R.R: шёпот мёртвых, крик живых

1

      Шестеро унаров, признавших себя графом Медузой, танцевали, чтобы согреться. В длинном сводчатом коридоре было темно и ужасающе холодно.       Помнится, Дикон тогда искренне посочувствовал южанам, думая, что даже если он – привыкший к холоду и сырости надорец – стучит зубами, то насколько же трудно приходится им. Впрочем, никто не терял духа. Согревшись танцем, они сели рядом. Спина до спины – так дольше удастся сохранить тепло.       Все единогласно признали, что Ричард Сузой-Музой быть не может. И что никто из них также не является трусоватым шутником. Кто же тогда этот таинственный граф?       – Только не Валентин! – выкрикнул Дикон.       Человек Чести не мог бы так поступать. Медленно, терпеливо и подло изводить Свина, а затем подбросить улики невиновному.       – "Человек Чести не может подсыпать яд в вино. Не может объявить виновным того, кто не виноват", – хмуро думал Ричард, не сводя взгляда с себя самого.       Берто не преминул высказаться о Валентине и о Людях Чести в целом. Остальные были с ним согласны. Окделл пытался спорить и даже провоцировал ссору.       Так глупо. В Старой галерее находились только он и люди, которые за него вступились. Никто из унаров не был обязан брать на себя вину и принимать предназначенное именно ему наказание. Дика пожалели, поддержали. Он это не особенно оценил, продолжая возносить Честь, Талигойю. Раканов...       – Ри-и-и-ича-а-а-а-ард! – Из камина разносился голос Сузы-Музы. – Ри-и-и-ича-а-а-а-ард… О-о-о-ок-де-е-е-е-елл… Ты что-о-о, у-у-у-уме-е-е-р, что-о-о-о ли-и-и-и…       Ричард не вслушивался в то, что отвечал он сам, что говорили остальные. Глупый диалог, не несущий смысла. Граф заявил, что не подбрасывал улик, но почему-то не признался в своих подвигах, когда Дикона обвинили, когда другие пятеро оболгали себя. Спасибо, хоть еды и вина сбросил. Вот только кто же такой Суза-Муза? Обещал раскрыть себя в день святого Фабиана. Так и не раскрыл. Даже не пошутил напоследок...       Ричард шагнул в камин, из которого он сам же вытащил мешок мгновение и целую жизнь назад.       – Почему ты так хочешь узнать э́ту правду? – спросила Синеглазая, не выпустив его руки.       Благо, камин был огромен и два высоких человека сумели уместиться в нём. Хоть и пришлось встать вплотную друг к другу. У черноволосой женщины было практически раскалённое дыхание. И рука обжигающая, но зато очень нежная. А ещё от неё очень приятно пахло. Будто летний день после грозы…       – "А почему ты мне всё это показываешь?" – Дик посмотрел на красивое бледное лицо женщины.       Слишком красивое. Слишком бледное. Слишком знакомое. От слишком долгого разглядывания тело отзывалось болью. Ричард запрокинул голову и уставился наверх, пытаясь отыскать в темноте лицо графа Васспарда. Тогда он уверял всех, что Валентин Сузой-Музой быть не может. Сейчас хотел получить доказательство, что именно Спрут был той дрянью.       – "Вот только зачем?"       Валентин ему не нравился. А он не нравился Валентину. Придд его презирал в Ракане. Возможно, презирал и в Лаик. Что знал он об Окделле? Ничего. А Дикон ничего не знал о Валентине. Тот был вторым сыном, стал наследником после гибели старшего брата. Джастина оболгали. Ричард повторил эту ложь.       Альдо однажды напомнил, что и самого Дика можно легко обвинить в связи с…       – "Только в моём случае всё будет правдой", – на губах вновь появился вкус "Дурной крови", почувствовался сладкий пряный аромат, лицо словно обожгло горячее дыхание, плечи сжимали чужие руки.       Дикон мотнул головой, прогоняя воспоминание, и более внимательно вгляделся ввысь. Темно...       – Всё, безвинные узники, я удаляюсь, – попрощался с унарами граф Медуза. – Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться…       Наверху мелькнула чья-то тень. Кто-то высокий и худой, кажется. Голос бодрый и насмешливый. Валентин так не разговаривал никогда. Это не он? Или голос изменил? В Ракане измывался над Альдо точно Придд – больше и некому.       Синеглазая тихонько вздохнула.       – Ты не туда смотришь.       А куда ему смотреть? Наблюдать за тем, как он сам и пятеро других приступили к ночной пирушке? Суза-Муза, может, и был трусливой дрянью, но ужин им устроил славный: вместо разваленного гороха ветчина, сыр, свежий хлеб и пироги с мясом и яблоками. Ещё и свечи с огнивом догадался положить. И бутылку вина.       – Ты поделился с друзьями, – заметила женщина.       – "А разве я мог один всё сожрать?" – если бы Дик имел возможность сейчас говорить, то возмутился бы.       Конечно, он был тварью, куда хуже Арамоны или Сузы-Музы, но пировать один – к тому же когда другие оказались здесь именно из-за него – не стал бы. Жадность Окделлам не пристала. Подлость тоже, но тут уже вышла осечка.       – Ты хороший, – вновь сказала Синеглазая, погладив его по щеке. – Хороший. Просто тебе этого не говорили.       – "Хороший ты парень, Ричард", – говорили. Много раз говорили.       Только ложь правдой не станет, сколько её не повторяй.       Женщина ещё раз вздохнула и вышла из камина, уводя его за собой.       