R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      Ричард старался скрыть восхищение в глазах и совсем не спешил с тем, чтобы объездить белоснежного линарца, подаренного ему Рокэ. Неужели до сих пор не хотел что-то принимать от него? Думать об этом было весьма неприятно и обидно, хотя Дикон, в отличие от Алвы, поступал верно. Им нельзя сближаться…       Когда Рокэ понял, что Ричард просто слишком привязался к Соне и стеснялся попросить оставить ему мориску, то едва не разразился весёлым смехом. От лёгкой усмешки не удержался, впрочем.       – Она и так твоя, – сказал он, когда Ричард всё же осмелел и озвучил свою просьбу. – Девица тебя приняла, так что всё в порядке, а запасной конь никому ещё не мешал. У тебя, кажется, есть сестра, лучшего подарка для невесты не найдёшь!       Эмиль потом не преминул пошутить, напомнив о кэналлийском обычае дарить своим возлюбленным лошадей. Рокэ ответной шуткой дал понять, что более не потерпит подобного...              Жиль Понси являлся человеком откровенно глупым. По-настоящему, не таким, как Ричард. Окделл увяз по самую макушку в чужих предрассудках, упрямо не желал видеть правды, жил в собственных грёзах, был упёртым и самонадеянным. Но он знал о своём несовершенстве, умел, пусть и не сразу, признавать ошибки. А ещё Дикон обладал множеством достоинств, которых сам не замечал. Зато замечали другие. Понси же искренне верил в собственное превосходство над окружающими, ничего не умел и ничему не мог научиться. И бесконечно ныл на то, что никто не желает видеть его великолепных качеств. Рокэ воспринимал подобных людей спокойно. Они его даже забавляли. И такими очень легко управлять – достаточно лишь во всём соглашаться и хвалить. А издёвки останутся незамеченными. С Ричардом было куда сложнее...       Дикон, которому всю дорогу из Тронко приходилось больше всех общаться с Жилем, выглядел слишком несчастным. Сам виноват – никто не заставлял его подходить к горюющему из-за несвершившейся со свояченицей губернатора любви девственнику. Но Понси слишком разошёлся на сей раз: грозился покончить с собой из-за неразделённых чувств. Пришлось столкнуть его в холодную воду, чтобы немножко остыл и заткнулся наконец. Его поступок изрядно повеселил всех.       Всех, кроме Ричарда. Тот, раскрыв рот, с изумлением смотрел, как Тапо вытаскивает несостоявшегося утопленника из воды. Но выглядел юноша уже не таким несчастным.              Последним местом ночлега перед возвращением в столицу стала уютная таверна во Фрамбуа. Вывеска с изображением святой Октавии привлекла внимание Ричарда. Нарисованная девушка с большими глазами явно понравилась юноше. А Рокэ было безразлично, где именно придётся спать.       Хозяин "Талигойской звезды" встретил их со всем полагающимся почтением и гостеприимством. Вино и еда тоже были отменными. Не зря он доверился чутью своего оруженосца... Пить в компании Ричарда и Эмиля было весело и хорошо. Они с Савиньяком вспомнили времена, когда были унарами, и громко смеялись. Смеялся и Дикон. Серые глаза блестели восторгом. У него был очень приятный и живой смех. И очень красивая улыбка.       Рокэ ещё никогда не видел Ричарда таким. Ричард ещё никогда не был таким рядом с Рокэ. Юноша отбросил в этот момент все свои предрассудки, забыл о неприязни к маршалу и делился собственными историями. Подвиги графа Сузы-Музы не могли оставить равнодушными ни Савиньяка, ни Алву. Своими рассказами Дик заткнул за пояс их обоих.       – "Если б так всегда было..."       Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. А в его жизни – даже слишком быстро. Ариго, Килеан-ур-Ломбах и Манрик торжественно прибыли в таверну, чтобы выказать почтение своим героям и под корень обрубить всё хорошее настроение. Ещё и Лионель с ними увязался зачем-то. Не терпелось увидеть близнеца?       Остаток вечера был безнадёжно испорчен. Ему пришлось выслушивать о том, какие почести ожидают, каким будет торжественный приём, сколько будут длиться празднования. Будто ему это интересно... Единственная награда, которая ему нужна – отпуск, чтобы можно было поехать в Кэналлоа. Зато появилась возможность сразу же представить к наградам других. Бонифаций, Эмиль, Шеманталь, Вейзель, Дьегаррон, Бадильо, Коннер... И отдельно ото всех – герцог Ричард Окделл. Юноша замер за его спиной, когда услышал своё имя. А вот Эмиль не удивился и одобрительно улыбнулся. Как и Ариго.              – Вот и всё, – выдохнул Рокэ, когда они остались одни.       Завтра они вернутся в Олларию. Дикон увидит её слезливое величество, своего дорогого кансилльера. Завтра он вспомнит, что Ворон – его враг. И Рокэ позволит этому случиться.       Ричард внимательно и непонимающе смотрел на него. Выносить этот взгляд теперь сложно. Хотелось, чтобы эти глаза всегда были обращены к нему. Рокэ не удержал себя и вновь растрепал мягкие русые волосы, ощущая, как по телу бежит тепло. Это в последний раз.       – Эр Рокэ, а почему вы сказали, что я сбил эту штуку? – Ричард, кажется, вспомнил о своём умении удивлять.       – Потому что ты её сбил.       – Не я, а вы! Это неправильно! – А ещё Ричард вспомнил о своей привычке спорить с ним.       Надо же – стал упрямиться, думая, что не заслужил награды. Не видел собственных заслуг. Окделл остаётся Окделлом... Дикон искренне полагал, что раз не вышел в одиночку против всей армии врага, то, значит, и не сделал ничего? Он забыл, что карабкался с остальными по скале, рискуя жизнью? Что полез в кавалерийскую свалку, уничтожая врага – и снова рискуя жизнью? И что с того, что Алва помогал ему наводить прицел? Дик же впервые так близко к пушке подошёл...       Рокэ внимательно посмотрел на это невозможное создание. У Ричарда Окделла было всё, чтобы в будущем его имя знал и повторял каждый: смелость, сила, талант, необходимые в нужном количестве наглость и дерзость, красота. Не было только одного – веры в самого себя. И лишь это одно зарывало всё, чем природа одарила удивительного юношу. А Рокэ не мог прямо рассказать об этом. Потому что должен удерживать стену между ними. Потому что должен уничтожить на корню ту связь, что начала между ними появляться. Иначе он никогда не сможет отпустить.       Он сказал лишь:       – У тебя ещё будут сражения, за которые тебе никто не скажет спасибо. Тогда ты вспомнишь Дараму и свою первую награду. И станет чуточку легче.       Дикон смотрел на него своими глазищами. Радость, признательность, смущение, недоверие сменяли друг друга. А затем юноша неуверенно произнёс то, от чего маршалу немного поплохело:       – Я… я вас не подведу.       Ричард просто благодарен за нежданную награду. Пройдёт слишком мало времени – и он забудет об этих словах. Окделл никогда не будет верен Алве. Дикон никогда не останется рядом с Рокэ, не выберет его сторону.       – Не думаю, что наши кони долго будут идти рядом, Ричард Окделл, – он отвернулся, не желая показывать, как горько от этой правды, взял кувшин и сменил тему: – Тебе понравилась вывеска папаши Эркюля?       Дик растерялся и ответил не сразу и едва слышно:       – Очень понравилась…       Алва снова посмотрел на него. Серые глаза стали мечтательными. Ричард вспоминал кого-то, кто походил на Октавию. Рокэ догадывался, кого именно.       – Фрамбуа – один из двенадцати городов, оспаривающих право на святую Октавию. Я имею в виду олларианскую святую и мою прапрапрабабку… – он принялся рассказывать об Октавии.       Ричард думал о Катарине.       Рамиро Алва и Франциск Оллар любили женщину, которая умудрилась стать женой каждого из них. Тихая девочка не подозревала, что из-за двух мужчин однажды станет в глазах одних коварной шлюхой, в глазах других – святой. Вряд ли она хотела этого, но её судьба оказала услугу многим змеям, что прикидывались невинными существами. И сыграла злую шутку с наивными дураками – такими, как Ричард. Такими, как сам Рокэ…              ***       Смиренно выносить все оказываемые почести было слишком сложно. За время Саграннской кампании он успел отвыкнуть от духоты и скуки столицы и королевского двора. Выкрики горожан, лицемерные улыбки, шум и блеск, которые только разгоняли головную боль. Ещё и Манрик с самого утра успел подпортить и без того неважное настроение, когда сунулся со своими бесценными нравоучениями о том, как следует Первому маршалу въезжать в столицу. Белый конь вместо Моро? Ослабить бы поводья да дать своему мориску пнуть мерзавца! Почему кто-то вдруг решил, что Рокэ Алва будет следовать каким-то правилам каких-то церемоний? Подобное может быть интересно его оруженосцу, но не маршалу точно. Ричард, кстати, тоже выбрал верную Сону, а не белоснежного Бьянко. Видимо, понял, что есть вещи более важные, чем помпезность и красота...       И как он горд ехать конь о конь с Первым маршалом мимо ликующей толпы!       – "Гордись!" – умиротворённо думал Рокэ, краем глаза наблюдая за ним. – "Не думай о том, что говорили тебе о тщеславии. Ты заслуживаешь гордиться и радоваться".       Довольный улыбающийся Ричард, расправил спину, перестав прятать собственную красоту, и поднял штандарт Проэмперадора. Рокэ слегка улыбнулся. Настроение самую малость поднялось вместе со штандартом.       Жаль только, что больше всего Дикон жаждет увидеть её тоскующее величество. Ему бы обратить внимание на хорошеньких девушек в толпе, которые восхищёнными взглядами встречали и провожали его, а он всё туда же... Нет – пусть не смотрит ни на кого вообще. Нехорошее желание. Нельзя о таком думать впредь.              