи. И я убивал их. Я убил столько, сколько смог. Я не раскаиваюсь, не жалею их. И я благодарен Рокэ Алве за то, что он вешал этих тварей.       Сердце стучало ровно, руки не дрожали. И Дик уже не злился. На душе наступил нежданный покой. Он сказал то, что думал. То, что было правдой.       Штанцлер замер от потрясения. Он долго молчал, осознавая, что услышал.       – Ты слишком сильно похож на своего отца… Я не посмею возразить тебе. Твоё чувство справедливости, твоё мужество, твоё благородство заглушают голос и разума, и сердца. Я очень боюсь за тебя.       – Почему? – голова уже шла кругом. Ричард не понимал ничего.       – Я больше никогда не усомнюсь в том, что ты – Человек Чести. Наверное, больше, чем кто-либо ещё. И ты слишком близок с Вороном. В нём тоже есть мужество, благородство и честь. Извращённые и пугающие, но есть. Ты увидел это в нём и позволил проникнуть ему в самое сердце...       – Эр Август! – Ричард поморщился. – Неужели вы...       – Дикон, прошу, не перебивай меня! – Штанцлер раздражённо поднял руку. – Я не о тех слухах, хотя они с каждым днём всё хуже и откровеннее. Говорят, что Алва настолько влюблён в тебя, что ни на шаг не отходит. Спит в твоей комнате и за руку водит по городу.       – "Я вас люб…" – Ричард дёрнул головой, отгоняя непрошенный приснившийся бред, и ощутил досаду, что кто-то опять всё исказил.       Однажды герцог Окделл найдёт того, кто распускает эти сплетни, и заставит ответить за всё!       – Я вижу, что ты восхищаешься Вороном, – продолжил эр Август. – Ты хочешь стать таким же, как он. И, что меня пугает, становишься...       Дикон задумался. Он и правда восхищался маршалом. Искренне восхищался. Хотел ли Ричард походить на эра? Возможно, раньше хотел, только не очень осознавал. Но сейчас он видел – нет, скорее чувствовал, – сколько боли несёт в себе Рокэ. Маршал не показывал этого, оставаясь насмешливым и ироничным, но жуткие шрамы на его спине не позволяли обмануться. Алва пережил нечто страшное. И не один раз. Его многие ненавидят за то, что он берёт на себя сложную, ужасную, а порой и грязную работу и преуспевает. Можно ли хотеть для себя того же?       – Вы ошибаетесь… – покачал головой Ричард. – Я не похож на него.       – Похож, – твёрдо сказал эр Август. – И не меньше, чем на своего отца. Это хорошо для Талигойи, для всех Людей Чести. И смертельно опасно для тебя. Я не хочу этого, но поделать ничего уже не могу.       – Я не понимаю, – честно признался Дикон.       Штанцлер печально улыбнулся:       – Мирабелла Окделл и Катарина Ариго возненавидят всех нас за это. Мы должны были воспротивиться Дораку. Сделать всё, чтобы ты никогда не попал в лапы Ворона. Рядом с ним ты ходишь по краю. Ты стал очень сильным – и день ото дня становишься только сильнее. Твоё имя звучит столь же часто, как и Ворона. Тебя стали бояться и "навозники", и Люди Чести. Бояться и, вместе с тем, восхищаться. Ты повторяешь судьбу Эгмонта. Скоро твоя слава затмит славу отца. Эгмонт погиб и стал святым. Тебя уже называют святым.       Ричард тяжело вздохнул. Глупое прозвище преследовало его.       – Дорак не позволит тебе помешать ему. Он теперь точно знает, что ты опасен. И знает... Впрочем, это сейчас неважно.       – Почему я опасен? – удивился Ричард.       – Потому что ты можешь поднять восстание, как твой отец. Только за тобой пойдёт куда больше людей. Ты опасен именно здесь, в Олларии, где теперь есть те, кто зовёт тебя Святым Аланом. Ты хоть представляешь, какую власть получил?       Дикон не представлял. Он не хотел этого. Он не собирался поднимать никаких восстаний.       – Дорак терпит все выходки Ворона лишь потому, что они на одной стороне. А ты – Человек Чести. И ты опасен.       Ричард не знал, что ответить. Их разговор не должен был стать таким. Дик был готов к обвинениям, что он слишком много берёт у своего эра, что он неподобающе себя ведёт. Тем более, что это правда. К восхищениям и опасениям за свою жизнь Дикон не готовился.       – Я бы настаивал на том, чтобы ты уехал в Надор на какое-то время. Но ты не согласишься, – эр Август с безысходностью посмотрел на него, – а Алва не отпустит. И я не знаю, что делать. Не знаю даже, зачем я всё это рассказал тебе. Просить тебя об осторожности бессмысленно. При первой же возможности ты помчишься навстречу любой опасности.       – Вы говорите почти, как монсеньор, – с усмешкой заметил Ричард.       – Как это ни удивительно, но мы солидарны в некоторых вопросах, касающихся тебя, – вздохнул Штанцлер. – Мне неприятно это признавать, но сейчас тебе безопаснее всего быть именно с ним. Ворон привязан к тебе – не надо спорить, я не о том! – и он сделает всё, чтобы с тобой ничего не случилось. Остаётся надеяться, что эта привязанность продлится достаточно долго.       – Эр Август, – Ричард поднялся с кресла, – мне нужно уходить.       – Да, – согласился кансилльер. – Наш разговор затянулся.       – Простите меня за то, что я скажу, – Дик вспомнил, каким было его намерение, пока он шёл сюда. – Но я не могу приходить каждый раз, когда вы зовёте...       – О, ты прав! – эр Август засмеялся. – Я был разбит произошедшими событиями и совсем забыл о твоём положении. Было глупо отправлять письма в особняк Алвы. Он просто запретит тебе куда-либо выходить, если начнёт что-то подозревать. Хорошо, что ты это понимаешь. Прости старческую глупость!       Ричард совсем не это имел в виду, но спорить не посмел. Штанцлер выглядел плохо, не нужно его ещё больше волновать. И ругаться с ним Дик не хотел.