К сожалению, спокойно попировать тогда не удалось. Прозвучал глухой и дребезжащий колокольный звон. Свечка то ли погасла, то ли её кто-то невидимый задул. Ровное металлическое гудение заполнило Старую галерею, в дальнем конце показались зелёные огоньки, похожие на кошачьи глаза или на светящиеся гнилушки.       Шестеро унаров вжались спинами к ледяной штукатурке, не отрывая глаз от процессии, медленно выплывавшей из камина. Ричард и Синеглазая встали рядом с ними и тоже наблюдали.       Первым шёл седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с орденской совой на груди. Следом за ним проплывали по двое монахи, каждый из которых держал в руке свечу. Далее шествовали юноши в унарских одеждах, рыцари. Братья, отцы с сыновьями, деды с внуками. Они были разными: старыми и молодыми, уродливыми и красивыми, толстыми и тощими. Но всегда шли по двое и сжимали странные недобрые свечи. А замыкали шествие Эгмонт Окделл и его единственный сын.       Это Ричард видел тогда – находясь в Старой галерее с однокорытниками. Он кричал и рвался к отцу, отбросив и страх, и разум. Хорошо, Паоло оказался достаточно сильным, чтобы удержать... Дикон слегка наклонил голову и пристально всмотрелся в проплывающих мимо призраков. Призраки ли это? Не живые люди точно. Не монахи, не унары, не рыцари. И отца среди них не было. Полупрозрачные искорки, собравшиеся в странные вытянутые фигуры, отдалённо походившие на огромных крыс. Фигуры плыли и то рассыпались, то собирались вновь. У них не было лиц – лишь два зеленоватых огонька там, где должна находиться голова.       – "Что это?" – хотел спросить Ричард.       – Враг, – чуть слышно прошептала Синеглазая. – Живым истинный облик не виден. Это частички Чуждого, в которых каждый видит лишь то, что способен осмыслить...       А ведь Паоло тогда сказал ему, что Эгмонта Окделла среди шествующих быть не может. И остальные видели кого-то другого: Ноймаринена, Эпинэ, просто танкредианцев.       – Враг, что уже давно нашёл здесь убежище. Враг, что прорывается извне. Они тянутся друг к другу, – поведала Синеглазая, чуть сжав его ладонь. – Разрывают границу. Они тогда испугались тебя и прошли мимо. Тот мальчик зря тебя держал. А потом себя не уберёг.       – "Граница? Враг извне? Что случилось с Паоло?" – вопросов становилось слишком много, но озвучить их Ричард не мог. И осмыслить сказанное женщиной – тоже.       – Закатные твари! – выругался Паоло, обнаружив на пальце кровь.       Он неаккуратно взял у Дика бутыль с вином. На горлышке образовался небольшой скол – наверное, стекло повредилось, когда мешок был сброшен. А может, и раньше. Паоло слизал кровь с пальца, но несколько капель упало на пол.       Тогда никто этого не заметил, но на холодном камне мерцали зелёные искорки. Ричард обернулся в сторону стены, за которой исчезли фигуры. Она также едва заметно переливалась ядовито-зелёным. Неведомые твари оставались там!       – Они никуда не уходят, – согласилась Синеглазая. – Их манит чужая боль, чужая злоба, чужая зависть… Они всегда голодны, а люди так часто оказываются слабы. Кровь Четверых не позволяла им вылезать из укрытий, но обосновавшись однажды здесь, они искали добычу. И порой находили…       – Что здесь произошло? – Отец Герман, бледный как полотно, ворвался в галерею, окинул взглядом каждого унара, задержавшись на Паоло. – Что вы видели?       – Ничего, – не моргнув глазом, соврал кэналлиец, попутно заслоняя собой и остатки пиршества, и захмелевшего Дика.       – "Надо же, я тогда так легко и быстро пьянел…"       Как же он научился потом выдерживать дуэли на бутылках "Чёрной" и "Дурной"?       Олларианец не поверил словам унара. И он видел и спрятанную еду с вином, и рану на пальце, и капли крови на полу.       – Сейчас вы разойдётесь по своим комнатам. Позже я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идёмте.       Отец Герман не стал с ними говорить. На следующий день он исчез. И Паоло тоже. Но перед этим они пришли в комнату Ричарда.       – Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат.       Слова кэналлийца были непонятны – что тогда, что сейчас.       И такие же слова были на мече Раканов.       – "Четверо – Повелители. Сердце – Ракан. Зверь, глядящий в Закат... Сердце Зверя... Меч...", – Дик закрыл глаза и принялся вспоминать.       Сила Раканов могла вызвать Зверя, сметающего всё на своём пути. Получив все реликвии, Альдо пытался пробудить силу, но не смог. Сюзерен решил, что Левий обманул с жезлом. Много позже Ричард понял, что Альдо не был Раканом...       – Сердце Зверя, глядящего в Закат… – Губы синеглазой женщины скривились в печальной усмешке. – Если бы я знала, что всё к этому приведёт... Если бы только те дети не ссорились...       Дик тяжело вздохнул.       – Я всё объясню, – пообещала Синеглазая. – Но сначала разберись в своей истории.       А что тут разбираться? Какая ему разница, что за Сердце и кто Ракан? Ричард был Повелителем Скал и герцогом Надора, который предал всё и всех. И он погиб.       – "Зачем ты меня вернула?" – Дикон задавал этот вопрос не раз.       Вместо ответа ему показывали прошлое, которое он и без того помнил.       – Не поняв прошлого, не сможешь идти в будущее, – женщина чуть улыбнулась. – С тобой хотели поговорить. Многие. В отличие от маленькой королевы, они ждут разрешения. Ты готов?       Ричард пожал плечами и кивнул.       