Фердинанд, прямо-таки сияющий от счастья и гордости, щедро награждает его орденом Святой Октавии, провозглашает герцогом Варастийским и Саграннским. Орден – очередная побрякушка, каких у него скопилось много. Новые территории, отданные во владения, добавляют только больше слов в его титул и ещё одну головную боль.       Катарина лично закрепила на нём новый орден, робко поцеловала в лоб и сжала руку прежде, чем смущённо вернуться на место. Представление, рассчитанное на кардинала, судя по взгляду Дорака, не очень-то и удалось. Зато Ричард увидел. По погрустневшим серым глазам было видно: тот поверил в любовь Бледного Гиацинта к Ворону. Пусть верит. Может, так быстрее забудет о ней и найдёт кого-то более достойного своей любви.       Музыканты торжественно исполняли марш в его честь.       – "Когда же это закончится?" – удручённо гадал Рокэ.       Как же хотелось скорее оказаться в своём доме. Лица Хуана, Пако, Кончиты он желал видеть куда сильнее, чем все эти придворные рожи, вызывающие только боль в зубах и голове. Вот переступит порог особняка, потребует себе "Чёрной крови", сядет у камина с гитарой… А Дикон пусть отправляется на гуляния, развеется. Нет – пусть сидит рядом с ним и пьёт вино. Сегодня Алва позволит себе этот маленький каприз…       – Рокэ из Кэналлоа, мы наградили тебя как услужившего нам талигойца. Мы наградили тебя как Проэмперадора Варасты, но Первый маршал Талига ещё не получил свою награду. – Его величество, похоже, в своей благодарности не мог остановиться.       Уж лучше бы просто избавил от необходимости навещать жёнушку. Так нет же! Вместо этого Фердинанд решил вручить ему меч Раканов, преспокойно висевший себе на стене зала. И зачем ему только гальтарская рухлядь? Это Люди Чести приходят в восторг от подобных игрушек. А Рокэ тошнит от всего, что напоминает…       – Государь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю, – спокойно произнёс Рокэ, со всем возможным почтением принимая клинок из рук короля.       Скользнув взглядом по железке, он вспомнил, что этот самый меч появлялся в его видениях у алтаря. Гальтарская древность лежала на столе в его кабинете рядом с непрочитанным Мирабеллой Окделл письмом. Прошлое и будущее смешались, образовав причудливую картину... А ещё в его видениях был Ричард... Но в видении на рукояти клинка не было караса. А сейчас – на месте. Тускло сияет.       Фердинанд поднял голову, готовясь к новой торжественной речи. От очередного восторженного пустословия спас раздавшийся с улицы многоголосый вопль.       Небрежно отпихнув застывшего истуканом Карлиона, Рокэ распахнул двери балкона.       На чернеющем небе возникла чудаковатая и жуткая картина: низкое предзакатное солнце застыло между четырьмя алыми светилами. Сверху ехидно блестела корона, снизу проступало подобие щита. Из-за четырёх малых солнц тянулись столбы, похожие на мечи… Это Рокэ тоже видел, когда стоял на коленях пред алтарём. Он знал, что будет дальше и ждал с замирающим сердцем, когда одно из солнц погаснет. Но случилось иное: щит медленно покатился за горизонт, а следом за ним – все четыре красных шара. Остались мечи, неумолимо тянущиеся друг к другу. Когда большое солнце погасло, они столкнулись и разрубили корону. Вспыхнуло истекавшее кровью сердце. Вспыхнуло – и погасло. Прозвучал выстрел…       Алва резко обернулся и увидел, что Дикон стоял прямо за его спиной. Серые глаза внимательно смотрели в небо, но в них не было страха – лишь изумление и озадаченность. Ричард не сказал, что было в его видениях. Явно не четыре солнца, окружавших пятое. А в видениях Рокэ картина отличалась от того, что произошло сейчас. Что это означает?              ***       Ричарда Окделла совсем не заботила представшая в небе картина. Куда больше его интересовал меч Раканов. От маршала не укрылся любопытный взгляд серых глаз. Человек Чести во всей красе! Древний клинок давно никто не приводил в порядок, не обтачивал, не полировал. Меч совершенно неудобен в бою – слишком тяжёлый, слишком широкий. Но Ричард видел перед собой великое наследие, древнюю реликвию, сокровище. Когда он смотрел на Катарину, то также видел не посредственной внешности зрелую женщину, погрязшую в своём и чужом вранье, а королеву. Не живого человека, а прекрасную даму из баллад…       Ветер прогудел о какой-то опасности. Что-то промелькнуло... Рокэ оглянулся и сдал назад. Где-то прятался стрелок. Выжидал момент. И, кажется, его местоположение не очень-то удобно, чтобы попасть в Первого маршала…       Моро взлетел на дыбы одновременно с прозвучавшим глухим выстрелом, принимая пулю на себя, и рухнул на мостовую. Рокэ при падении ударился коленом и локтем, но успел прикрыть голову. Саднящие раны скрывались за одеждой. Издалека звучали голоса выбежавших из дома Хуана, Пако и остальных. Моро смотрел на него с болью и пониманием.       – "Да, – с горечью кивнул Рокэ, укладывая чёрную голову на колени, – я без каких-то сомнений пожертвовал тобой. Ты мой самый преданный и, скорее всего, единственный друг. И я тобой пожертвовал…"       Было достаточно одного-единственного подозрения, что целятся в Окделла, чтобы он использовал своего коня как щит.       – "Где Ричард?" – Рокэ поднялся на ноги и принялся смотреть по сторонам, выискивая знакомую русую макушку.       Только когда Дикон, наконец, протиснулся к нему, оцепенение, которого он и не замечал, стало отступать. Сердце снова забилось.       – Не заметил, откуда стреляли? – услышал Алва собственный голос.       Он хотел спросить, в порядке ли юноша.       Ричард был бледным и растерянным. В серых глазах читалось полное непонимание того, что только что произошло. Но он не был ранен. Ответил ли Дик на его вопрос, он так и не понял.       – По-моему, стрелок был один и прятался вот в той нише. Всегда её не терпел. – Рокэ взял протянутый кем-то фонарь и прошёл к особняку маркизы Фукиано.       Дом был почти заброшен, поскольку очаровательная эрэа предпочитала коротать оставшееся время жизни в загородных резиденциях – и во всём была права. На земле остались брошенный мушкет и следы неудачливого убийцы. Дом маркизы располагался именно с той стороны, с которой удобнее всего было бы попасть... в герцога Окделла. Предчувствие не обмануло.       – Идите в дом, юноша, – тихо приказал Рокэ, посмотрев в серые глаза. – Наш убийца, кто бы он ни был, удрал.       Придётся найти. Теперь можно не сомневаться, что на юношу кто-то точит зуб.       Ричард смотрел с недоумением и усталостью. От гордости и радости, озарявших его лицо сегодня, не осталось и следа.       – Это… это, наверное, кагет, – пробормотал Дикон.       Рокэ засмеялся. Если Ричард Окделл озвучил очередную глупость, значит, с ним всё действительно хорошо. Пусть примет горячую ванну и выспится.       – Вам бы так этого хотелось, – скрывая за весельем печаль, протянул Алва.       – "Ты ведь кого-угодно предложишь, только бы не своих Людей Чести", – едва не сказал он, взяв своё сероглазое наказание за плечи и легонько тряхнув для бодрости: – Спокойно. Я пойду к Моро, а вы приведите себя в порядок. Память о дорогах и дворцах лучше смывать сразу. Если не уснёте, заходите – выпьем по бокалу… За счастливое возвращение.              ***       Моро повезло. Его жизни ничего не угрожало. Через неделю уже будет бегать, хоть с полученной раной пока не сможет далеко унести своего всадника. Рокэ вспомнил, как впервые увидел своего мориска. Семимесячный нескладный малыш показывал крутой норов, рыл землю копытцами, не желал подпускать к себе людей и пытался ухватить зубами смельчака, что решался всё-таки подойти. Его собирались убить. Не хотели дать маленькому злодею превратиться в настоящего убийцу. Рокэ случайно оказался в загоне. Взгляд зацепился за злобное чёрное создание. Почему-то он забрал Моро к себе. Никто не понимал и не поддерживал такого решения. Жеребёнок, не испытывая совершенно никакой благодарности к своему спасителю, отворачивался, стоило новому хозяину показаться, брыкался в ответ на малейшую ласку. Бесконечным терпением, добротой, заботой Алве так и не удалось приручить коня. Моро лишь сильнее сопротивлялся и, казалось, люто возненавидел кэналлийца за одно то, что тот посмел назваться его хозяином. Свободолюбивое и гордое существо не могло стерпеть такого. Однажды Рокэ уже хотел махнуть рукой на это дело и перестал навещать мориска. Решил: пусть живёт себе спокойно и не бесится от вида и голоса Алвы. Только оказалось, он сам так успел привязаться к этому неблагодарному паршивцу, что уже не представлял, как провести день, не приходя в стойло. Не выдержал – пришёл посмотреть. Моро глядел на него со злобой и обидой. Не понравилось, что о нём захотели забыть. И как только посмел двуногий? После этой истории Рокэ каждый день навещал Моро, подолгу не покидая. Мориск привык и привязался к нему. Приручать его было бесполезно, хоть обучался командам конь поразительно быстро, Моро не собирался быть чужой вещью. Только другом и союзником. Самым верным.       – "Восемь лет мы с тобой вместе", – размышлял Рокэ, поглаживая чёрную гриву.       Восемь лет мориск оставался рядом с герцогом Алва в самых опасных передрягах, делил с ним лишения, горести, радости. Никого ближе у него и не было. А сегодня Рокэ – безо всяких раздумий – поднял его на дыбы и заставил закрыть Окделла...       