R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Когда хоронили отца, в Надоре было довольно тепло. Непривычно солнечное лето подходило к концу, но совсем не спешило отдавать бразды правления дождливой осени. Ярко-зелёная сочная листва и трава плотным одеялом укрывали их владения, пчёлы жужжали над застенчиво скрывавшимися в зелени цветами, ветки деревьев гнулись из-за тяжести крупных яблок, птицы в последний раз пели свои песни. Природе было безразлично, что случилось страшное.       Дикон злился. Ещё никогда ему не приходилось так сильно злиться: ни когда Айрис без спроса взяла деревянную фигурку рыцаря, которую ему сделал Рут, и случайно сломала, ни когда матушка прерывала его тренировки, чтобы отправить на проповеди к Маттео, ни когда отец велел идти к себе, не позволяя присутствовать на встречах с гостями. Дик хотел кричать. Дик хотел голыми руками переломать все ветки, ободрать всю листву, выжечь всю траву во всём Надоре. Дик хотел набрать камней и кидаться ими до тех пор, пока все птицы не попадают мёртвыми, наконец замолкнув. Но он просто стоял или просто сидел, отвечал на чужие вопросы, когда того требовали приличия. И ненавидел всех, кто осмеливался горестно вздыхать по умершему, потому что так они лишь подтверждали, что отец уже не вернётся.       В Надор пришли войска. Хурии обыскивали замок, часто рылись в отцовских комнатах. Солдаты в чёрно-белых мундирах осматривали территории, собирали налоги. Порой ловили какого-нибудь недовольного смельчака и вешали. Это случалось редко. Но случалось. Ричард однажды своими глазами видел, как вздёрнули сына знакомого лавочника. Эйвон потом рассказал, что тот убил солдата в драке. Дядюшка много времени проводил в их замке, поскольку мать почти не выходила из комнаты. Мирабелла оставалась под присмотром лекарей, и детей к ней не пускали. Крошечные Дейдри и Эдит много плакали, не понимая, почему нельзя к маме и где папа. Айрис тоже плакала – потому что всё понимала. Ричард не плакал. Матушка сказала, что он больше никогда не заплачет, и сердце и тело подчинились её приказу. Злость притупилась, пусть и не оставила его. К ней добавилась растерянность. Дикон не умел жить в том мире, в котором отца больше не было. И он не мог понять, как же такое произошло, почему слова "Эгмонт Окделл убит" так просто прозвучали из уст дяди, почему после этих слов небо не обрушилось на их головы, почему земля не разверзлась, выпустив на свободу злобных неведомых тварей из сказок Энн.       В замке как-то резко стало очень тихо и холодно. Были запрещены музыка, танцы и смех. Эйвон порывался забрать детей в свой замок, но ничего не вышло, а потому граф Ларак оставался здесь. И пытался вести дела, которые обстояли паршиво. Солдаты не уходили, налоги только росли. Северяне стойко и терпеливо сносили лишения и унижения, но надолго ли их стойкости и терпения хватит?       День за днём, месяц за месяцем…       Матушка стала выходить из комнаты, чтобы посмотреть на детей, отдать распоряжения слугам и послушать жалобы Ларака. Затем возвращалась к себе. Она сильно постарела и напоминала призрака, лишённого чувств и желаний. Дейдри и Эдит, наконец, поняли, что произошло, и стали очень тихими, сливаясь с серыми стенами замка. Айрис становиться тенью не желала. Сестра хотела играть, слушать песни, смеяться. И она также не позволяла своему брату превратиться в тень, требуя внимания и развлечений. Девчонка ходила за ним по пятам, упрашивая то вместе отправиться на кухню, то поиграть в прятки и догонялки, то выйти в сад. Дикон про себя раздражался – он стал Повелителем Скал и не может тратить время на глупые развлечения, как говорила матушка, – но всё же уступал. Ему было жаль Айри. А ещё сестра становилась слишком шумной и надоедливой, если не получала согласия сразу.        – Дикон, – серые глаза Айрис горели, – Джени сказала, что яблоки уже созрели! Идём в сад, нарвём немного...       Ричард тихонько вздохнул и отложил книгу. В библиотеке мрачно и довольно прохладно, но по стенам задорно бегали солнечные зайчики. Дик посмотрел в окно. Солнце ярко светило, зазывая выйти наружу. На голубом небе и тучки не было, хотя ещё вчера шёл проливной дождь.       – Дикон! – Глаза сестры стали умоляющими. – Ну пожалуйста!       В такую погоду лучше всего пойти на фехтовальный двор, чтобы Курт показал несколько новых приёмов. Но Айрис ведь не отстанет. Разумнее будет согласиться, нарвать ей несчастных яблок, а потом уже искать капитана. Или вернуться в библиотеку, чтобы дочитать.       В их саду много яблонь. Одна из них очень высокая, раскидистая. На её ветвях видны крупные белые яблоки...       – Ты что?! – испуганно воскликнула Айри, когда Дик собрался лезть наверх. – Эта слишком высокая! Эйвон говорил, что нельзя!..       – Ты хочешь яблок или нет? – разозлился Дикон.       Сестра умолкла. Ричард полез на дерево. Ветви толстые, но больно уж неудобные. Зацепиться сложно, да ещё и листья в глаза лезут. А яблоки слишком высоко. Ну и ладно! Подумаешь, высоко. Подумаешь, неудобно. Он теперь герцог и Повелитель Скал. Скал – не деревьев. Добравшись до желанных яблок, Дикон отчего-то решил не сорвать несколько и бросить сестре, а сломать сразу ветку. Жадность – великий грех. Грешников Создатель наказывает...       Дик сломал ветку, но не смог удержаться и полетел вместе с добычей вниз. Упал с глухим стуком.       – Дикон! – заверещала Айрис, подбегая к распластавшемуся на земле исцарапанному брату.       – Тан Ричард! Тан Ричард! – кричали перепуганные слуги.       Его подняли, утащили обратно в замок.       Никто не спрашивал, больно ли мальчику. Больно. Несколько ушибов, царапины, разбитая губа. Больно. Но руки и ноги остались целы. И сотрясения Дик не получил. Лучше бы получил – тогда не пришлось бы выслушивать.       – Ричард, – холодный голос и холодный взгляд матери вызывали мурашки по ушибленной спине, – вы поступили глупо и недостойно герцога Надора. Сын Эгмонта Окделла не может поступать глупо и недостойно.       Это был первый раз, когда Ричард услышал, как не может поступать сын Эгмонта Окделла...       – А что случилось дальше? – тихо спросила синеглазая женщина.       Ричард несколько раз моргнул. Родовой замок и сад исчезли. Вокруг были густые высокие заросли, образующие живую стену. Тёмную, колючую и скрывавшую другую – сложенную из тёмно-серого камня, полуразрушенную. Сона тревожно озиралась по сторонам, но не издавала ни звука. Она всегда была умницей. Синеглазая женщина внимательно смотрела на него, ожидая ответа. Её лицо было так красиво и так похоже... Дик опустил глаза.       Дальше всё складывалось скучно и предсказуемо: Айрис уже на следующий день нашла развлечение и потащила пострадавшего брата к Энн, потребовав у старушки очередную страшную сказку; матушка узнала и велела Дикону немедленно явиться к ней, снова отчитала и снова сказала, как не должен себя вести сын Эгмонта. И так день за днём. Год за годом. Он всё равно продолжал потакать сестре, ещё и Дейдри с Эдит порой брал. Мать же всегда узнавала и продолжала наставлять непутёвого сына, всем видом показывая, как тот её разочаровывает. Эйвон то уезжал к себе, то возвращался, вздыхал, как плохо идут дела, порой жаловался на здоровье, рассказывал о своём сыне.       В замке становилось всё тише и холоднее. Мирабелла получала письма, после прочтения которых долго молилась. И детей заставляла. А ещё матушка в какой-то момент решила рассказывать сыну о самом мерзком человеке в мире. Враге истинных талигойцев, виновнике всех их бед, убийце отца. Его имя Мирабелла произносила с трудом и отвращением. Её ненависть постепенно передавалась и Ричарду.       – "Зачем ты это показываешь мне?" – хотел спросить Дик, да только не мог.       Все слова растворялись в тишине.       – Ты найдёшь ответы. – Синеглазая взяла его за руку и повела дальше.       Бледная прекрасная женщина была немногословна и повторяла одно и то же. Порой это вызывало раздражение, но возмутиться Ричард не мог. Он вообще что-либо сказать не мог. Синеглазая проводница не желала, чтобы кто-то нарушал любимую ей тишину. В прошлый раз, когда Дикон бродил по Лабиринту, отовсюду раздавались смех, рыдания, ругань, мимо проносились какие-то тени. Сейчас также можно было услышать шум, раздающийся вдали. Но там, где проходили владычица этих мест и её спутник с чёрной лошадью, становилось очень тихо. Словно все твари, почуяв их приближение, в страхе и почтении разбегались.       – Ты любишь свою мать? – вдруг спросила Синеглазая. – Своих сестёр?       Неожиданный вопрос. И Ричард не знал, что ответить. Он знал, что обязан относиться к матушке с почтением и послушанием. Знал, что должен заботиться о младших сёстрах. Он хотел, чтобы родные гордились им. Хотел радовать их. И Ричард их всех подвёл. Матушка недаром смотрела на него с разочарованием.       – А они любят тебя? – На этот вопрос ответить проще.       – "Нет", – мысль отозвалась лёгким уколом в сердце, но Дикон оставался совершенно спокоен.       Родные не любили его. Любить его и не за что. Когда матушка в последний раз посмотрела на него и заявила, что лучше уйдёт жить в лесную хижину, чем останется под одной крышей с предателем-сыном, Дик испытал даже некоторое облегчение. Словно услышал то, что всегда знал. Правда, порой становилось тоскливо. Это чувство он гнал от себя. Когда Айрис набросилась на него с кулаками, выкрикивая ругательства и проклятия, Ричард разозлился. Ему было больно. Он хотел придушить сестру, выдать замуж, отослать в монастырь, чтобы та каялась до конца дней за то, как обошлась с ним. А потом Надор рухнул. Айрис погибла вместе с остальными. Родные были правы, что не любили его.       – Где мой сын?.. – Тишину прорезал неожиданный крик.       Дикон рассеянно огляделся. Вдалеке копошились какие-то тени. Синеглазая женщина задумчиво молчала. Сона смотрела на него с тревогой, но будто не слышала чужого крика.       – Где Дикон?.. – Голос был искажён, заглушён. Но казался знакомым. – Где мой сын?.. Верните моего сына!..       – "Матушка?" – удивился Ричард.       Почему он слышит её? Откуда раздаётся её голос?       – В твоём кармане, – тихонько подсказала Синеглазая.       Дик сунул руку в карман и нащупал камень. Тот самый, который был брошен в повешенного мародёра. Тот самый, которым он перерезал верёвки, а потом разбил лицо лопоухого коротышки в ошейнике.       Камень гудел в его руке, то нагревался, то холодел. И доносил далёкий голос матери:       – Верните моего сына!.. Верните... Верните моего сына...       – "Что это?" – Дик переводил взгляд с камня на черноволосую женщину и обратно. Он совсем ничего не понимал.       – Может, ты всё же ошибаешься... – лишь произнесла женщина.       Понятнее не стало. И камень вдруг затих. Ричард какое-то время упорно вглядывался, пытался вновь услышать голос матушки. Ничего. Жаль...       – Идём, – Синеглазая потянула его за собой.       Сона шагала рядом – по левой стороне.