2

      Сона недовольно фыркнула и заслонила его спину.       – "Что такое?" – Дик обернулся и погладил гриву своей красавицы.       Мориска не дрожала и не топталась, но пристально смотрела вдаль. Две фигуры приближались к ним. Олларианец в чёрном светском платье. Смуглый юноша в облачении унара.       – "Паоло?" – поразился Ричард. – "Отец Герман?"       – Ричард! – Паоло улыбнулся ему. – Я так давно тебя не видел...       Кэналлиец хотел подойти ближе, но Сона угрожающе всхрапнула и встала прямо перед своим хозяином, не позволяя кому-то подходить к нему.       – "Всё в порядке", – Дикон успокаивающе погладил чёрную гриву. – "Это же Паоло…"       Бывший однокорытник приходил к нему в прошлом. Он не походил на самого себя, казался неживым. Он и не был уже живым. Но вреда не причинил. Пытался предупредить…       – Я не понимаю, что именно происходит, – Паоло выглядел несколько растерянным. – Мне пришлось уйти вместе с Германом. Я хотел сказать тебе... Она запретила к тебе подходить, но ты так странно... Будто двоился. Ты стал оруженосцем Алвы, прошёл войну, стал героем, королём... Почему ты здесь?       – "Королём?"       – Кто такой Суза-Муза? – неожиданно спросила Синеглазая, не дав Паоло договорить.       Дикон нахмурился и с недоумением посмотрел на спутницу. И что ей до Сузы-Музы? Лучше бы спросила, какого Леворукого Паоло назвал Окделла королём.       – Ты непоследователен, – покачала головой женщина. – Разве ты не хотел узнать?       Хотел. Да только сейчас его волновало другое!       – Ты всё узнаешь, – устало вздохнула Синеглазая и с осуждением посмотрела на подошедших: – А вы отвечайте. Кто такой Суза-Муза?       Паоло виновато посмотрел на Дика.       – Я пару раз подшутил над Арамоной, – признался бывший однокорытник. – Но я не назывался графом. И я тебе ничего не подбрасывал!       Сказать, что Дикон удивился, означало бы не сказать ничего. Так значит, Паоло всё-таки имел отношение к тем бесчинствам? Сона сделала шаг навстречу кэналлийцу, словно хотела пнуть.       – "Тише! Ты что?" – Ричард ухватил поводья свободной рукой, чтобы остановить лошадь.       – Кошачью настойку разлил под его окнами. И шпагу подменил. Это всё! – Паоло поджал губы. – Я не подставлял тебя!       – Кто ещё? – строго спросила Синеглазая.       Куньо пожал плечами.       – Всех не знаю. Берто несколько раз хрюкал, когда Арамона мимо проходил. Валентин что-то закапывал в саду. Северин стены навозом обмазал. Но он это по указке Эстебана, не иначе…       С каждым словом брови Дика поднимались всё выше. Паоло, Берто, Валентин, Северин – к выходкам графа Медузы имели отношение многие.       – Всё начал Жерар, – подал голос отец Герман. – Он пытался выжить Арамону из Лаик. Хотел устроить скандал. Подбросил нескольким унарам вещи и показал, как можно подшутить...       Губы дёрнулись в нервной усмешке. Жерар Шабли ему нравился. Безобидный, неглупый человек, относившийся к Окделлу с добротой. Как же мало нужно было Ричарду, чтобы проникнуться симпатией!       Синеглазая прикоснулась пальцами к его щеке, заставив посмотреть на себя.       – Ты долго не чувствовал тепла и ласки. – Она говорила так, чтобы слышал только Дик. – Только холод. Только безразличие. Не суди себя за то, что откликался даже на самую малую доброту. Тебе было это нужно. И этим пользовались.       Ричард покачал головой и отвернулся. Нет, к нему были добры многие. Те, кто не пытался им пользоваться. Вот только их Дик не слышал. Робер был добр. А ещё пытался вразумить. Ричард полагал, что Иноходец не в себе. Наль терпел дурной характер Дика, никогда не ругал, тоже пытался вразумить. Дикон считал кузена толстым нытиком и слабаком. Не заслуживал он доброты...       Сона фыркнула и прижалась к нему. А Синеглазая обняла со спины, сомкнув белые руки в замок на груди.       – У тебя живое сердце, а не каменное. – От горячего дыхания шея горела. – Оно отвечает на ласку.       Тонкая ладонь чуть надавила. Сердце стучало ровно. Было спокойно и безопасно.       – Ты хочешь отомстить тем, из-за кого пострадал?       Последние слова владычицы этих мест Паоло услышал. Бывший однокорытник не испугался, как Арамона. Грустно хмыкнул и выпрямился.       Итак, под именем Сузы-Музы графа Медузы из Лаперузы бесчинствовали многие. Зачинщиком стал их собственный учитель. Изводили капитана Лаик Берто, Паоло, Валентин, Северин. Последний, разумеется, действовал по указке Эстебана. Наверняка и другие унары тоже геройствовали. Возможно, все. Кроме Ричарда Окделла. Ричард Окделл ничего не знал, ничего не понимал.       – "Как был дураком, так и остался…"       Вот правильно про него говорил Марьян. И маленькая ювелирша тоже права оказалась.       Синеглазая почти невесомо поцеловала его в макушку. Сильнее сжала в объятиях. Приятно.       – Ты хочешь отомстить? Или простить?       – "Но мне не за что ни мстить, ни прощать", – вздохнул Ричард.       Паоло пару раз подшутил над Свином. Он не подставлял Окделла. И он вышел вперёд и оказался в Старой галерее. Отец Герман всё знал, но не вмешивался. Он и не должен был. И другим мстить Дик не собирался.       – "Даже если объединить их всех и перемножить, всё равно я хуже..."       Синеглазая положила свою голову ему на плечо, а объятия стали почти болезненными. Но всё равно приятно.       – Я буду повторять, пока ты не поверишь, – пообещала женщина. – Хороший. Хороший. Хороший.       – От вас исходит удивительный свет, тан Окделл, – вклинился Герман, склонив голову набок и впившись взглядом в Ричарда.       