Моро смотрел внимательными и умными глазами. Не осуждал и не винил. И не нужно – Рокэ был готов сам себе надавать пощёчин. В последний раз он был таким идиотом, когда встретил Эмильену. Последствия собственной глупости теперь покрывают всю его спину. Одно дело – желать видеть рядом, слышать, касаться. Но столь глупо лезть под пулю, лишь бы уберечь...       Он не мог сейчас смотреть на Ричарда, но тот сидел на лестнице и ждал. Юноша не был ни в чём виноват и явно переживал за Моро. Насколько вообще был способен на это – куда больше Дикона волновала старая никчёмная рухлядь, которую Рокэ бросил в кресло. Стоило лишь услышать, что с Моро всё хорошо, чтобы сосредоточить внимание на мече. Как же хотелось настучать по этой русой макушке.       – Если хочешь, можешь посмотреть, – сухо разрешил Алва, сжимая бокал.       Пришлось ещё раз напомнить себе: Ричард ни в чём не виноват. Ни в том, что его пытались убить, ни в том, что он этого даже не понял, ни в том, что маршал решил прикрыть его своим конём, ни в том, что Рокэ стал испытывать совершенно неуместные чувства к его персоне…       – Эр Рокэ... – Дик оторвал взгляд от меча и посмотрел на него.       – Да?       – Мы потеряли один камень!       Ричард протянул ему клинок. Рокэ без интереса осмотрел. Действительно. На древнем оружии уже давно не хватало нескольких камней, но один был потерян сегодня. Карас, символ Скал, Полуночи, Зимы. Как в его видении. Перед глазами вновь встал Ричард в чёрно-багряных одеждах своего дома, в чёрно-синем колете, в потрёпанном наряде. Улыбающийся ему, смотрящий со страхом и ненавистью, уставший и печальный. В голове вновь прозвучал выстрел. Стало одновременно тревожно и досадно. Окделл волновался о камушке, пропавшем с рукояти, а мог сегодня погибнуть, если бы не Рокэ и Моро! И даже не знает об этом. Ещё и не знает и не понимает всех смыслов, что заложены в гальтарской железке, которая так запала ему в душу. Зато порывается выйти на улицу, чтобы найти треклятый карас! Ночью! Один!       Окделл решительно невозможен. Он сведёт маршала с ума.       – "Уже свёл", – кивнул сам себе Рокэ.       Придётся провести небольшое расследование. Нужно навестить кардинала и уточнить, а не покушался ли он на жизнь его оруженосца. Хотя вряд ли Сильвестр будет действовать столь неизящно, но лучше всё-таки спросить. На всякий случай.       А потом он отправит герцога Окделла в Надор. Тем более, граф Ларак уже завалил письмами его дом. Уж герцогиня Мирабелла точно будет следить за непутёвым чадом. А ещё напомнит, кто его враг. Когда Ричард вернётся в Олларию, у него и намёка на блеск в глазах, обращённых к монсеньору, не останется.       Алва же поедет в Кэналлоа. Нескольких месяцев хватит на то, чтобы успокоить взбунтовавшееся сердце и привести мысли в порядок. Теперь он точно будет держать сероглазое наказание на расстоянии.              ***       Разговор с Дораком оставил неприятный осадок. Как он и думал, кардинал не имел никакого отношения к покушениям на Окделла. Зато Сильвестр не упустил возможности подловить Ворона:       – До сего момента, Рокэ, я полагал, что единственная тварь, к которой вы привязаны, это ваша безумная лошадь, а вы ею жертвовали, спасая мальчишку. Мне остаётся развести руками и предположить, что сердце герцога Алва преисполнилось благодати.       – Чушь, – с уверенным видом отмахнулся Рокэ. – Если вы мне докажете, что мёртвый Окделл полезней живого, можете делать с ним что хотите, но мне не нравится, когда моими оруженосцами распоряжается кто-то кроме меня.       Ричард бы поверил. Дорак же просто бесстрастно предупредил сына старого друга:       – Наши привязанности суть наши уязвимые места.       Верно. А уязвимые места нужно хорошо прятать до тех пор, пока они не перестанут быть таковыми.       Напоследок кардинал заявил, что не хотел бы видеть маршала до лета. Всё-таки решился очистить дворец? Рокэ и сам и не планировал возвращаться слишком рано. Отпуск и приезд в Кэналлоа стали лучшей наградой за победу из всех. Единственной, что представляла какую-либо ценность.              ***       – Вы неприлично задумчивы, господин Первый маршал, – с лукавой улыбкой пропела Марианна, подняв на него глаза. – И слишком молчаливы. О чём – или о ком – вы думаете в моей постели?       Он лениво поглаживал пальцами круглое плечико и не спешил с ответом. Баронесса выгодно отличалась от всех случайных любовниц тем, что не задавала вопросов. До сегодняшнего дня. Рокэ пришёл к ней, чтобы ощутить чужое тепло и забыться в чужих объятиях, но не мог не прикидывать в голове, сколько людей послать с Окделлом в Надор, не просчитывать, сколько времени тот должен провести в родовом замке, чтобы вернуться в Олларию аккурат к прибытию своего эра. И душил мысль о том, что можно было бы взять его с собой в Алвасете, все четыре раза, когда та случайно возникала. Марианна права – это неприлично. В его руках ослепительная красавица, а он…       – Я думаю о вашей красоте, эрэа, – улыбнулся Рокэ и приблизил лицо женщины к себе.              ***       Яркое радостное солнце, пение весёлого тёплого ветра, шум моря, звуки гитары заставили чувствовать себя почти счастливым. В объятиях красивых женщин было легко забыть обо всём. Даже дышать стало проще... Если бы ещё не снилась какая-то неразборчивая ерунда. Ноха, плесень. И стоявший там Робер Эпинэ. Рокэ искал вассалов, а нашёл Эпинэ – только лишь Эпинэ.              О Ричарде он имел слабость подумать дважды. В один из первых дней, гуляя по родным улицам, Рокэ вдруг подумал, что в следующий раз нужно обязательно взять юношу с собой и показать, какой свободной и яркой может быть жизнь, и тут же оборвал эту мысль. Во второй раз – в начале месяца Весенних Скал, когда увидел в оружейной узкий лёгкий клинок и вспомнил, что совсем скоро Ричарду исполнится восемнадцать. У юноши довольно сильная рука, а движения быстрые, хоть и слишком предсказуемые и порывистые. С таким оружием его удары станут смертоносными. Дикону бы понравился такой подарок? За эти мысли хотелось немедленно разбить голову о ближайшую стену. Пара бутылок "Дурной крови" и прелестная знакомая вдовушка помогли справиться.              А в третий раз об оруженосце ему напомнили извне: уже в Торке он получил письмо от Хуана. Как всегда, Дикон послал в Закат то, что говорил ему его эр. Алва велел не возвращаться до конца весны. Окделл покинул родовой замок в начале Весенних Ветров.       – "Да что же тебе на месте не сидится-то?" – вздыхал Рокэ.       В Надоре что-то произошло. Ричард разругался с матушкой? Это вполне ожидаемо. Рокэ сам посоветовал ему не забывать, кто герцог и Повелитель Скал. Если Дикон последовал совету, то это никак не могло понравиться Мирабелле. Сын взбунтовался – катастрофа! Герцогиня наверняка давила на Ричарда. А тот взял и послал всё в Закат.       Впрочем, может, Алва и придумывает. Дикон мог просто истосковаться по жизни в столице и любимому Бледному Гиацинту, потому и вернулся раньше положенного времени. А приказы и просьбы маршала ему всегда были безразличны. А убийцы так и не найдены. Рокэ весь день был злой, много пил, запершись в мрачной холодной комнате. На утро написал Хуану, чтобы приглядывал за этим дураком. А сам решил остаться в Торке. Не станет Ворон нарушать собственные планы и нестись, сломя голову, в столицу, чтобы опять выручать надорского сумасброда. В восемнадцать лет уже нужно думать и нести ответственность самому…       Той же ночью он вновь увидел во сне Ноху. Стены сверху до самой середины покрылись зелёной плесенью. Где-то мяукала кошка. Робер Эпинэ с угрюмым видом разглядывал разбросанные тела и лужи крови. Среди трупов лежал окровавленный клинок Окделлов.              ***       На утро восемнадцатого дня Весенних Ветров он вернулся в Олларию, проклиная самого себя. Но вернулся, как оказалось, не зря. В его отсутствие произошло многое – весь королевский двор перебрался в Тарнику, а в столице начались погромы. Безумные и преисполненные праведного гнева фанатики с чёрными лентами носились по городу в поисках эсператистов. А сотня нахалов осмелились подойти к его дому.       Удивляться и злиться абсурдной смелости и дурости Окделла, который собрался выйти совсем один к агрессивным вооружённым лигистам, наверное уже бессмысленно. Ещё и решил предоставить убежище эсператистскому проповеднику, которого, собственно, и искали, в особняке Первого маршала. Просто замечательно! Его вообще нельзя одного оставить?       По серым глазам было видно, что Ричард ждёт от Рокэ немедленного вмешательства. Да, Ворон, разумеется, прямо сейчас выйдет с двадцатью кэналлийцами в горящий город и всех спасёт. А звезду с неба не достать? Нужно выбросить из библиотеки все сочинения Дидериха, а затем протолкнуть закон о запрете распространять эту ересь! Ещё и его преосвященство Оноре докучает своими проповедями и увещеваниями. Раздражает. Не успел домой приехать, как его окружили романтики да идеалисты.       Онорэ тяжело вздыхал и молился, падал на колени пред ним, пытаясь уговорить вмешаться и остановить хаос. Ричард тихо сидел в кресле напротив него и смотрел по сторонам, периодически бросая взгляды на Рокэ. Ожидание чуда в больших серых глазах сменялось растерянностью, безысходностью, разочарованием. Дикон не пытался поддержать увещевания епископа, не спорил, не убеждал. Может, повзрослел? Или за время разлуки укрепился в мысли, что ничего хорошего от Ворона ждать не нужно?       – "Правильно, не надо на меня рассчитывать. Не пытайся найти во мне лучшие качества. Не смотри на меня так, будто веришь!" – хмуро думал Рокэ, кидая ироничные издевательские ответы на упрашивания священника и требуя у оруженосца, чтобы тот налил вина.       Он не стал говорить, что уже отправил послание Эмилю и ждёт момента, когда можно вмешаться. И известия от Дорака. Если это его план, то после убийства одного из своих, кардинал непременно напишет. Но весточки так и не пришло.       Савиньяк должен прибыть ночью. Когда часы пробили десять, пришло время выходить.       – Ричард, собирайтесь, – бросил он взгляд на юношу.       – Куда? – Удивлению в серых глазах не было предела.       Рокэ и забыл, насколько очаровательным может быть молодой герцог Окделл.       – Кажется, здесь хотели, чтобы я остановил погромы?              ***       Пожалуй, у Рокэ Алвы за всю жизнь выдалось не более сотни спокойных и безмятежных дней, когда он мог не думать о чём-то плохом, не натыкался на убийц, не попадал в очередную передрягу. А с тех пор, как умер его отец, передав сыну и титул, и проклятое наследие, и дворцовые интриги, даже столь редкие спокойные дни подошли к концу. Проклятая кровь проклятого рода будто притягивала всё самое мерзкое, опасное и громкое в этом мире.       На Изломе он дважды возвращался в собственный дом и попадал в безумный вихрь событий весьма неприятных. В прошлый раз едва не потерял Моро, защищая Окделла. Сегодня приходится разбираться с фанатиками и мародёрами в разрушающемся городе. Ричард ни тогда, ни сейчас не был в чём-то виноват, но Рокэ всё равно злился. И сам не знал, почему. Потому что Дикон поневоле оказывался связан с этими событиями? Потому что упорно ждал того, что Первый маршал во всём разберётся? Потому что не замечал никого и ничего, продолжая жить в собственных грёзах?       Слава Леворукому, есть те, кто более заслуживает его злобы. Килеан-ур-Ломбах, совершенно одетый, вышел к нему, с каждой секундой становясь всё бледнее и отвратительнее. Комендант пыхтел, кряхтел и бормотал что-то про приказ кардинала. Глупец или изменник – разницы никакой. Когда Ворон закончит разбираться с мародёрами и черноленточниками, он обязательно окажет услугу Дораку и уберёт парочку зарвавшихся Людей Чести.       Бесконечная безумная ночь... Разгромленные дома, разбросанные по дорогам трупы, изнасилованные орущие женщины, убегающие от солдат подонки... Приходилось вырезать пачками. Стрелять, колоть, вешать.       Дикон путался под ногами, терялся от вида искорёженных тел и смотрел на него с непониманием и... осуждением. Он не понимал, почему пришлось ждать. Рокэ тяжело вздыхал. Не станет он ничего объяснять. Не должен он оправдываться. Если Ричард Окделл действительно верит, что можно вот так взять и выйти в одиночку против целого города, то пусть сам и выходит! Алва чувствовал, как его накрывают то досада, то усталость, то ярость. А Окделл ещё и ушёл куда-то, пока маршал отвлёкся. Ну и замечательно! Полюбуется на последствия чужой жестокости и ещё сильнее возненавидит своего эра за бездействие. Ведь у него всегда и во всём будет виноват Рокэ Алва!       Вернулся Окделл аккурат к моменту, когда стали вешать насильников. Одна из мразей орала, что не виновата. Трясущаяся бледная женщина, покрытая синяками от чужих пальцев, с разбитой губой явно указывала на своего обидчика. Но Ричард вспомнил о своей привычке спорить и говорить, не думая, и тут же встрял. Мол, а если и правда не виновен? Рокэ отмахнулся от него и тут же повесил насильника. А потом остальных.       Его люди периодически приходили с новыми известиями. Так выяснилось, что барона и баронессы Капуль-Гизайль в Олларии нет уже несколько дней. А их особняк был надёжно заколочен и не пострадал. Как вовремя они уехали. И как удачно решили заранее обезопасить дом. Констанс, конечно, далеко не глупый человек, как и Марианна, да только дара предсказывать события у них покамест не наблюдалось. Килеан предупредил? Даже если нет, Ворон использует это как повод.              Обтянутое алым бархатом высокое кресло на краю заваленной трупами и брошенной добычей площади окончательно вывело его из себя. Больше всего на этом свете Рокэ Алва ненавидел людей глупых, жестоких, трусливых, но уверенных в собственном превосходстве и безнаказанности. На Дворе Висельников других практически и не водилось. Висельники просто решили воспользоваться погромами, что устроили черноленточники, и стали вовсю грабить и насиловать – или же их кто-то вовлёк в это дело?       – Поймайте мне эту пакость, – мрачно приказал Рокэ, одним ударом ноги опрокинув трон на землю.       Он повесит главаря подонков на ближайшем фонаре и найдёт Авнира, который затеял всё это – неважно, сам или исполнял чужую волю... Как же хотелось вина!       – Монсеньор, разрешите доложить, – едва сохраняя самообладание от ужаса гонец в гарнизонном мундире прибыл с хорошей новостью. – Мы нашли Авнира.              ***       Епископ Авнир, как оказалось, служил молебен в честь праздника святой Октавии, пока лигисты поджигали особняки. Рокэ поправил шляпу и усмехнулся. Бесконечная ночь, наконец, подходила к концу. Осталось совсем немного.       Когда они подходили к площади Леопарда, их догнал адъютант Роже с сообщением, что Эмиль уже на подходе и ждёт приказаний.       – Прекрасно, – кивнул Рокэ. – Ваше дело – "промыть" Олларию от предместий через Верхний город к Данару и дальше к Нижнему. Мародёров – на фонари. Переусердствуете – не беда, но к полудню должно быть тихо. Отправляйтесь.       Роже заворотил коня. Рокэ повернулся к Ричарду:       – Людей Савиньяка можно узнать по посадке, не правда ли?       Дикон рассеянно согласился. Интересно, он хотя бы вопрос услышал?       – Не волнуйтесь, юноша, скоро всё закончится.       Серые глаза злобно блеснули. Ричард совершенно точно устал и совершенно точно не понимал, что творилось вокруг него. Он не знал, кто виноват во всём. Не знал, чего ждал Рокэ. Мог бы и спросить... Но Алва ничего бы не ответил ему.       – Монсеньор,– тихо пробормотал Дикон, – почему мы....       – "Почему мы – что? Почему не вытаскиваем людей из горящих домов? Почему вешаем без суда? Почему раньше не вышли? А сам догадаться не желаешь?" – Так и крутилось на языке, но вместо этого Рокэ холодно процедил: – Хватит, юноша. И впредь никаких "мы". Я делаю то, что считаю нужным, а вы – то, что велю я.       Вот так. Он обещал сам себе держать Ричарда на расстоянии. А обещания свои нужно исполнять. Дикон немного побледнел и слегка отпрянул. Стальные глаза с непониманием посмотрели в синие и потемнели.       – "Надеюсь, вы всё поняли, юноша. Вам не стоит забывать, что я не друг вам".       На душе стало погано.              Ветер доносил до его ушей треск горящих домов и чужие крики. Ричард старался держаться в стороне и выглядел угрюмым и подавленным. Это из-за его слов или юноша просто слишком устал? О чём он так задумался? Хотелось растрепать русые волосы и сказать что-нибудь ободряющее. Нельзя. Но и оставить Дикона без внимания не мог, хоть это было бы самым правильным. Сероглазое создание слишком ушло в себя, еле передвигалось и, казалось, сейчас грохнется в обморок.       – Хлебните, касеры, юноша. То, что вы видите, это ещё не бунт и уж тем более не восстание. – Рокэ протянул ему флягу.       Ричард даже не посмотрел в его сторону, когда брал. Алва ещё несколько раз обращался к нему. Просто так. Просто хотелось услышать его голос. Как же нелепо! Сам оттолкнул, а теперь дёргает. Дикон ничего не отвечал и смотрел будто сквозь него.              Особняк Ариго был объят огнём. Попасть внутрь было нетрудно. Продержаться в жаре и удушающем дыму до тех пор, пока не найдёт что-то, чтобы могло указать на причастность братца Бледного Гиацинта к беспорядкам, сложнее. Потому что ничего не было. Ни писем, ни черновиков, ни слуг, ни драгоценностей. И именно это давало понять, что Ариго совершенно точно знал о бунте заранее. Иначе зачем бы вывозить из собственного дома всё ценное? Младшие братья королевы уродились идиотами такого масштаба, что даже Жиль Понси смог бы обвести их вокруг пальца. Играючи. Надо же так выдать себя, а заодно подставить под удар сестру. Катарину придётся выгораживать, скорее всего, иначе король огорчится. Интересно, сколько её невинное величество знала? Почему не посоветовала братцу либо изображать героические усилия по подавлению мятежа, либо пожертвовать семейными побрякушками, чтобы можно было поверить в его непричастность? Катарина была хитрой, осторожной, подлой. И она никогда не была дурой. Штанцлер велел не высовываться – или сама слишком берегла свою шкуру? Впрочем, Рокэ до этого нет никакого дела…       В доме остался только ворон в клетке. Несчастная птица билась о железные прутья грудью и отчаянно каркала. Не каркала – кричала. Почти человеческим голосом. Чтобы сломать клетку и выпустить ворона, понадобилось не больше минуты. Чтобы подделать письмо и спрятать его за пазуху, времени тоже ушло немного.       