2

      После смерти отца Ричард практически не выходил за пределы родового замка – матушка не позволяла. Порой он нарушал запрет и выбирался в ближайшую деревню либо на луг, который находился неподалёку. Один либо с Айрис. Всегда попадался и получал порцию наставлений от матери или дядюшки. Ещё вместе с капитаном Рутом ему разрешали ездить верхом по окрестностям. Иногда его брали на охоту. Совсем редко Дикон убегал из дома, чтобы взобраться на одну из скал. Ему казалось, они зовут. Матушка и Маттео убедили, что он выдумывает, и никакие скалы не зовут его. Дик лишь один раз попробовал возразить и поведать, что слышал голос камней в подземелье замка. Тогда он играл в прятки с Айрис и потерялся. Неожиданный отчаянный вопль, исходивший от каменных стен и потолков на мгновение оглушил. Ричард понял: случилось нечто очень плохое, страшное. Он растворился в горьком плаче, чувствовал, как слёзы скатываются по щекам… Камни утешали его, шептали, что всё будет хорошо, пели ему… Когда слуги нашли маленького тана, тот уже спал. Дикону сказали, что из-за страха ему почудилось. Но он не боялся! А потом сообщили, что Эгмонт Окделл погиб. Замок наполнился мёртвой тишиной, матушка стала молчаливой и холодной тенью, а Ричард забыл о голосе камней. Он больше не спорил, он поверил, что ничего не слышал. И камни действительно перестали говорить с ним.       Только это неправда. Теперь Дикон понимал, что камни всегда взывали к нему. Он не слышал их голосов столь отчётливо, как мог сейчас, не отвечал им, но чувствовал. Их ярость, обиду, страх, боль... Почему Повелитель Скал не отвечал? Почему не ощущал их радости?       – Порой люди настолько привыкают к плохому, что уже не могут замечать хорошее... – печально прошептала синеглазая женщина, остановившись. – Давай ещё посмотрим?       Ричард устремил взгляд вперёд. Вместо бесконечной колючей стены вновь появился Надор. Обнищавший, унылый, холодный.       Замок всего за четыре года оброс мхом, камень кое-где потрескался, железные ставни покрылись ржавчиной. Хозяин погиб, замок также погибал, словно стремясь последовать за Повелителем в могилу. Слуги изо всех сил старались поддерживать порядок, но денег на содержание просто не было. Армия Олларов забрала всё, что смогла. Остальное из года в год забирали налоги. Талиг не проявлял милосердия к мятежникам. Квентину Дораку было безразлично, что простые северяне бунта не поднимали.       Дикон внимательно разглядывал обветшалые стены, ставшие почти голыми деревья, промозглую землю. Осенью Надор выглядел особенно уныло. Коррина была бы разочарована... А он ещё думал, как бы восстановить замок, сделать родной край прекрасным! Наивно и глупо. Проще разрушить, чем привести в порядок. Вот герцог Окделл и разрушил всё.       Его провожали в Лаик, но будто в последний путь. И он действительно погиб – но не от рук врагов, а из-за собственных преступлений...       Матушка долго и нудно объясняла, в чём его долг: защитить Честь, служить Великой Талигойе, отомстить за отца. Дикон хотел лишь остаться дома.       Жаль, ему не позволили. Жаль, дядюшке не хватило сил и красноречия, чтобы переубедить герцогиню. Ричард знал, что в Олларии его не ждёт ничего хорошего. Почему-то лишь в этом он оказался прав.       В последний вечер в доме Дик допоздна сидел у камина с сёстрами. Матушка велела идти спать и ещё раз напомнила про долг. Не поцеловала на прощание, не пригладила волосы. Дейдри показала начатую вышивку, пообещав закончить к его возвращению. Эдит сидела на коленях – так и уснула. Айрис то радостно щебетала, мечтая о будущих подвигах брата, то хмурилась и умолкала. Просила писать и делиться всем, что происходит. Надеялась, что брат заберёт её потом.       Дикон позже действительно пытался вывезти сестру в Олларию, но приехала Айри сама. И возненавидела брата.       Замок Ричард покинул ранним утром. Настроение было паршивым, как и погода. Серое, словно укутанное грязным войлоком небо, раскисшие дороги, собачий холод. Его сопровождал Эйвон. Проводить вышли только несколько слуг. Сёстры ещё спали. Матушка всегда просыпалась рано, но отчего-то решила не прощаться с сыном.       Дядя пытался тогда что-то сказать в утешение, да Дику это не было нужно. Он ещё не знал, что его не любят, но хорошо это чувствовал. Баловник покорно плёлся по грязи, явно не желая покидать родных краёв. Ричард разделял чувства коня, но это не было кому-то интересно.       – Запомните, Ричард, – спустя длительное время полного молчания Эйвон заговорил. Чтобы ещё немного поучить, – для всех мы прибыли не сегодня вечером, а завтра утром. Окделлам нельзя появляться в столице без особого разрешения и задерживаться дольше, чем требуется. Я должен без промедления передать вас с рук на руки капитану Лаик, но мы поступим иначе. Конечно, мы рискуем, но…       Конечно, именно это нужно было услышать шестнадцатилетнему мальчишке, который против воли покинул дом. Конечно, Дикон будет молчать. Ему и сказать-то нечего. Он тогда не знал, что первая встреча с кансилльером станет роковой. О графе Штанцлере Ричард слышал много – и лишь хорошее.       – Вас ждёт хороший вечер и знакомство с настоящим другом, но учтите – тайно принимая сына Эгмонта, он рискует больше нашего.       Лишь во второй жизни герцог Окделл стал задумываться, почему эр Август из раза в раз подвергает себя риску, приглашая его к себе. Даже письма со своей печатью отправлял – какой смелый и самоотверженный человек!       – Нам выпало жить во времена стервятников, такие люди, как Август Штанцлер, наперечёт. Они слишком драгоценны, чтобы ими рисковать. – Эйвон искренне говорил это или тоже просто красиво лил в уши? – Я не хотел ставить кансилльера под удар, но он весьма настойчив, если не сказать упрям.       Позже Штанцлер говорил то же самое про королеву. Настойчивость и упрямство, с которыми Ричарда приглашали на встречи, рискуя своими головами, не довели смельчаков до добра. Вот только зря они боялись кардинала и...       – Ричард, – дядюшка нахмурился и слегка встревожился, увидев реакцию Дика на замаскированного под олларианца человека Штанцлера, – учитесь властвовать собой, на вашем лице всё написано. Впрочем, чего ещё ждать от сына Эгмонта?       – "Только глупости и доверчивости", – язвительно бы ответил сын Эгмонта сейчас.       Тогда он лишь смутился и попытался натянуть равнодушную маску. Держать лицо Дикон не научился до самой своей смерти...       – Дикон! – А вот они и с эром Августом встретились. – Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, разве что волосы потемнее…       Как часто ему говорили о схожести с отцом. Как часто говорили, что Ричард должен не посрамить память об Эгмонте...       Штанцлер при первой их встрече Дику понравился. Кансилльер был умным и умел быть приятным. От него Ричард слышал много добрых слов. А ещё наставлений, так похожих на матушкины, но не раздражавших очень долгое время. Август грамотно чередовал критику и похвалу, говорил о том, как все на юношу надеятся, сколь многого от него ожидают – и тут же добавлял, что пока что от Дикона ничего не зависит. Никогда не унижал, всегда обнадёживал. И бесконечно лгал... Ричард не желал замечать лжи, верил каждому слову. А стоило ему усомниться, как Штанцлер тут же вспоминал Эгмонта, королеву, Талигойю и пороки врага всех Людей Чести. И Дик слушал внимательно. Потому что ощущал искреннюю заботу о себе. Будто... Будто говорил с настоящим отцом.       – Не верь. Доверие Окделлам обходится очень дорого, – сказал ему кансилльер.       Это было единственным, что Ричард должен был услышать и усвоить. Вот только именно этого он не услышал и не усвоил.       Он верил Штанцлеру, верил Катарине. Ещё верил практически каждому Человеку Чести, верил в победу Талигоий, верил в избранность Альдо. Доверие Окделлам обходится очень дорого. Доверие Ричарда Окделла дорого обошлось и ему самому, и всему Надору. А хуже всего то, что даже умерев и вернувшись назад, он не перестал верить. Идиот.       Сона ласково ткнулась мордой в его плечо.       – "Это уже неважно", – думал Ричард, погладив любимицу.       Уже всё неважно.       Шестнадцатилетний Дикон с тоской смотрел вслед уезжавшему дяде. Эйвон напоследок ещё раз напомнил про долг и обещание. Окделл должен вести себя тихо и незаметно. Окделл не должен показывать боли и ненависти. Окделл должен отбросить всё, во что верит, и притворяться кем-то другим...       И Ричард так и поступал всю оставшуюся жизнь. Иногда намеренно, чаще – неосознанно.       Первая ночь в Лаик прошла спокойно, если не считать шебуршания крысы, стука дождя и скребущихся в окно веток, вот только уснуть Дик не мог долго. Ещё и царапина на лице появилась из-за осколка в полотенце.       Тот осколок случайно попал или то был чей-то умысел? Разве граф Суза-Муза не позже начал проворачивать свои делишки?       На утро в его комнату постучались Норберт и Йоганн. Огромные, добродушные, немного неуклюжие.       – Я делаю извинение.       – Та-та, мы телаем извиняться.       