Он и Паоло были такими же, как Арамона с дочкой. Когда они смотрели на него, лиловые всполохи отражались в их глазах. Почему олларианец и кэналлиец стали такими?       – "Что произошло с Паоло и Германом?"       – Расскажите свою историю, – велела Синеглазая, не убирая головы с плеча Дика.       Перед глазами ожила новая картина. Герман проводил каждого унара, запер на замок двери их комнат. Дикон помнил, что тогда не мог уснуть. Паоло в ту ночь также не спалось…       Кэналлиец, даже не подумав разобрать постель, ходил из стороны в сторону. Полы скрипели, в углу шебуршала крыса, откуда-то противно и медленно капало. И ему чудилось, как что-то ещё копошится – не в комнате, где-то в коридорах. Паоло вслушивался и нервно облизывал ранку на пальце. Царапина от скола на бутылке уже не кровоточила, но пощипывала.       – И пусть никтооо не видит мук моих… Я… Ик!.. останусь сииильным дуухоом!.. – За дверью, визгливо напевая, направлялся куда-то Арамона.       Свин был очень пьян, шаркал ногами, явно цеплялся за стены, чтобы не упасть.       – Прок… лятые унары!.. – бурчал капитан, еле ворочая языком. – Проклятые Ок… ик… Окделлы! Эгмонт – тварь! Смотрел, как на труса, а сам… предатель! Савияки, Придты… Да чтоб все подохли!       Раздался грохот. Паоло догадался, что Свин рухнул, не сумев удержать равновесия. Сколько же он выпил?       – Трус? Свин? Я – капитан! Ик!.. Я покажу… Я наведу порядок! Отродья… Я допрошу их всех!..       Последний пьяный выкрик смешался с тихим рокотом и гудением. Он слышал похожее в Старой галерее! По камню что-то заскреблось. Крыса в углу испуганно пискнула и затихла. Паоло растерянно смотрел на запертую дверь и осознавал, что тело сковывает непонятный ужас. Ничего страшного не происходило. Призраков не появлялось. Арамона просто ужрался и сетовал на несправедливость судьбы, не зная, что кто-то слышит его. Свин в пьяном бреду не разобрал дороги и направился не в сторону своих покоев, а туда, куда и сам, скорее всего, не понимал. Возможно, он сейчас уснёт возле комнаты унара, а на утро все опять посмеются над капитаном. Но Паоло не хотел смеяться. Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. И страшнее всего то, что явных причин тому не было…       – Что? – Арамону, казалось, также пробрал страх. – Что это?       Скребущийся звук усилился и участился. Это походило на то, как множество крысиных лапок быстро-быстро пробегало по полу, по стенам, по потолку…       – Не надо!..       Паоло сам не понял, как принялся выламывать дверь. Он изо всех сил дёргал за ручку, стучал. На той стороне происходило неладное. Юноше было так страшно… Но он не мог оставить другого человека, даже если тот – Арамона.       Синеглазая мягко коснулась щеки Дикона и указала на противоположную сторону. Там развернулась картина того, что происходило с Арнольдом.       Пьяный капитан Лаик, стоя на четвереньках с животным страхом вглядывался в темноту. Со стен, с потолка, с пола на него ползло нечто неведомое. Полупрозрачные искорки рассыпчатым полотном окутывали коридор. Пронзительный скрежет по камню отзывался тошнотой. Искорки собирались в фигуры, рассыпались, собирались вновь. Они что-то почуяли в похожем на свинью капитане…       – Они питаются злобой, – вздохнула Синеглазая, – завистью, болью… В ту ночь Арнольд был особенно слаб, а они слишком разозлились, когда не смогли добраться до вас…       – "Это из-за них Арамона, Герман, Паоло такие?" – смотря в печальные глаза, спрашивал Дик.       Ответа не последовало.       – Прочь… – жалобно протянул Свин, не отводя глаз от мерцающего кошмара.       Но фигуры продолжали ползти. Сквозь скрежет слышалась какая-то возня. Кажется, где-то раздавались шаги… Арнольд хотел завопить, позвать на помощь, но от страха получалось лишь бормотать. Кое-как поднявшись на ноги, Арамона нащупал рукоять… Его плеча коснулась чужая рука. Со свистом втянув воздух, капитан развернулся и воткнул шпагу. В отца Германа.       Дикон неровно выдохнул и перевёл взгляд с олларианца, пронзённого предательским клинком, на того же олларианца – невозмутимого и уже мёртвого.       – Арамона случайно убил меня, – спокойно пояснил Герман. – Раттоны хотели сожрать его, а я услышал…       Ричард даже не смог с очередным вопросом посмотреть на Синеглазую. Какая чудовищная трагедия… Отец Герман пытался помочь – и был за это убит.       Арамона, не в силах и слова сказать, выпустил шпагу, сделал шаг назад, упал… Круглые от ужаса глаза глядели на Германа. В темноте невозможно увидеть, как олларианец истекает кровью, но то, что он обречён, было ясно, как день. Шпага прошла насквозь. Арнольд управлялся с оружием отвратительно, но на сей раз ударил наверняка…       Герман продолжал стоять ровно. Прикрыв глаза, олларианец едва слышно бормотал. Молитва? Нет, скорее заклятие… В темноте вспыхнула синева. Мерцающие рассыпчатые фигуры стремительно разбегались – они уходили сквозь стены. Арамона не понимал ничего. Он убил священника! Но священник продолжал стоять…       – Больше любых мирских радостей меня манило знание, – с какой-то безмятежностью заговорил Герман. – Я изучал книги, собирал легенды… И узнал, что смерть можно… нет, не обмануть, но договориться можно.       – Он призвал меня, – добавила Синеглазая. – Не понимая до конца слов древней песни, Герман смог понять смысл. Я не в силах прогнать их, но отпугнуть смогла…       Когда последние искорки исчезли, Паоло, наконец, смог выломать дверь и вылететь в коридор. Серо-бледный, трясущийся и жавшийся к стене Свин, стоявший прямо Герман, пронзённый шпагой насквозь… Кэналлиец оторопел.       – Герман? – отупело выдавил он. – Что с вами? Вам нужен лекарь!       И едва не рассмеялся от своей глупости. Священнику не поможет уже лекарь. Священнику нужен другой священник…       – Отец Герман… – вздохнул олларианец, неспешно – и с каким-то странным звуком – вытаскивая из своего тела клинок. – Унар Паоло, помните о приличиях.       Паоло лишь кивнул, вытаращив глаза. Герман достал платок из кармана. Вытер этим платком кровь с лезвия. Затем подошёл к уже несоображавшему Арамоне и положил шпагу перед ним.       – Капитан, вам не будет сложно позабыть о случившемся. Советую отправиться к себе и лечь спать. – Герман обернулся к застывшему Паоло: – А вот вам, рей Куньо, спать более не придётся. Зря вы не легли в постель, как полагается всем унарам ночью, зря назвали моё имя…       – Наши имена живым знать не следует, – усмехнулся Паоло. – Я часто слушал сказки кормилицы, знал, что звать мертвеца нельзя, но поступать разумно не научился.       Дик едва не хмыкнул: "Я тоже". Жуткая история… Значит, неведомые раттоны напали на Арамону, Герман пытался им помешать, но в результате так глупо погиб, а Паоло просто случайно оказался втянут – и все трое стали выходцами.       – Они прошли грань, что отделяла Лабиринт от мира живых, – пояснила Синеглазая. – И стали моими детьми.       – "Детьми, а не слугами?"       – У меня нет слуг, – улыбнулась женщина. – А вот у тебя есть. Но ты их узнаешь позже.       – Потом я забрал Арнольда. – Герман решил продолжить историю и поведать, чем закончилось. – Умерев, мы ищем своих близких и своих убийц – это сильнее нашей воли. А Арнольд был уже заражён, потому его было нужно увести, иначе раттоны пришли бы на его запах и напали на других. Потом Арнольд утащил свою дочь. Девочка не была заражена, но он не мог отпустить её, боялся, что раттоны и её могут сожрать. К тому же малышка любила отца, сама звала его… Вы тоже звали нас по именам, герцог Окделл, но не стали таким. Почему-то в темноте мы видим вас, ваш свет притягивает, но мы не можем даже приблизиться к вам, если нет позволения…       – Да, Ричард, – согласился Паоло. – Ты долгое время двоился. Что-то делаешь одно, и тут же словно другое. Сейчас уже нет. А свет от тебя яркий.       Дик поднял руки к лицу. Никакого света.       – "Двоился?" – задумался он.       В этой жизни Ричард часто поступал не так, как в прошлой. Он открыто спорил со Штанцлером. На семерной дуэли почти одержал верх. Ловил лиса и подружился с Марьяном. Не дал Роберу Марьяна убить. А ещё встал между стрелком и...       – "Поэтому и двоился? В прошлом делал одно, сейчас другое..."       – Твой путь разделился, когда ты вернулся, – кивнула Синеглазая, отстранившись от него. – Смотри.       Ричард обернулся и увидел две одинаковые картины по правую и по левую руку.       Площадь Святого Фабиана. Арнольд Арамона, глядевший на мир генералом, если не маршалом, представляет двадцать унаров восседавшим на крытой галерее в окружении Лучших Людей его величеству Фердинанду Второму и её величеству Катарине.       Он смотрел на локон, что выбился из высокой причёски королевы. Дикон с удивлением отметил, что мир не рухнул, а сердце не остановилось, когда образ Катарины появился перед ним. Живая, бледная, печальная.       – "Лгунья..." – Ричард поджал губы, вспомнив, как она истекала кровью.       Он любил её. Он её убил.       Двадцать унаров. Должно быть двадцать один, но Паоло покинул Лаик вместе с Германом. Распоряжающийся церемонией генерал Манрик медленно обошёл унаров, недовольно посмотрев в их лица. Герольд представил каждого выпускника. Имя Ричарда Окделла прозвучало четвёртым, потому что Йоганн намеренно уступил ему в последнем поединке, хоть и был куда сильнее.       – "Ты потом очень жалел об этом", – вздохнул Дик.       – "Мы есть твои друзья", – сказал ему Йоганн перед их отбытием из Лаик.       Светать только начало, Ричард не ложился спать, продумывая, как убьёт Дорака или... Ещё его укусила крыса, которую он, видимо, так и не убил. Катершванцы дали ему бальзам, чтобы смазать обожжённый укус, пытались подбодрить. Много позже они будут презирать Окделла. Но ведь в тот день они искренне говорили?       – "Нет, просто пожалели", – равнодушно поправил себя Ричард. Разницы никакой, впрочем.       Жертва Йоганна оказалась напрасной. Никто не захотел называть имя герцога Окделла.       – Я, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, комендант Олларии, прошу и выбираю Эстебана Сабве, лучшего из фабианцев.       Эстебан легко и уверенно поднялся на галерею и произнёс слова присяги.       Его служба продлилась недолго: в первый раз маркиз Сабве погиб через несколько месяцев, на второй был освобождён от присяги перед тем, кого обвинили в бездействии в ночь погромов и отправили в Багерлее.       – "Зря я тебя осудил..." – Дик с некоторым сожалением посмотрел в сторону, где исчез Колиньяр.       Тогда Ричард посчитал, что Людвиг назвал имя "навозника", чтобы Ги Ариго мог выбрать Окделла. Как наивно! Сейчас он видел, что ни Килеан, ни Ариго даже не посмотрели ни разу в его сторону.       – Я, Ги, граф Ариго, прошу и выбираю благородного Эдуарда Феншо.       Они не раскаивались, не стыдились страха перед Сильвестром. Даже Дорак посмотрел на него – с прохладной скукой, – а те, кто обещал взять в оруженосцы, – нет. Люди Чести...       Сердце замерло, когда Дикон понял, что не только кардинал тогда смотрел на него.       Синие глаза на непроницаемом бледном лице прожигали юного герцога Окделла...       