Оказавшись на улице, он поймал взгляд Ричарда. Юноша был встревожен. Испугался за его жизнь? Мысль приятная и опасная. Но Дик смотрел на него. И он не отворачивался от него! Откуда-то слышались выкрики Ансела. Полковник кричал, что Алва сошёл с ума, мог погибнуть и прочую чепуху. Вздор! Сейчас он живее всех живых!       Ещё оставался Авнир.       – Ваше преосвященство, – со всей любезностью поклонился он епископу, которого едва не швырнули ему под ноги, – я обнаружил в доме кое-что интересное и намерен показать вам свою находку. Думаю, это именно то, что вы искали.       Авнир глядел с бессильной ненавистью. Скучно. Есть тот, кто мог одним взглядом поразить насквозь. А злобные глазки фанатика даже не забавляли.       – Отродье Леворукого! – прошипел Авнир – Пособник еретиков! Изыди!       – Не хочу. – Он поднял бровь и улыбнулся епископу. – Ваше преосвященство, вы должны это увидеть. Идёмте, я провожу вас.       Авнир высокомерно задрал подбородок и пошагал в дом сам. Безумный олларианец считал, что его ужас не заметен?       Дикон пошёл было за ними. Ну нет! Нечего ему лезть в пекло и наблюдать за тем, как Первый маршал Талига допрашивает преступника.       – Юноша, вы слишком молоды для некоторых вещей. Подождите на улице, – велел ему Алва.              Едва они оказались в горящем доме, как Авнир выхватил спрятанный в складках одежды нож и резанул его по руке. Неужели он думал, что какая-то царапина заставит Отродье Леворукого немедленно отправиться в Закат? Дюжина клинков не смогли убить его, а тут один ножичек. Рокэ схватил епископа за локоть, вырывая нож, и швырнул на пол.       – Не ждите больше от меня любезности. Говорите: кто, когда и какими словами убедил вас устроить бардак в городе?       – Изыди! Изыди! – вопил Авнир, пытаясь подняться.       Ворон, не сводя презрительного взгляда с фанатика, придавил ему сапогом руку.       – Кто? Мне нужны имена.       Ему нужно одно имя. Остальные – желательны, но можно и перебиться.       Авнир пыхтел, глотал удушливый дым, но ничего не отвечал. Бестолковый фанатик не мог всё это устроить. Кто-то либо подтолкнул его, либо прямо приказал. Сильвестр – самый очевидный кандидат. И поэтому его было сложно обвинить. Не станет кардинал действовать столь топорно. Он мог не мешать, руководствуясь своими мотивами, но точно не прописывать сценарий данной мистерии. Рокэ сильнее надавил ногой. Авнир взвизгнул от боли.       – Ваше преосвященство, – сохранять спокойствие оказалось не так просто, – вы впали в великий грех и извратили слова нашего добросердечного кардинала и обманули нашего благородного коменданта, загубив жителей славной столицы славного Талига. Я мог бы сжечь вас прямо сейчас, но готов проявить великодушие. Кто вам велел всё это устроить?       Епископ выдернул руку из-под его сапога и, резво поднявшись на ноги, побежал прочь. Упавший подсвечник стал роковой помехой. Авнир упал. И в тот же миг рядом упала горящая дверца шкафа.       Фанатик в ужасе попятился, однако огонь неумолимо расползался. Со стен падали горящие картины. Позади Авнира горела лестница. Он оказался окружён. Алва сделал шаг вперёд, чтобы выхватить сумасшедшего, но епископ отполз к лестнице, прокричал что-то, а затем посмотрел на него безумными глазами и страшно расхохотался.       – За мной стоит только Создатель, Отродье Леворукого! – и всем телом кинулся в пламя.       Противный ужасающий вопль бил по ушам. Запах горящей плоти вызвал тошноту и желание немедленно напиться. Горящий человек катался по полу, вскакивал и впечатывался в стены, надрывался от боли. Рокэ не став дожидаться предсказуемого финала, выстрелил в него, а затем развернулся и вышел прочь. Не думал он, что фанатик столь безумен…       Никто не решался спросить, где священник, когда он вновь подошёл к фонтану. Никто не решался смотреть на него. Хорошо.       – Юноша, – прямо сейчас он хотел видеть только одни глаза, – вы не одолжите мне платок?       Ричард настороженно посмотрел на его руку – точно, его же порезали – и достал из кармана синий платок с чёрной меткой.       – Благодарю. – Теперь нужно понять, зачем он вообще попросил платок.       Ну, пожалуй, можно перевязать рану…       Ричард так ничего и не сказал. Даже не спросил. Хорошо. И досадно.       – Монсеньор, – зато Ансел, наконец, подал голос, – где... епископ Авнир?       – Отправился в путешествие, – Алва скривил губы в нелепой ухмылке, – и довольно-таки дальнее.       Полковник не понял. Дикон тоже. Вернее, понял, но не желал этого признавать.              ***       Тьма разгонялась лучами рассветного солнца. Осталось только одно – поймать и повесить тварь, что называлась у висельников королём. За ночь все устали и нуждались в отдыхе, еде и вине. Пока Савиньяк искал главаря мародёров, можно было себе позволить передышку. В скромном небольшом доме их встретила высокая белокурая женщина во вдовьем платье. Её лицо казалось знакомым. Где же он видел эту женщину?       Гостеприимная эрэа пригласила их войти в дом и принесла красное кагетское. Рокэ попросил ещё бумаги и чернил и занял с Эмилем укромную гостиную, чтобы написать его величеству.       Ричард остался в одной комнате с детьми встретившей их дамы. Не захотел следовать за монсеньором? Или просто ему приглянулась старшая дочь? Некогда об этом думать. И не нужно. Хоть порой надо напоминать оруженосцу о его обязанностях.       Скрывался от него Дикон недолго – привёл к Первому маршалу молодого человека, что мечтал о военной карьере. Сам заговорил. Потому что решил помочь другому. Рокэ едва заметно хмыкнул. Раз уж их милостиво приняли в доме и угостили вином, то выслушать просьбу мальчонки будет небольшой благодарностью. Тот был настроен серьёзно. Не понятно, выйдет ли из него толк, но раз мечтает, почему бы не помочь?       Герард оказался сыном Арнольда Арамоны. Рокэ вспомнил, где видел ту женщину. Луиза была вдовой капитана Лаик. Значит, перебралась с детьми в столицу после смерти мужа... Сочувствовать ей или, наоборот, поздравить? Ещё молодая женщина вполне могла устроить свою жизнь, освободившись от жалкого пьяницы. Но тем, кто носит фамилию Арамона, мало будут рады в обществе. Арнольд не нравился никому. Даже его смертью озаботился только Квентин Дорак – и, разумеется, не из-за тёплых чувств. Было что-то мистическое в пропаже капитана. Ричард, стоило услышать ненавистную фамилию, резко помрачнел.       – "Плохо, юноша, делать выводы о детях по заслугам их отцов", – мысленно поморщился Рокэ.       Впрочем, сыну Святого Эгмонта сложно понять чувства сына того, кого звали Свином. Окделлов всё ещё могли считать полезными. Ричарду с детства твердили, что его отец был великим человеком, и указывали на их сходство. Делать ради герцога Надора никто ничего не станет, но лестью и участием одарят сполна. Никто не станет говорить добрые слова Герарду и отвешивать комплименты его отцу.       – "Но как ты можешь судить только по фамилии?" – хотел крикнуть он, глядя в серые высокомерные глаза.       Громко, резко, грубо – чтобы Дикон тут же пришёл в ярость, вспылил. А потом бы понял…       Свой необдуманный порыв Алва сдержал лишь потому, что прибыл Морен. Тень поймали.              Невзрачное ничтожество с оттопыренными ушами мало походило на мрачного смертоносного великана с одним глазом из баллад. В серых глазах слишком явно читались разочарование и недоумение.       – "Вот так оно в жизни и бывает. Вынырни, наконец, из собственных грёз", – думал Рокэ, краем глаза наблюдая за Ричардом.       Его мародёрское величество недолго брыкалось. Стоило лишь сказать о повешении на фонаре, как эта мерзость начала вопить, протягивать символ власти над висельниками, сваливать вину на Авнира, угождать. Остальные ничем не лучше. От вопля разбойников звенело в ушах. Как же тошно. Нужно немедленно покончить с этим. Никого, кроме Авнира, так и не назвали. Но у него остался один вопрос:       – Кто прошлой весной хотел убить моего оруженосца?       – Те, кто взялся, не вернулись… – торопливо бормотал Тень. – Монсеньор, я не могу знать всех заказчиков, у меня столько дел. Я…       Что-то слушать дальше было бессмысленно и неинтересно. Придётся искать дальше. Возможно, тот, кому он отдаст ошейник и сохранит жизнь, станет полезным. Не в этом деле, так в другом. Он заранее велел отдельно поставить тех, кто не был замечен в сегодняшних преступлениях. Их схватили в Лоре вместе с остальными подонками. Внимание привлёк смуглый человек с рассечённой бровью. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – моряк. Не причитал, не лебезил, не умолял. Умирать не хотел, но к смерти был готов. Говорил складно. Значит, ему и быть новым королём – хоть что-то, о чём писал Дидерих, окажется правдой. Пусть забирает с собой часть висельников и катится на все четыре стороны. Попадётся, Рокэ лично его прикончит.       Остальные отправятся на исповедь к епископу Авниру... Ричард поднял голову, стоило услышать имя сгоревшего священника, и посмотрел на него. Сначала с непониманием, потом с ужасом.       – "Ты всё прекрасно понял ещё там. Ты не Бледный Гиацинт, так что хватит строить невинность!" – с досадой подумал Рокэ и бросил, едва обернувшись: – Ричард, отправляйтесь домой и развлеките наших гостей рассказами о моих зверствах. Я буду позже…              ***       Когда он вернулся из резиденции кардинала, эсператистов уже не было. Квентин Дорак был здесь ни при чём. Рокэ вдруг задумался, как поступил бы, не будь всё так. Спасать других он не подписывался... Ворон уничтожил целое поселение и изображать праведника из себя не стал бы. У него много пороков, но лицемерия среди них не числилось. Но и погромы в столице, истерзанные трупы, ревущие женщины представляли слишком неприятную картину. И всё ради того, чтобы не дать заключить мир с Агарисом? Соразмерна ли жертва цели? Кажется, общение с Окделлом на него дурно влияло. Хотя Ричард примет любое злодейство, если его совершит не Рокэ Алва…       Эмиль и Лионель прибыли рассказать, что всё подошло к благополучному завершению. Его величество огорчился, однако счёл действия Первого маршала "решительными и правильными". Хоть бы раз Фердинанд сказал что-то оригинальное. По глазам Ричарда было понятно, что тот ждёт хоть каких-то известий о королеве. А вот не дождётся! Не станет Лионель говорить о Катарине, поскольку не касается её жизнь кого-либо.       – "Ничего, юноша, вам всё потом в деталях поведает дорогой Штанцлер. И о страданиях её плачущего величества в первую очередь", – Рокэ злился, и это было неправильно и несправедливо.       До их отбытия в Варасту Ричард Окделл попадал в разные неприятности, постоянно дерзил, проявлял возмутительную неблагодарность и отсутствие всяческого уважения к маршалу. И Алва злился на него куда меньше, чем сейчас. Теперь Дикон вёл себя спокойно, послушно выполнял его требования, когда таковые были, практически не спорил, а в его глазах порой мелькало даже расположение. Но Рокэ хотелось накричать и прогнать юношу. Потому что тот упорно продолжал верить во все так называемые идеалы Людей Чести, лелеял в сердце любовь к женщине, которую совершенно не знал, поверхностно судил о других. И это ложь. Он бы принял каждый недостаток Окделла, поскольку всё это было его частью. Рокэ злился потому, что очень хотел удержать сероглазое несчастье при себе навсегда. И не мог. Стоило отправить оруженосца к себе, но он так не поступил. Ричард едва ли не впервые сам пришёл к нему.       – "А нужно ли отталкивать?" – вдруг задал он сам себе самый опасный вопрос, наблюдая, как Дик впервые пробует "Вдовьи слёзы".       Рокэ поклялся себе, когда узнал правду об Эмильене Гарси, что никогда больше не подпустит к себе кого-то так близко. Он отрёкся от любви, признав её выдумкой, запретил себе привязываться к кому-то. И снова так глупо повёлся на... Да ни на что он не повёлся. Дикон никогда ни словом, ни взглядом не мог бы обмануть его. Не нужно ждать от Окделла ни взаимности, ни понимания, ни теплоты в серых глазах, ни заботы о жизни кэналлийца. Но юноша привык к нему, возможно, даже привязался. Мог ли Ричард забыть о том, что Рокэ его враг?       – Дикон, что ты набычился?       Рокэ тоже заметил, что сероглазое создание отчего-то сникло. Но вопрос задал Эмиль.       – Так, ничего, – Ричард слабо улыбнулся, пытаясь скрыть печаль и смущение. – В Надоре белое вино очень плохое.       – Ещё бы, – встрял Рокэ. – В Надор идут вина из Торки, а климат там неподходящий даже для белых сортов, про красные я и вовсе молчу. Вам, юноша, следует послать домой приличного вина.       Стоило предложить взять с собой несколько бочонков из его погреба ещё тогда, когда Дик только уезжал…       – Матушка не примет, – быстро и резко ответил юноша.       В его глазах появилась боль и обида. Как Рокэ и думал, вернулся Ричард раньше потому, что в Надоре что-то случилось. Поругался с матерью. Как бы так спросить, чтобы Дик не стал утаивать, но и не решил, что монсеньор переживает о нём?       – У тебя были неприятности? – Эмиль, конечно, молодец, что избавил его от необходимости самому спрашивать, но не мог бы генерал влезать не так часто?       Ричард не стал отвечать, но вдруг попросил Лионеля пригласить его сестру ко двору. Лионеля! И это в присутствии своего эра, который, между прочим, являлся Первым маршалом Талига!       – "А он тебя не станет просить", – мысль неприятная, но правдивая.       Дикон мог представить Герарда, но разве неприязнь и гордость позволят ему просить что-то для себя у Ворона?       – Можно, – спокойно кивнул Ли, – но ей понадобится патронесса. Рокэ, это по твоей части.       Ну хоть кто-то помнит, что он ещё здесь!       – Говорите по моей? Пожалуй… Не оставлять же девушку в могиле.       Алва не хотел так говорить. Он не хотел задевать Дикона сейчас. Из-за раздражения не подумал, что брякнул.       Ричард не вспыхнул в ответ, но было видно, как ему неприятно.       – Спасибо, эр… Монсеньор, – пробормотал он, поджав губы и опустив глаза.       – "Вырвать бы тебе язык!" – разозлился на себя Алва.       Он не мог показывать своих настоящих чувств, но зачем постоянно оскорблять?              Близнецы вдруг решили вспомнить о давней истории с их прескверным родственничком Рафле и племянником фок Варзова. Они пытались изобразить Рокэ так, будто он был хорошим человеком. Ричард слушал внимательно. В серых глазах всё сильнее загоралось восхищение. Оно скоро сменится ненавистью, ведь Окделлу напомнят, что Ворон – чудовище.       Ричард, хорошенько опьянев, что-то лепетал про то, что Рокэ защищал справедливость.       – "А завтра или через неделю ты заявишь, что я подлец и мерзавец", – поморщился маршал. – Уймитесь, юноша.              Когда он велел Ричарду позвать Хуана, юноша молча встал и, качаясь из стороны в сторону, подошёл к двери – тут же столкнувшись в вошедшим домоправителем. Равновесия юноша не удержал и упал на четвереньки. Да, пить ему следует чаще, а то всё не привыкнет никак. От этой мысли отвлёк душераздирающий крик Дикона.       – Ри…       – Дикон, ты чего? – громко расхохотался Эмиль, помогая юноше подняться.       В огромных серых глазах был такой ужас, что замирало сердце. Что такое случилось?       – Успокойся, – продолжал ржать Савиньяк. – Это обычные пятна. Выпей-ка ещё лучше…       На ковре расплывались красные пятна от пролитого вина. Они походили на кровь. Дикону что-то страшное померещилось – после недавних погромов это и неудивительно. Алва не двигался с места и наблюдал, как Эмиль гогочет, но успокаивает напуганное и растерянное создание. Савиньяк умел поддерживать людей, в отличие от него.       Ричард посмотрел на него своими невозможными глазами. Он не искал поддержки, доброты или малого участия. И никогда не станет – потому что Рокэ сам удерживает стену.       Может, и правда, перестать его отталкивать?              ***       Братья Ариго и Килеан-ур-Ломбах были отправлены в Багерлее. Слишком мягкое наказание за глупость и бездействие. Рокэ не сомневался, что они замешаны во всём, но доказательства пришлось подделывать. Теперь нужно ждать, когда Штанцлер сделает новый ход. Лионель Савиньяк стал новым военным комендантом. Эмиль Савиньяк – маршалом Юга. Все получили по заслугам. Но ничего не закончилось – лишь начиналось. Затишье предвещает самую страшную бурю. От кого ждать удара? Катарина не посмеет. О том, что используют Ричарда, думать не хотелось. Рокэ знал, что его оруженосец снова навещал кансилльера, но ничего не говорил. А что он мог сказать? Не слушать дриксенскую сволочь? Не верить Людям Чести? Верить только Первому маршалу? Глупо. С чего бы Ричарду верить ему?       Но в серых глазах он больше не видел ни ненависти, ни презрения, ни осуждения. Возможно ли то, что Окделл отбросит все предубеждения и однажды выберет его?              Возобновлять тренировки после долгого перерыва было сложно. Для Дикона. Он совсем расслабился после своего отдыха в Надоре. Постоянно терял шпагу. И никогда не пользовался преимуществами – даже в тот момент, когда Алва переломил клинок о колено и остался безоружен. Треклятая Честь! А что Окделл будет делать в реальном бою? Как же выбить все эти глупости из русоволосой головы?       Новый Король Висельников и впрямь будто вышел из стихов Дидериха – решил-таки отплатить за милость маршала и начал искать того, кто хотел убить герцога Окделла. По словам приведённого Джанисом прознатчика некий барон заплатил разбойникам, напавшим на Ричарда. Толстый – а может, просто одеялами обмотался, – в маске, в шляпе, с чёрной бородой. Не очень-то многое удалось узнать. В окружении Окделла только один толстяк, который был достаточно близок к юноше, чтобы знать о его передвижениях. Реджинальд Ларак мог иметь мотив – в конце концов, у Ричарда ещё не было сыновей, так что наследовали ему дядя, а затем и кузен. Именно виконт Лар подсунул Дикону ту вонючую настойку с маниокой. Но зачем бы ему тогда прибегать в особняк Ворона и сообщать о той дуэли? Ларак мог бы преспокойно уйти домой и ждать хороших известий... А ещё это слишком очевидный кандидат на роль заказчика. Как Дорак был слишком очевидным организатором погромов. В случае какого-то происшествия, нужно искать того, кому выгодно. Да только выгодно может быть многим... Нужно держать Ричарда при себе, по крайней мере до тех пор, пока убийца не будет пойман.       – "Или освободить от клятвы и отправить в Надор", – непрошеная здравая мысль возникла в голове, заставляя поморщиться. – "Здесь ему находиться куда опаснее".       Рокэ отбросил мысль. Ещё немного он продержит Ричарда рядом. Ещё немного…       – Эр Рокэ, а что это за знак? – спросил Дикон про жест, который отвесил прознатчик на прощание.       – Дидерих о нём не писал? – усмехнулся Алва.       