Они сами пришли к нему и стали первыми друзьями. А потом тоже возненавидели. Ричард наблюдал за тем, как проводил время в Лаик, как зарождалось подобие дружбы с унарами, и вспоминал, как бродил по Лабиринту один и слышал проклятия в свою сторону. Он не мог разобрать слов – лишь ощущал кожей чужие ненависть, презрение, отвращение. И во множестве голосов, слившихся в единый, узнавал тех, кого когда-то знал, кого называл друзьями. Они не жалели о его смерти, не пытались найти причин случившегося и с какой-то готовностью и даже радостью обвиняли его. Они были правы, но тогда Дик испытывал боль, злость и обиду. Почти вопил, что бывшим приятелям не в чем его винить. И́м он ничего дурного не сделал!       Сейчас Дикон не чувствовал ничего. Не злился, видя улыбки Катершванцев, поддерживающий взгляд Арно, усмешки Берто, не испытывал тоски. Положа руку на сердце, Ричард мог уверенно признать, что другом являлся откровенно паршивым. Плохой друг, плохой сын, плохой брат, плохой вассал и отвратительный оруженосец. Он не должен был удивляться, когда все разом отвернулись…       Смотря на себя со стороны, Дик отметил, что действительно выглядел так, будто одолжение делал, когда общался с кем-то. Эстебан верно это подметил. Ричард Окделл был вечно угрюм и рассеян, много молчал, а говорил очень часто невпопад, мало смеялся и не всегда вовремя реагировал на шутку. А ещё огрызался. Эстебан Колиньяр, в отличие от него, был душой компании, к нему тянулись другие "навозники". К Ричарду отчего-то тоже тянулись. Он не понимал причины тогда, не понимал и сейчас. Кэналлийцу Паоло и марикьяре Берто были совершенно неинтересны Честь и Великая Талигойя. Род Арно принадлежал к той части старой знати, которая сразу же присягнула Олларам. Норберт и Йоганн всегда ходили вместе и будто сами по себе. Чаяния Людей Чести их также не особенно волновали, кажется. Отчего все они вдруг решили стать друзьями Ричарда Окделла? Он не был полезным, не был весёлым и приятным, не был первым хоть в чём-то. Пожалели? Или они вовсе и не стремились быть его друзьями, а Дик просто принял желаемое за действительное?       – Я желаю проверить, что они знают по истории, – Арамона прервал урок Шабли.       В тот день он был очень зол – граф Суза-Муза уже длительное время изводил капитана. Арнольд решил выместить злость.       – Они мне расскажут о… надорском мятеже.       Жерар Шабли начал волноваться и спорить, но Арамона стоял на своём. Ему нужно было унизить кого-то, чтобы забыть о собственном унижении. Сын мятежника как никто другой подходил на роль мальчика для битья.       Сона недовольно всхрапнула, а Синеглазая чуть сжала его руку, но Ричарду не нужны утешения. Столько времени прошло. Ему приходилось переживать и худшее. Да и делать тоже.       Но тогда Дик ещё не знал этого.       Он стоял ровно и с ненавистью смотрел на Свина и на других унаров, которые выходили отвечать. Эстебан самодовольно рассказал, что восстание поднял герцог Эгмонт Окделл, назвал имена других мятежников, поведал о целях так, будто и сам участвовал.       Колиньяр не упускал случая его поддеть. Почему? Из-за фамилии? Из-за высокомерного лица? Ричард внимательнее посмотрел на самого себя, потом на Эстебана. А затем ещё и на Валентина.       – "По сравнению с вами, не такое уж и высокомерное у меня лицо. Хотя и недовольное", – возможно, со стороны Дик казался надменным, но вообще-то он был всегда либо растерян, либо зол.       Не знал, что ответить, как должен себя повести.       Альберто продолжил ответ Эстебана и рассказал о поддержке и подстрекательстве Эсперадора, о том, как Гайифа и Кадана собрали армии, что должны были вторгнуться в Талиг и присоединиться к мятежникам, да так и не присоединились.       Они ещё не успели на тот момент подружиться с Берто, но почему-то сейчас Дику показалось, что он заметил в чёрных глазах сочувствие и стыд.       – "Но ведь ты правду говоришь".       Он и тогда всё это знал, хоть и злился, не желал признавать.       После Альберто отвечал Анатоль. Он поведал о дуэли между отцом и...       – ...и в честном поединке одолел Эгмонта Окделла. – Дикон был возмущён словами однокорытника, не понимал, как можно было тот поединок назвать "честным".       Оказывается, правду знали все. Кроме него.       Граф Суза-Муза измывался над Арамоной долго и весьма изощрённо. Капитан терпел, терпел, терпел... А потом кто-то подвесил его панталоны вместе с ренгравами к потолочному крюку в трапезной.       – У меня завёлся вор! Сегодня после обеда он меня обокрал! Здесь! Но я выведу его на чистую воду! Кража орденской цепи – это измена! – визжал Свин. – Никто отсюда не выйдет, слышите вы! Никто! Я лично обыщу ваши комнаты… Я знаю, кто здесь ненавидит меня и короля. Дурная кровь!       