Ричард переживал страшное унижение. Подобного он ещё не испытывал. Чувство беспомощности и бесполезности охватило всё тело. А ещё чудовищно болел воспалившийся укус, но этого он почти не замечал. Окделл хотел убить тех, по чьей милости оказался в таком положении, хотел отомстить за отца, отомстить за Надор, отомстить за себя. И он знал, что ничего не сможет. Ему не было места среди остальных. Его никто не хотел здесь видеть.       Ричард вяло отметил, что держался тогда он совсем неплохо. Прямая спина, застывшее камнем лицо. В глазах ярость... И растерянность, если смотреть честно.       – "Ты стоял, гордо выпрямив спину,       Одинокий, растерянный, злой…" – строчки из стиха, который ему читал о́н, вспомнились совсем некстати.       Руки и ноги похолодели, а сердце забилось галопом. Сейчас прозвучит его́ голос.       – Ричард, герцог Окделл… – Красивый, ленивый баритон вызывал дрожь по телу.       – "Хватит..." – голова шла кругом, он забыл, как дышать.       Дикон на мгновение зажмурил глаза, но почти сразу же раскрыл, не в силах отвести взгляда от изящной фигуры в чёрно-синих одеждах. Картины по правую и левую руку различались – это Дик заметил только сейчас. На левой стороне Рокэ Алва стоял на галерее вместе со всеми. Он пристально смотрел на Окделла, и по взгляду этому невозможно что-либо понять. А на правой стороне Первого маршала не было. Точнее, он был – за спиной Дика. Ворон прибыл в разгар церемонии и с порога назвал его имя.       – Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. – Он лениво обошёл ничего не замечавшего Ричарда и встал прямо напротив него.       Все взгляды устремились на них.       От бешеного стука болело в груди, во рту образовалась нестерпимая горечь.       – "Хватит! Я не хочу это видеть!" – но Ричард упорно смотрел, зная, что произойдёт дальше:       – Я, Ричард из дома Окделлов, благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. – В тот миг Дикон был растерян и раздавлен. Он не понимал, что делать дальше. Он не мог смиренно принять унижение. – Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва – мой бой, его честь – моя честь, его жизнь – моя жизнь.       Он дал клятву тому, кто убил его отца и являлся врагом всех Людей Чести. В это мгновение Ричард Окделл впервые предал...       – Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. – Дикон нарушил клятву. И его покарали. – Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня…       – "Прогонит! Он прогонит тебя, потому что ты нарушишь клятву!" – забыв, что не может сейчас говорить, Ричард беззвучно шептал, словно пытаясь докричаться до самого себя.       Пустое. Всё произошло. Дважды. Почему Рокэ пришёл позже? Почему снова назвал его имя? Зачем Ворону вообще понадобился Окделл?       А синие глаза продолжали пронзать его в прошлом. По левую и правую стороны...       – Садитесь, юноша. – От набившего давным давно оскомину обращения хотелось разрыдаться.       Pокэ сидел в накрытом блестящей чёрной шкурой кресле и с безразличием смотрел на обретённого оруженосца. Это был первый их разговор.       – Итак, начнём с ваших обязанностей. Их у вас нет и не будет. Меньше, чем оруженосец, мне нужен лишь духовник, какового у меня, к счастью, не имеется. Впрочем, что сделано, то сделано, и вами – больше, чем мной.       С самого начала герцог Алва дал понять, что Дикон ему не нужен. Зачем тогда назвал имя?       – "Что сделано, то сделано, и вами – больше, чем мной", – что это вообще значит?       Называя его имя, Рокэ не рассчитывал, что Ричард согласится? Это была обычная шутка, на которую Дик повёлся...       – Садитесь, юноша, – на картине по правой стороне Рокэ небрежно кивнул на одно из кресел, – и снимите перчатку.       Их первые разговоры состоялись в разное время: спустя день и вечером сразу после церемонии. И проходили беседы по-разному. Но оба раза Алва лечил его руку.       – Закрой глаза, – велели два Рокэ справа и слева. – И не сдерживайся. Захочешь кричать – кричи!       Кричать хотелось – и ещё как! И во время лечения, и прямо сейчас, когда никто не услышит. Ворон знал про его руку. Ворон точно помнил всё, что было! И вспомнил он куда раньше Ричарда.       – "Зачем ты снова назвал моё имя? Зачем ты снова назвал моё имя? Зачем ты снова назвал моё имя?" – Дик не понимал, как ему удалось вырваться из мягкой, но сильной хватки синеглазой женщины, не понимал, как взобрался на Сону, не понимал, куда мчится. Он повторял только одно: – "Зачем ты снова назвал моё имя?"       Мимо проносились живые картины, которых Дикон не желал бы видеть никогда.       Рокэ лечит его руку.       На следующее утро приходит господин Карментис.       Рокэ тащит его на королевский приём в честь дня рождения её величества. Баловник бесится от столицы, брыкается.       Ричард проигрывает кольца и коня.       И он этого не делает – потому что ранее на него напали висельники. Один из разбойников – Выдра – нанёс удар ножом в живот. Дикона спас Алва. Потом он отлёживался и не смог проиграться в кости.       Рокэ обыгрывает Килеана в карты, спасает Марианну от мерзкого коменданта. А потом выигрывает кольцо Окделлов.       А с другой стороны Ворон требует родовой перстень Килеана. И отдаёт Ричарду.       Наверное, он потом долго смеялся над столь изящной шуткой...       Рокэ пел ему под гитару.       – Хватит! – Боль в груди была такой сильной, что вернулась способность говорить. – Хватит! Прекрати! Я не хочу его видеть! Я не хочу его слышать!       В глазах щипало, но слёзы не шли. Зато дышал Дик громко и яростно. Он задыхался... Видения исчезли. Сона мчалась вперёд, унося всадника в никуда.