Он никак не мог упустить случая поддеть поэта, которого столь высоко ценил молодой мечтательный герцог. На самом деле ему даже нравилось такое увлечение юноши поэзией. Ричарду это подходило. Но всё равно забавно видеть, как тот теряется и не знает, что ответить.       – Это знак слепой подковы, юноша, – принялся объяснять Рокэ. – До Олларов за него рубили руку, но Франциск решил, что это расточительно. Висельники клянутся так в особо торжественных случаях. Кажется, это единственная клятва, которую они не нарушают. Теперь этот губошлёп до смерти будет искать твоего супостата в одеяле.       Они разговаривали так, будто это для них естественно. Дикон не бесился от каждого его слова, слушал и уточнял.       – Эр Рокэ, а почему подкова?       Оказывается, они могут так просто и спокойно разговаривать!       – Из гонора. Это очень старый символ.       Ричард немного замялся почему-то. Он осознал, с ке́м говорит? Хочет быстрее закончить и уйти?       – Я слышал о ней. В Надоре. Давно, когда маленький был. – Серые глаза смотрели прямо на него.       Дикон не спешил куда-то уйти и продолжал беседу. Даже посмеялся, когда Рокэ сказал не сравнивать ызаргов с морисками.       – Я… я… я представил… как кто-то едет на ызарге, – пояснил причину смеха Ричард. – На большом.       – Незабываемое зрелище, – согласился Рокэ, желая рассмеяться вместе с ним.       А ведь всё может быть иначе. Дикон может не только раздражаться, ненавидеть и уходить от него… Ну зачем отталкивать юношу, если тот сам стал тянуться к нему? Можно постепенно – через заботу, внимание, беседы – разрушить все стены. Рокэ не ждал понимания и взаимности. Но они могли бы стать... друзьями? Сохранить связь монсеньора и оруженосца. Как получилось у них с фок Варзовым. Алва мог бы видеть, как Дикон становится всё сильнее, мог бы помогать ему, давать советы.       К сожалению, собственный характер плохо удавалось сдерживать при выкрутасах Окделла.       – Это же сын Арамоны!       Перед своим уходом Рокэ вспомнил о мальчишке, которому обещал помочь, и попросил Ричарда пригласить того. Услышав о том, что маршал собирается сделать Герарда Арамону гвардейцем, Дикон не преминул высказать, что было на уме. Предрассудки Окделла, его суждения о людях по фамилии вызывали злость. Он и на Алву смотрит, как на потомка Рамиро-предателя?       – Значит, мы сообщим молодому человеку, что передумали и в Торку он не поедет, потому что Ричард Окделл не поладил с его отцом? Какая прелесть…       – Что? – Серые злые глаза смотрели с непониманием.       Рокэ не сдержал досады:       – А то, что вы сейчас мне до боли напомнили его высокопреосвященство, который, помнится, очень не хотел, чтобы сына Эгмонта Окделла взяли в оруженосцы. – Он понимал, что говорит лишнее, и не мог остановиться. – Ему даже удалось убедить господ Ариго и Килеана отказаться от своих слов. Только я, юноша, не Человек Чести! Герард Арамона станет гвардейцем, а вы отправитесь к нему домой и пригласите… вежливо пригласите ко мне.       Ричард резко выпрямился и гордо задрал подбородок. В глазах блестела сталь. Он что-то проговорил и вышел.       Едва за Диком закрылась дверь, как злость отступила.       – "Всё не так", – Рокэ поморщился от головной боли и сжал виски. – "Нужно было говорить не так..."              ***       Очередное "свидание" с Бледным Гиацинтом вызывало желание кого-нибудь убить. Катарина вела себя странно, постоянно смотрела то на часы, то на распахнутые двери. Они никогда не запирались, ведь иначе разыгрывать представление было бы бессмысленно. Оставшись в нижнем платье, её стыдливое величество, со вздохом обнажила одну грудь и уселась к нему на колени.       – Это ловушка, – прошептала она, прижавшись сильнее.       Что имела в виду Катарина, стало понятно спустя мгновение. В будуар ворвался Ричард. Ворвался и застыл. Он не сразу понял, что увидел. Не сразу сообразил, что следовало бы отвернуться.       – Заходите, Ричард. – Досаду сдержать удалось. – Вы, надо полагать, по делу?       – "Браво, ваше величество! Вам, наконец, удалось меня обыграть", – подумал Алва, снимая бледную змею с колен.       Та встала прямо лицом к Дикону, демонстрируя свои прелести, чтобы у Окделла даже сомнений не осталось.       – Отвернитесь, оруженосец, – посоветовал Рокэ. – Уверяю вас, это не самые роскошные яблоки в Талиге и не самые сладкие. Прошу прощения, эрэа.       Придушить бы её прямо сейчас! Потрясающий план. Катарине и Штанцлеру в военных кампаниях участвовать бы с такими талантами!  Влюблённость северного юноши в королеву была слишком очевидна. Показать её в объятиях Ворона, чтобы заставить затухающую к монсеньору ненависть разгореться с новой силой – как просто и элегантно. И он не сможет рассказать правду, потому что связан клятвой…       – Юноша, может, вы наконец скажете, что и где горит? – выкрикнул Рокэ.       Ричард дёрнулся и перевёл взгляд с королевы на маршала       – Гонец от маршала фок Варзов… Очень срочно.       Алва выдернул из рук окаменевшего Дикона депешу. Фальшивка. Надо же, как основательно подошли к делу интриганы! Подделать депешу, найти подставного гонца, выманить Окделла аккурат к тому самому моменту... Не будь Катарина женщиной, он бы дал ей чин генерала. Или убил бы. Зачем только она решила предупредить? Пытается отмыться, доказать, что то не её затея? Да какая, к Леворукому, разница? Теперь нужно думать, как бы уладить всё с Ричардом...       Тот был пристыжен, смущён, поражён. И очень расстроен. В серых глазах не было разочарования – лишь тоска. Любимая женщина принадлежала другому. Если бы только Дикон знал... Но он не узнает.       Смотреть на него Рокэ был не в силах. Да и сам Ричард навряд ли желает сейчас терпеть его присутствие. Пусть отправляется к Марианне. В объятиях Звезды Олларии справиться с разбитым сердцем проще и приятнее.              ***       Две недели Ричард выглядел так, словно ему сообщили о разрушении Надора и гибели всей семьи. Он избегал Рокэ, почти ни с кем не разговаривал, куда-то уходил. Алва не дёргал его, давая время справиться с потрясением. Как же он хотел рассказать о том, что его ничего не связывает с королевой, что он не является её любовником и отцом её детей, что из-за треклятой клятвы вынужден разыгрывать перед всеми связь с Бледным Гиацинтом... И не мог. Будучи сильнейшим воином в Талиге, он был бессилен. И ведь всё так хорошо складывалось! Ричард привык к нему, стал более тепло относиться. Пора уже понять, что всё самое хорошее в его жизни заканчивается слишком быстро.              Да, ему давно пора усвоить, что в жизни последнего потомка проклятого рода всё самое хорошее заканчивается слишком быстро. И заканчивается настолько плохо, настолько прескверно, настолько болезненно, что лучше просто умереть. Зачем Катарина вновь решила предупредить, он не думал. Все мысли занимал Ричард. Только Ричард. Всегда Ричард. Яд. Так неоригинально. Так бесполезно. Так жалко, что не подействует.       Сидеть и ждать, когда его убийца постучит в дверь было тяжело. Бездумно перебирая старые бумаги, он наткнулся на то самое письмо Мирабелле Окделл. Написанное, запечатанное, непрочтённое. Оно отправилось прямиком в камин.       Послышался тихий стук в дверь. Сердце стучало чуть громче. Рокэ замер и уставился на чёрное дерево, покрытое ветряными завитушками. Ричард стоял за дверью и ждал, когда сможет войти и убить его.       – Уходи, – одними губами прошептал Рокэ.       Пусть он просто уйдёт к себе в комнату, а на утро поймёт, что не хочет убивать своего эра... Пусть он ещё хотя бы одну ночь побудет его оруженосцем.       Ричард постучал ещё раз. Более уверенно. Никуда он не уйдёт.       – Юноша? – Алва и сам не понял, как распахнул дверь. – Что стряслось? Вы спрятали в моём доме ещё парочку святых?       Ничего лучше он не придумал, как напомнить об Оноре. Который уже мёртв. И наверняка Дикону сообщили, что во всём виноваты Квентин Дорак и Рокэ Алва. Напомнили, какое он чудовище…       – Н-н-не-ет… – Ричард был бледен.       В огромных серых глазах читались затаённый ужас и решимость. На пальце сверкал кроваво-красный перстень, который совершенно не подходил ему.       – Тогда в чём дело? Вы смотрите так, словно у вас за пазухой парочка ызаргов. Вы проигрались? Получили письмо из дома? Увидели привидение? Затеяли дуэль с дюжиной гвардейцев? – вспоминать о былых временах было одновременно горько и приятно.       Тогда прекрасный северный юноша попадал в различные курьёзные неприятности и ненавидел своего эра, который из этих неприятностей его вытаскивал. Неблагодарный поросёнок! И почему Рокэ осмелился только надеяться, что всё изменится?       – Эр Рокэ...       Уже бесполезно поправлять его.       – Заходите. – Алва посторонился, пропуская оруженосца.       Ричард рассеянно посмотрел по сторонам и остановил взгляд на разбросанных у камина письмах. Верно, сцену для разворачивающегося представления нужно расчистить. Рокэ усмехнулся и подобрал бумаги, сложив их на столе. Теперь лучше.       – "Признайся сейчас во всём и отдай мне это кошкино кольцо", – подумал он и потребовал налить себе вина.       Дикон, по всей видимости, не ожидал, что всё будет так быстро. Алва никогда не любил тянуть…       – "Передумай. Прямо сейчас передумай и отдай мне кольцо", – Рокэ прожигал спину Ричарда, наблюдая, как тот возится.        Нелепо. Неосторожно. Шумно. Отравитель из Дикона был совершенно бездарный. На это просто невозможно смотреть!       