Дурная кровь... Ричард Окделл не имел никакого отношения к проделкам Сузы-Музы и не знал, кто скрывается за маской таинственного графа. Но Арамона обвинял именно его. Даже когда ещё обыск не провели. Капитану Лаик было безразлично, кто на самом деле является Сузой-Музой, он хотел, чтобы именно Окделл оказался преступником.       – У меня есть основания полагать, что все преступления так называемого графа Медузы – дело рук унара Ричарда, и ему придётся ответить – за свою дерзость, за клятвопреступление и за попытку спрятаться за спины товарищей.       Ричард стоял один перед капитаном, слугами и остальными унарами. Паоло, Берто, Катершванцы и Арно смотрели на него с некоторой растерянностью. Эстебан и его приятели – с насмешкой. Валентин не смотрел вовсе. Спрут опустил глаза в пол. Сузой-Музой мог быть кто угодно, но обвинили Окделла.       – "Да я бы и не додумался до такого", – почти усмехнулся Дикон.       Тогда было не до смеха. Досадно, обидно и очень одиноко. Его назначили виновником в преступлениях, которых он не совершал... Потом Ричард тоже осудит того, кто не был виновен...       – Это не есть правильно! – Первым за него вступился Йоганн. – Хроссе потекс вешаль я.       – Мы, – поправил братца Норберт. – Это есть старый глюпый шутка в традиция дикая Торка…       – В Торке так не шутят, – Берто вышел вперёд. – Это сделал я.       – Не ты, а я, – перебил Паоло. – А потом испугался и спрятал медузье барахло в комнате унара Ричарда.       – Прошу простить, – подал голос Арно, – но это сделал я. Мои братья много рассказывали об унарских традициях, и я заранее подготовился.       – "И как мы в своё время до такого не додумались?" – вспомнился смех Эмиля в таверне Фрамбуа.       Вину графа Медузы взяли на себя пять унаров. Зачем они вступились за него? Точно пожалели...       Ричард внимательно посмотрел на Валентина. Много позже, когда Альдо вошёл в столицу и захватил власть, Суза-Муза вновь напомнил о себе. О выходках графа знали Окделл и Придд.       – "Это всё-таки ты был Сузой-Музой?" – Валентин даже бровью не повёл, когда Дика и его заступников повели в заброшенную галерею.       Тогда Ричард защищал Спрута перед новыми приятелями. Он всегда оправдывал носителей определённых фамилий. Придды являлись Людьми Чести, как Ариго и Килеан-ур-Ломбах. Дику этого было достаточно.       Эстебан искоса посмотрел им вслед. В его взгляде читалась досада, смешанная со стыдом...       – После этого вы стали друзьями? – поинтересовалась Синеглазая.       Ричард пожал плечами. Он был тронут поступком однокорытников, но едва Берто и Паоло высказались нелицеприятно о Валентине, а следом и обо всех Людях Чести, как вспылил, принялся спорить. Дик не любил неприятную правду, а потому и не желал её слышать и видеть. К тому же марикьяре и кэналлиец оставались марикьяре и кэналлийцем. Сложно было преодолеть собственные предрассудки. Норберт и Йоганн ему нравились, но Ричард продолжал считать их симпатичными и добродушными дикарями. Арно был умным и весёлым, хорошо относился к Дикону, но часто держался на расстоянии. Нет, это сам Дикон держался на расстоянии от остальных, пусть и уверовал, что уже со всеми подружился.       Эмиль говорил, что Арно хорошо о нём отзывался. Ричард о младшем Савиньяке почти и не вспоминал...       – "Плохой из меня друг", – сам себе кивнул Дик.       Синеглазая с сочувствием посмотрела на него, а затем протянула руку к его голове, взъерошила волосы. Жест настолько знакомый, что Ричард вздрогнул от внезапно возникшей боли.       Видение становилось расплывчатым. Арамона продолжал что-то вопить о предателях и ворах...       Сона тревожно храпнула и сильнее прижалась к хозяину, словно ища защиты. Или защищая его...       – Герцог Окделл! – Утихающий голос капитана Лаик вдруг стал очень отчётливым. – Герцог Окделл!       Синие глаза его спутницы стали суровыми. Она посмотрела за спину Ричарда. Дик обернулся.       За ним, оказывается, стоял Свин собственной персоной! Стоял и смотрел на него. Только он не походил на самого себя. Арнольд Арамона не казался живым. Но и мёртвым, как будто, не был.       – Я запретила подходить к нему, – холодно произнесла Синеглазая, чуть сильнее сжав руку Ричарда.       Арамона испуганно дёрнулся, но продолжал смотреть на Дика.       – Герцог Окделл! – блёклые глаза капитана стали жалобными. – Прошу, помогите! Попросите простить.       – "Простить?" – Ричард очень удивился, но всё так же не мог и слова сказать.       – Я запретила подходить к нему, – повторила женщина.       Она говорила спокойно и тихо, но голос Её звучал отовсюду, оглушал и пугал. Правда, Дикону страшно не стало. Чего он может бояться теперь?       – Герцог Окделл!.. Пожалуйста! – Свин трясся от взгляда Синеглазой, но продолжал стоять на своём. – Помогите, герцог Окделл!       Почему капитан обращается к нему таким образом? В Лаик нет титулов и фамилий. Унар Ричард – вот правильное обращение.       – Прошу, Повелитель! – Арамона словно рассудка лишился.       Ещё и на колени бухнулся.       – "А действительно ли это Арамона?" – задался вопросом Дикон.       Капитан Свиномон был пьяницей и трусом, но ещё и ужасным гордецом. Не стал бы он унижаться перед унаром Ричардом, сыном мятежника и нежелательной фигурой в столице.       – Умоляю! Умоляю! Умоляю! – Арнольд принялся биться головой о землю и тянуть руки к его ногам.       Стало несколько противно.       – Ты знал, кто был Сузой-Музой? – Вопрос Синеглазой был совсем уж неожиданным. – Отвечай!       Арамона вздрогнул и замер, ткнувшись лбом в землю. Затем поднял голову и жалобно посмотрел на женщину.       – Отвечай, – тихо, но весьма убедительно повторила Синеглазая.       – "А тебе-то зачем знать это?" – не понимал Ричард.       – Н-не... Нет, – капитан качал головой, словно провинившийся ребёнок. – Я не знал. Так и не узнал...       – Но ты знал, что он не виноват? – Прекрасное лицо женщины оставалось спокойным и печальным, но Дик почувствовал, что Она как будто злится.       Арамона умоляюще поглядел на Ричарда.       – Знал! – выпалил он. – Я знал, что унар Ричард не виноват! Знал, что ему подбросили!       – Почему же ты его наказал? – прошептала Синеглазая.       – "Потому что я – Окделл", – хотел ответить за капитана Дик. – "Потому что меня не хотели видеть в столице".       – Простите! – Арамона разрыдался и принялся вновь биться лбом. – Простите, герцог Окделл! Прошу, помогите...       – "Что тебе нужно от меня?" – Дикон не мог и звука издать, к сожалению. Но стало любопытно.       – Моя дочь... – всхлипывал Арнольд. – Моя дочь...       – Маленькая королева нарушила мой запрет, – строго объявила Синеглазая. – И не один раз. И дважды подвергла его опасности...       Маленькая королева? Запрет? Дважды подвергла опасности?       – Она играла! – Арамона подполз ближе к Дикону и вновь поднял на него заплаканные глаза. – Она просто играла! Она не хотела дурного. Моя бедная девочка...       – Это ты её утащил, – женщина окинула капитана ледяным взглядом. – И должен был приглядывать, а вместо этого изводил жену и разгуливал по миру.       – Я плохой отец! – закивал Арамона. – Я дурной человек! Но моя девочка...       – Нарушила запрет и несёт наказание. – Синеглазая отвернулась от капитана и посмотрела на Дика: – Что ответишь ты? Хочешь спасти маленькую королеву? А может, хочешь отомстить обидчику?       Арнольд тихонько вскрикнул и тут же затих. Владычица этих мест не любила шума...       Ричард совершенно ничего не понимал. Арамона даже несколько забавно корчился, пытаясь что-то сказать. Мстить ему? Капитан Лаик был омерзителен, но он и сотой доли не натворил того, что совершил герцог Окделл. Как Дикон может мстить кому-то, если сам являлся трусом, лжецом, предателем, убийцей? Синеглазая странно посмотрела на него, а затем вдруг обняла.       – Ты вовсе не такой, – прошептала Она ему на ухо, принявшись гладить по голове и спине. – Ты совсем не плохой. Ты ошибся. Ужасно ошибся. Но мир был всё равно несправедлив. Ты поймёшь.       Дикон смутился от столь неожиданной ласки и хотел высвободиться из объятий, но женщина, не смотря на хрупкость, оказалась очень сильной. И очень горячей.       – Ты хороший. Хороший, – продолжала Она шептать и гладить. – Просто ты сам ещё не понимаешь этого.       – "Нет", – возразил Дикон. – "Я считал себя хорошим человеком слишком долго. Даже когда убил её. Даже когда подсыпал яд. Даже когда сказал: "Виновен". Даже когда Надор рухнул. Хороший человек не совершил бы подобного..."       – Ты ошибся, – повторила Синеглазая, выпустив его из объятий. – Ты ошибся, но то, что произошло... Ты поймёшь.       Сейчас Дик не понимал ничего. А ещё ничего не чувствовал, но это даже славно. Сона ткнулась губами ему в ладонь.       – "Вот ты хорошая", – Ричард попытался улыбнуться. Не вышло.       Арнольд продолжал биться лбом и пытался что-то сказать.       Синеглазая вздохнула, вновь взяла Дикона за руку и повела за собой. Сона шагала рядом. Капитан, не поднимаясь на ноги, полз прямо за ними…

3