3

      Они мчались сквозь высокие густые деревья, сквозь колючие заросли, обогнули тёмную реку... Когда река осталась позади, появились скалы.       – "Так приходи же к нам по чужим следам..." – шептали скалы.       На чёрном небе ярко горела алая луна. Её свет отражался на гладком холодном камне.       – "Что живому луна, то мёртвому солнце..."       Скалы не особенно высокие и местами почти чёрные. Они образовывали собой два полукружия, напоминая челюсть хищного зверя. Озёрный страх, труп которого осматривали Жан и Клаус. Землю застилала густая и высокая иссиня-чёрная трава. Острая с виду. В траве, на скалах, на небе мерцали лиловые огоньки. Их становилось всё больше. Сона замедлила шаг.       – "Так приходи же к нам по чужим следам..." – скалы не шептали. Они доносили до него тихое пение. – "Если жить причин не осталось... На пороге сна... Песня лишь одна..."       Дикон огляделся по сторонам и осознал, что на него смотрят. Чёрные места на скалах на самом деле были подвижными тенями, а лиловые огоньки – глазами… Лиц он не видел, но множество чужих глаз горели в темноте и глядели прямо на него. Сона тоже заметила. И ей это не понравилось. Мориска протестующе захрапела, когда хозяин спрыгнул с неё.       – Что живому печаль, то мёртвому радость, – продолжалось тихое пение. – Что живому печаль, то мёртвому радость...       Вместе со словами песни до него стали доноситься звуки музыки: странной, слегка зловещей, но совсем не пугающей. Только инструмента Дикон такого не слышал прежде никогда. Это не гитара. Похоже на флейту или дудку, но гораздо тише и пронзительнее.       – Что живому печаль, то мёртвому радость... – повторил пение Ричард.       И тем самым дал разрешение подойти к себе.       Около десятка теней отделились от скал и плавно приближались к нему. Они медленно обретали облик. Невысокая бесстыже-обнажённая девушка с рыжими волнистыми волосами. Двое, тоже обнажённых, юноши, походивших друг на друга как братья. Высокий грузный мужчина… Несколько существ, напоминавших кошек с человеческим телом. Вместо рук и ног – лапы с когтями. И у всех были фиолетовые глаза.       – "Изначальные твари", – понял Дикон.       Именно от такой твари он и сбежал в прошлом. Она выглядела как Альдо, но затем приняла истинный облик и едва не сожрала.       Кажется, на его лице появился испуг – твари одновременно остановились и замерли. Сона пронзительно заржала и бросилась вперёд, чтобы прогнать пришельцев.       – Стой! – вскрикнул Дикон, неожиданно для себя самого. – Не нужно!       Но было поздно: они разбежались. Ричард подошёл к своей любимице и обнял за шею. Мориска дрожала.       – Тихо, – пытался он успокоить Сону. – Тихо. Всё хорошо. Всё хорошо.       А затем Ричард снова вгляделся в темноту. Обитатели этих мест всё ещё оставались здесь.       – Простите! – крикнул им Дикон. – Я не хотел вас обидеть.       Зачем он кричал изначальным тварям, которые запросто могли растерзать его? Почему хотел вновь увидеть их? Может, Ричард просто решил умереть уже окончательно?       – Дурак! – провизжал знакомый противный голосок. – Дурак!       К нему так никто и не вышел, зато маленькая ювелирша стояла на небольшом выступе одной из скал и с торжеством смотрела на него, некрасиво ухмыляясь.       – Дурак! – кричала паршивка.       Первым желанием было достать камень из кармана и запустить им в малявку. Надоела уже. Стоит встретиться, как кричит и обзывается. Да жалко как-то. Камень свой.       Ричард отвёл взгляд от ювелирши и вновь посмотрел на горящие в темноте глаза.       – Я не боюсь вас, – зачем-то сказал он, с некоторым удивлением отметив, что не лжёт.       Чего ему бояться? Умирать только один раз страшно.       – Так приходи же к нам по чужим следам… – вновь зазвучало пение. – Прорасти в пути в бесконечность...       Сквозь высокую траву и впрямь можно было разглядеть следы человеческих ног, звериных лап, копыт... Дикон пошёл по этим следам. Сона жалобно заржала, потопталась на месте, а затем фыркнула и пошагала за ним...       Пронзительные звуки неведомого инструмента становились всё громче. Музыка одновременно печальная и весёлая. В ней слышались безысходность и чувство свободы. Смерть – это конец всему. В том числе, и боли, страданиям, каким-либо ограничениям и страхам...       Ричард вместе с Соной вышел к долине, скрытой за полосой тёмных скал и освещённой алым светом луны. Неведомые существа исполняли дикий смешной танец под свистящие звуки странных флейт и дудок. Дика подхватили: с левой стороны женская горячая рука, с правой – лапа, похожая на кошачью. И потащили в странный хоровод.       Изначальные твари расступались, окружали его. Среди множества человеческих лиц и звериных морд Дикон узнал невысокую девушку с рыжими локонами. Её голое золотисто-бледное тело покрывали веснушки. Она задорно улыбалась ему и протягивала кубок.       Он не почувствовал вкуса, но обжигал напиток сильнее касеры. И пьянил куда лучше…       Бесчисленные руки и лапы накрыли его. Рыжеволосая девушка прикусила свой пальчик. Выступила тёмно-красная кровь. Красавица с улыбкой коснулась пальчиком его лба, размазывая свою кровь по его коже… Дикон едва не вскрикнул от того, как болезненно-горяча изначальная тварь… Боль исчезла быстро, а на душе стало до великолепия пусто. Девушка провела рукой по голой груди и потянула его в танец.       Мёртвое мрачное празднование не могло развеселить его, но ему было достаточно того, что боль прекратилась.       – На пороге сна песня лишь одна... Что живому обман, то мёртвому вечность...       Чудной танец. Пение, смешанное с рыком и смехом. Рыжие локоны и лиловые глаза. Тонкие руки, нежная кожа, мягкие губы… Обжигающе-горячая и такая желанная сейчас…       