Алва сел в кресло, уставившись на пламя в камине. Сердце тяжело билось в груди.       – Так что всё же произошло? – удивительно, что голос оставался спокойным, когда хотелось орать.       Дикон судорожно выдохнул:       – Преосвященного… Оноре… убили.       Значит, действительно сообщили.       – Праведники в Рассветных Садах, без сомнения, в восторге, у них так давно не было пополнения… – Да, пусть убедится в бездушии Ворона, пусть верит, что всё правильно делает! – Что-то ещё?       – Я… я хотел спросить.       – "О чём? Виновен ли я в смерти агариссца? Ты должен знать, что я виновен всегда и во всём!" – Как же хотелось вскочить с кресла, схватить сероглазое наказание и трясти до тех пор, пока тот не отбросит всю чушь о Чести, пока не передумает травить его…       – Эр Рокэ, как умер мой отец? – Ну надо же, о чём решил юноша спросить сейчас!       – Быстро, – сквозь зубы процедил Алва.       Глаза слезились от созерцания огня…       – Как… как Эстебан?       – Нет. – Рокэ обернулся и уставился на Ричарда. – Молодого Колиньяра я убил в горло, Эгмонта Окделла – в сердце. Если тебе нужны подробности, то мы встали на линию…       Дикон побледнел ещё сильнее и сжал кувшин с отравленным вином, рискуя разбить. Пусть разобьёт!       – Это была линия?!       – Разумеется. – Разумеется, Окделл ничего не знал про линию.       Мирабелла не стала читать письмо, в котором были описаны обстоятельства дуэли. Все так называемые друзья Окделлов, конечно же, утаили незначительную деталь, благодаря чему Эгмонт стал святым, который будучи хромым погиб за правое дело в бесчестном поединке от рук мерзавца. Ричард не додумался спросить раньше. А Рокэ не посчитал нужным самому рассказывать. И вот теперь они здесь.       – Эгмонт пришёл с Мишелем Эпинэ, со мной был Диего Салина. Секунданты по нашему настоянию не дрались, – добавил Алва, не сводя с юноши глаз.       – "Теперь ты знаешь, что дуэль не была бесчестной. Теперь ты знаешь, что мстить мне не за что", – он протянул руку с бокалом. – "Не наливай мне эту отраву... Опрокинь кувшин прямо на ковёр!"       Ричард с каменным лицом наполнил бокал ядовитым вином. Рокэ посмотрел бокал на свет и поставил на столик. Сердце билось с отчаянной надеждой, что всё неправда. Нет никакого яда. Не желает Ричард его смерти. У него ещё есть время передумать.       – "Как же я жалок!" – поморщился Алва. – Хочешь спросить что-то ещё?       Окделл молчал. Наверняка хотел уже покончить со всем этим безобразием и отправиться спать. Или покинуть особняк худшего человека в своей жизни.       – "А не выйдет! Будешь смотреть, как я пью отраву. Будешь слушать, что я говорю, и терпеть каждое мерзкое и обидное слово. Ещё и отвечать будешь!"       – С какого возраста ты себя помнишь?       – Лет с трёх…       – Память – отвратительная вещь, – отметил Рокэ, прожигая Ричарда взглядом. – "Ты, например, не помнишь, сколько раз тебя предавали Люди Чести и сколько раз спасал я. И будешь рад забыть меня!"       Он взял со стола бокал.       – "Останови меня! Не дай выпить!" – едва не кричал Рокэ.       Ричард не остановил. Молча смотрел, как маршал пьёт отраву. Вот и всё. Окделл сделал свой выбор. Между Рокэ Алвой и Катариной и Людьми Чести, он выбрал фальшивую любовь и лживую Честь. И теперь умрёт…       Осколки разбитой надежды торчали из кровоточащего сердца. Он что-то говорил, даже не понимая, что именно. Просто молчать было невозможно. Иначе Рокэ выйдет из себя и голыми руками придушит сероглазую змею… Стоило как можно скорее покончить со всем, но Ворон, судя по всему, любил издеваться над собой.       – Я – одинокий ворон в бездне света,              Где каждый взмах крыла отмечен болью,              Но если плата за спасенье – воля,              То я спасенье отвергаю это.              Читать стихи своему отравителю – как же в духе Дидериха! Нелепо, глупо, смешно…       – И я готов упрямо спорить с ветром,              Вкусить всех мук и бед земной юдоли.              Я не предам своей безумной доли,              Я, одинокий ворон в бездне света.              Не всем стоять в толпе у Светлых врат,              Я не воздам хвалы за боль утрат,              Я не приемлю вашу блажь святую.              Вам мил Рассвет, но я иду в Закат,              Для всех чужой, я не взгляну назад              Какую же чушь он писал тогда! Был дураком – дураком и остался. Прожитые годы и полученные шрамы не прибавили ему мозгов. Он вновь повёлся на чужую игру. Вновь поверил. Что ж… Теперь будем сжигать мосты.       – "Попробуй то, чем напоил меня!" – Рокэ взял второй бокал, наполнил отравленным вином и протянул надорской змее.       Ричард, не испугавшись, решительно и даже радостно взял бокал. Он был доволен тем, как всё обернулось. Конечно! Никто не назовёт его отравителем, если он умрёт сам. Пресловутая Честь!       – "Ты настолько ненавидишь меня, что готов без колебаний умереть сам..." – обречённо подумал Рокэ, слыша, как жалобно плачет сердце.       Больно. Ему очень больно!       – За что же нам выпить? За любовь не стоит – её не существует, – и ему только что напомнили, почему её и не должно существовать, – равно как и дружбы. За честь? Это будет нечестно с моей стороны. Не хочу уподобляться шлюхе, поднимающей бокал за девственность и целомудрие. За отечество? Это слово мы понимаем по-разному, и потом, за это не пьют, а умирают. Или убивают. Пожалуй, я выпью за жизнь, какие бы рожи она нам ни корчила…       – "Сегодня жизнь преподала мне славный урок. Я его запомню очень хорошо и навсегда. Ну а тебе придётся умереть, Ричард Окделл…"       – Я пью за жизнь, а за что хочешь выпить ты?       – За… за справедливость… – пробормотала красивая ядовитая тварь.       Рокэ бы рассмеялся, если бы только мог это сейчас сделать.       – Вот как? Ещё один фантом… – Он внимательно смотрел, как Ричард подносит бокал к губам. – Поставь бокал.       Нет. Нет… Не может он допустить смерти своей сероглазой погибели. Не может... Жаль, яд не способен в самом деле оборвать его собственную жизнь. Зря отец озаботился тем, чтобы никакая отрава не могла навредить ему. Он не знал, что куда хуже жить, медленно умирая от разбитого сердца…       – Эр Рокэ…       – Поставь я сказал! – Слышать голос Окделла он был не в силах.       Надорский отравитель растерянно поставил бокал на стол.       – Очень хорошо... – кивнул Рокэ. – Я не стану спрашивать, кто дал тебе яд, потому что знаю и так.       В серых глазах вспыхнул ужас.       – "Скажи, кто тебя заставил, и проси прощения!" – Жалкая отчаянная мысль едва не заставила скривиться от отвращения к себе и от надежды, что снова начала прорастать в сердце. – "Скажи, что у тебя не было выбора!"       Ричард выхватил кинжал, чтобы ударить. Глупо. Как же глупо. Рокэ резко обезоружил его и швырнул в кресло.       – "Проси о прощении! Скажи, что тебе жаль! Что ты раскаиваешься!" – умолял его Рокэ, чувствуя, как больно бьётся сердце.       – Хорошая работа и хорошая сталь…  – едва слыша самого себя, сказал он, подняв клинок Окделлов. – Такие клинки из-за клейма называют "поросятами". Их осталось не так уж и много. Ты, надо полагать, думаешь, на нём твой фамильный вепрь?       Ричард молча кивнул. Он, как всегда, ничего не знал о том, что на кинжале изображён зверь Лита. Ничего он не знал…       – "Попроси прощения! Я прощу тебя… Я всё прощу тебе!" – Как же он жалок!       Сердце отчаянно забилось, пытаясь собрать осколки надежды.       – Я сам достал яд! – выдохнул Ричард, пронзая его стальными глазами.       Наивное сердце. Глупое сердце. Жалкое сердце. Замри навсегда, ибо ничего, кроме боли ты не заслужило.       Рокэ дёрнул за витой шнур, вызывая слугу.       – "Я больше никогда не посмотрю на тебя!" – пообещал сам себе Рокэ, следя за тем, как это жестокое создание, что желало его смерти, утаскивают прочь. – "Сегодня был последний день, когда я смотрел в твою сторону!"       Прочь из его кабинета. Прочь из его жизни. Кинжал Окделлов упал с тихим стуком на ковёр из разжавшихся пальцев.       Яд медленно растекался по его телу, лишь разгоняя боль. Враги просчитались, когда решили, что так можно его убить. Но вот уничтожить душу смогли... Некоторые чувства куда страшнее любой отравы. Он узнал это в двадцать шесть. В тридцать шесть вспомнил.       Рокэ медленно взял кувшин с отравленным вином, посмотрел, а затем со всей силы швырнул об стену. Жалостливый звон разлетавшихся осколков и тёмно-красное пятно, стекавшее по стене заставили что-то болезненно треснуть внутри. Следом полетели бутылка и бокалы. Затем он перевернул стол. Подошёл к креслам и опрокинул каждое.       Он срывал со стен картины и швырял на пол, разбивая рамы. Разрывал письма, что недавно собрал. Толкнул ногой письменный стол – прямо в стену. Останется вмятина.       Звон битого стекла, грохот упавшей мебели и дикий отчаянный рык заполонили комнату.       Кажется, заходили слуги, что, увидев взбесившегося собрано, тут же сбегали. Когда крушить было уже нечего, Рокэ сел на пол, обхватив голову руками и заорал. От боли, обиды, разочарования.       – Это был последний раз, когда я смотрел на тебя… – шептал он, вцепившись в голову ногтями. Боли от этого он не чувствовал – слишком сильно кровоточило сердце. – Это был последний раз, когда я…       Шёпот оборвался новым криком, который быстро перешёл в отчаянный вопль.