      Они шли медленно, но живая стена проносилась мимо очень быстро, сменилась серой пустыней, затем замелькали деревья, кусты, каменные своды. Красный камень сменялся чёрным, чёрный – серым. Наконец они оказались в огромной зале. Здесь не было ничего, кроме серых стен, потолков и полов. По зале разносился вой.       – Аааа! Отпустииите! – плакал ребёнок. – Я ничего не сделалаааа! Я – королеваааа!       В углу стояла маленькая девочка в опрятной ночной сорочке. Ричард видел лишь спину, но узнал её. Противная мелкая девчонка, за которой он гонялся по всей Олларии, которая его едва не утопила. Дик видел её и раньше – это маленькая ювелирша, утащившая карас, который он считал своим и который ему не принадлежал. А ещё она появлялась в видениях у алтаря Бакры.       – Ты нарушила мой запрет, – тихо и строго напомнила Синеглазая.       – Нуу и чтооо? – канючила паршивка. – Я королевааа. Для меняяя нееет запретооов!       – Ты маленькая избалованная девочка. Я запретила подходить к нему, а ты едва не погубила его.       – Ну так не погубила же! – Малышка всхлипнула и топнула ножкой, но не обернулась. – Ты плохая! Плохая! Как мармалюка!       Арамона испуганно сжался и принялся размахивать руками, пытаясь угомонить девчонку. Глупо. Говорить он не мог, а девочка стояла к нему спиной и не видела жалких потуг.       – Да отпустите меня уже! – кричала маленькая ювелирша. – Мне скучно! Мне холодно! Мне страшно!       Ричард вспомнил, как матушка наказывала их. Дейдри и Эдит были славными и послушными девочками, никогда не делали глупостей, если только старшие брат и сестра не втягивали. Матушка могла посмотреть на них строго, но тем и ограничивалась. Дику за его выходки доставались нравоучения – долгие, скучные, порой болезненные. Айрис же запирали в комнате. Сестра никогда не признавала вины, не просила прощения, буянила, отказывалась есть, плакала. А Дикон приходил к ней, чтобы успокоить. Он брал с собой книги и поднос с чем-нибудь вкусным и подолгу сидел в её комнате. Слуги не выдавали их маленькой тайны. Тихонько стучали в дверь, когда тану Ричарду пора было уходить.       Босоногая малышка в ночной сорочке сейчас очень походила на Айри. Такая же шумная и вздорная.       – Мне холодно! Холоднооо... – выла ювелирша.       В зале действительно было довольно холодно, а она почти не одета.       – "За что она наказана?"       – Я запретила им всем подходить к тебе, – пояснила Синеглазая. – Смерть и без того следовала за тобой по пятам, а душа твоя была в смятении. Я запретила тревожить. Но маленькая королева слишком непослушна и капризна. Решила забрать тебя себе, хоть и не имела права. Ещё и жизнь твою риску подвергла. Один раз привела к разбойникам. А потом едва не утопила.       – "Но я сам думал о смерти…"       Малявка злила, конечно, но опасности от неё он не ощущал. А вот Сона топталась на месте, недобро смотря то на Арамону, то на ювелиршу. Девочка являлась дочерью капитана Лаик? Ричард видел четырёх его детей, но этой крошки не было среди них. Она младше Амалии и Жуля. И почему она… такая?       – Есть родители, которые любят своих детей и желают им самого лучшего. А есть такие, которые считают детей своей собственностью и не думают об их благе. Капитан любил младшую дочь и не хотел уходить без неё, – Синеглазая вздохнула и посмотрела на Арамону с осуждением.       Значит, Свин погубил младшую дочь? Из-за него шестилетняя девочка стала... тварью.       – Мне холоднооо! – душераздирающе завыла ювелирша.       – "Как её зовут?" – задался вопросом Дикон.       Вслух спросить он не мог. Впрочем, разве это важно?       – "Ты можешь отпустить её?" – он посмотрел на Синеглазую, надеясь, что та поймёт.       – Ты́ можешь, – печально улыбнулась женщина.       Ричард высвободил руку из руки проводницы и пошагал к плачущей девочке. Слегка коснулся плечика.       – "Иди уже. Хватит в углу стоять и ныть", – он ничего не сказал, но девчонка, кажется, догадалась.       Она резко подпрыгнула и обернулась на него. Торжествующе ухмыльнулась.       – Дурак! – рассмеялась паршивка и побежала прочь.       Вот так благодарность! Айрис, между прочим, вела себя лучше. Правда, эта малявка хотя бы не била его.       Арнольд ещё несколько раз ударился лбом об пол и отполз назад. Так и исчез.       – Она теперь от тебя не отстанет, – предупредила Синеглазая. – Ещё и папенька увязаться может.       Маленькая ювелирша не пугала и отвращения не вызывала, но Арамона... Нет, вот его компании в своей смерти Ричарду точно не надо.       – Ты не умер, – женщина подошла ближе и посмотрела ему в глаза. – Ты жив и можешь вернуться обратно.       – "Обратно?" – губы Дикона скривились.       Обратно он не хочет. Там ничего хорошего его не ждёт. Там он никому не нужен.       – Как же ты ошибаешься...