4

      – По дороге в Закат есть долина одна, где убитые спят и больная луна... – Рыжеволосая красавица положила свою голову ему на грудь и тоненько напевала всё ту же песню.       Её голос напоминал кошачье мяуканье, на пальцах были острые коготки. Это не человек, но Ричарду было без разницы. Он лежал на влажной иссиня-чёрной траве, которая оказалась очень мягкой, и бездумно смотрел на алую луну.       Сона стояла неподалёку, сторожа хозяина и его неведомую случайную любовницу. Мориске не нравилась эта девушка – равно, как и другие обитатели Лабиринта, продолжающие свой дикий танец под пронзительную музыку. Однако уходить она не собиралась. Замечательная лошадь. Самый преданный друг, которого Дикон не заслуживал.       – Так приходи же к нам по чужим следам, – продолжая напевать, красавица вдруг засунула ему в рот ягоду. Прямо как Марианна. – Выпей, коль с живыми не пьётся...       – Уже выпил, – с безразличием усмехнулся Дик, отметив, что ягода была сочной, но совершенно безвкусной.       Старушка Энн так часто рассказывала, что никогда нельзя пить или есть что-либо, поданное нечистью, а тот, кто разделит ложе с неведомой тварью, лишится рассудка и потеряет право находиться среди живых. Но рассудок и право жить Ричард потерял задолго до этого момента...       – Ты мог бы остаться здесь. – Девушка посмотрела ему в глаза.       Теперь Дик мог лучше разглядеть её лицо: раскосые фиолетовые глаза, изогнутые брови, слишком высокие скулы, аккуратный маленький нос, острый подбородок. Кошечка. Очень милая кошечка…       – Твоё место здесь – среди нас.       Маленькая ручка с острыми коготками погладила его ото лба до подбородка. Пухлые губки невинно поцеловали в щёку. Но к этой ласке Ричард остался равнодушен. Он хотел забыться, сбежать от нахлынувших воспоминаний. Рыжеволосая красотка помогла ему, но тронуть сердце не сумела бы – потому что сердца больше не было, пускай оно и продолжало биться.       – Оставайся с нами... – томно шептала девушка, по кошачьи изогнувшись и прижавшись сильнее. – А я буду рядом. И мои сёстры тоже... Твоё место здесь.       – Это решать лишь ему, – прозвучал строгий оглушительно-тихий голос.       Рыжая красавица вздрогнула и вскочила на ноги, разгневанно зашипев.       – Он пришшшёл к нааам! – Фиолетовые глаза горели от злости и страха. – Он выбрал меееняяяя!       – Ты опоила его. Но я не стану наказывать. Сейчас не стану.       Дик лениво повернул голову и увидел прекрасную черноволосую женщину. Синеглазая оставалась спокойной, но отчего-то напугала его кошечку.       – Я сам пришёл, – согласился с любовницей Ричард. – Она ни в чём не виновата.       Синие глаза посмотрели на него с укором.       – Тебе ведь говорили, что живым нельзя пить и есть что-то здесь. Нельзя принимать дары...       – Но ведь я уже умер, – заметил Дикон.       – А вот и нет! – прогремел знакомый весёлый голос. – Это я мёртв, а ты живёхонек!       Только сейчас Ричард увидел, что Синеглазая пришла не одна. За её спиной стояли Паоло и Герман. А ещё его старый друг...       – Оскар... – прошептал Дик, резко поднимаясь на ноги.       – Теньент Окделл! – Глаза двадцатишестилетнего генерала смешливо блестели. – В каком виде вы стоите перед генералом? А ну-ка застегните ширинку и рубаху!       И тут Феншо расхохотался. Ричард не мог поверить глазам и ушам. Оскар. Его первый настоящий друг... Генерал был расстрелян на его глазах. Дважды. И сейчас он стоял перед ним и смеялся, как ни в чём не бывало...       – Оскар...       – Да я. Я! – смеялся Феншо. – А ты не спешил со мною встретиться! Впрочем, это понятно, когда тут такие красотки бегают...       Ричард рассеянно посмотрел на рыжеволосую девушку. Всё такая же голая, шипящая. Черты лица уже не казались столь красивыми и ещё сильнее напоминали кошачью мордочку.       – Уходи, – спокойно приказала ей Синеглазая, а затем обратилась к Паоло и Герману: – И вы тоже уходите. Дайте им поговорить.       Кошечка обиженно дёрнулась и бросила взгляд на Дика. Ему нечего было ей сказать. Сейчас для него существовал только Оскар.       – Я бы хотел ещё с тобой поговорить, – тихо сказал Паоло прежде, чем исчезнуть.       Следом за ним и Герман ушёл в никуда.       – Я велела уйти всем, – нахмурилась Синеглазая, взмахнув рукой.       Кошечка вскрикнула словно от боли и умчалась прочь. Раздались недовольные восклицания, после чего наступила тишина. Сона заметно успокоилась, когда в долине остались только Ричард, Оскар и черноволосая женщина.       – Думаю, тебе стоит побеседовать со старым другом, – улыбнулась ему Синеглазая. – Я тоже оставлю вас, но буду наблюдать. Идите.       Она указала вперёд. Оскар сделал несколько шагов, затем остановился и обернулся на Дика.       – Теньент Окделл! – радостно воскликнул генерал. – Вы нарушаете устав! Старший по званию приказывает вам следовать за ним.