R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      – Мой отец и мой эр были единомышленниками. Теперь оба в Рассвете, а я делаю то же, что делали они. Я могу предать либо обоих, либо никого.       – На что вы намекаете? – В отличие от спокойного Спрута, Дикон едва сдерживал ярость.       Его уже успели изрядно взбесить и разнывшийся Наль, и ополоумевшая Айрис. А ещё до сих пор не удалось встретиться с её величеством, хоть сейчас это было даже к лучшему – не показываться же ей на глаза с исцарапанным лицом. Встреча с Приддом допекла окончательно.       – Я не имею обыкновения намекать,  просто я согласился с тем, что мне не понять, почему вы присягнули Алве.       – "Потому что в тот день больше никто бы не назвал моё имя. Потому что я мог либо присягнуть ему, либо вернуться домой униженным и отвергнутым".       – Глядя на ваше счастливое лицо, осознаёшь всю прелесть забывчивости. – Слова Валентина сейчас могли вызвать лишь усмешку.       Воистину. Не помнить всю свою жизнь было так хорошо. Ричард жил и не знал, что натворил. Он находил друзей, встречался с Марианной, покупал украшения у господина Бартолемью и не испытывал ни стыда, ни ужаса. Не осознавал, каким подонком является. И каким недоумком.       – Может, я и забыл, сколько в столичных парках статуй, зато помню, как держать шпагу.       – Возможно, но вот помните ли вы, кем вам приходится тот, кто вас этому обучил?       – К счастью, не тем, кем вашему покойному брату! – За данную реплику ощущался какой-то особенный стыд.       Валентин оскорбил его, но Ричард в ответ оскорбил Джастина. Человека, которого сам никогда не знал и которого оболгали. Нужно было спросить у Спрута, отчего тот не отправился в Рассветные Сады за отцом и эром, а предпочёл каждый день вежливо кивать Альдо и говорить со столь отвратительным ему Окделлом. Раз уж считал себя лучше, то и не нужно было под новую власть прогибаться и при этом кривить губы. Но упоминать слухи о связи его брата и Алвы Ричарду не следовало.       – Валентин, вам не говорили, что серое вам не к лицу? Особенно днём. Я бы посоветовал вам летом носить зелёное… А зимой – белое. Легче прятаться.       Даже тогда Ричард был более сильным фехтовальщиком. Валентин управлялся со шпагой неплохо, уходил от многих ударов, но он бы не победил. Если бы не глупость и надменность Окделла. Ему захотелось непременно поиздеваться и покрасоваться. Добиться признания врагом своей победы. Добился того, что его ранили в руку и лишили шпаги.       – Вот же ызарг! – возмутился Оскар. – Подлый удар.       Генерал так же возмущался, когда Ричард левой рукой ударил Эмиля? Или тогда не наблюдал за ним? Когда проигрываешь, легче всего жаловаться на подлость и трусость противника. Но дела это не меняет. Да и они тогда не оговаривали правил. Нужно было на линию вставать, а это так... детская возня.       – Не проиграть, когда победить невозможно, – это больше, чем победить.       Дикон злился и не слушал. Для него Валентин был подлым трусом. Сам Валентин весьма доходчиво показывал, что имеет о Повелителе Скал схожее мнение. В посланиях от графа Сузы-Музы Придд ещё довольно скромно выражался. Ему хватало выдержки и воспитания. Окделлу – никогда.       – Дикон, я был в Багерлее вместе с его высокопреосвященством и видел Алву. Он просил передать, что считает твоё обучение законченным и освобождает тебя от клятвы.       В Олларии было холодно, ветрено, мерзко. На душе – тоже. Мокрый снег бил в лицо, оседал на волосах и ресницах. Отвратительно. Дикон не желал слышать про Алву, не желал знать, что тот всеми способами обрывает и так давно оборванное.       – Меня уже освободил мой сюзерен, – надменно заявил Окделл, стараясь не морщиться от противно щекочущих капель на лице. – Ракан может освободить своего вассала от любой присяги.       – Может, – устало согласился Робер, – в глазах людей. Но даже Абвении не в силах отменить клятву Древней крови.       Эпинэ что-то понимал. Ричард понимал только то, что хочет забыть обо всём.       Он должен быть рядом с королём. Он не должен вспоминать о том, кому от безысходности присягнул. Повелители Скал не подчиняются Повелителям Ветров. Лишь Раканы имеют власть – по праву. Окделл сделал свой выбор и остался верен. Алва тоже сделал выбор – а потому теперь в Багерлее. Рамиро Предатель отвернулся от истинного короля и отдал столицу бастарду. За своё вероломство он расплатился жизнью, а его потомок – свободой.       – Робер, а как там, в Багерлее? – Дикон не хотел спрашивать и продолжать разговор, однако что-то шевельнулось в душе.       Иноходец окинул его тяжёлым взглядом. Наверное, думал, с каким идиотом приходится говорить. Как в Багерлее? А как может быть ещё?       – Ничего особенного. Башни, стены, коридоры. Немного похоже на Лаик. А что ты хочешь узнать?       Ничего. Он не хотел знать. Вопрос против воли вырвался, а теперь как-то выкручиваться надо.       – Ты видел эра Августа? – Дику стало стыдно, что вспомнил о кансилльере лишь сейчас.       Зато ему не было стыдно за многое другое!       – Нет, – резковато бросил Эпинэ, – с графом Штанцлером говорил его высокопреосвященство, а я в это время был с Алвой. Хочешь знать подробности?       Робер пытался ещё разглядеть в сыне Эгмонта остатки совести. Он не мог смириться с тем, что когда-то убил союзника, чтобы сохранить жизнь столь бесстыжей и безмозглой мрази.       – Зачем? Главное ты мне рассказал. – Ричард нервно поправил перчатку и мысленно пожелал, чтобы разговор уже прекратился.       Ему напоминаний об Алве было достаточно.       – Да, главное я тебе рассказал, – Эпинэ прищурился, – но неглавное я тебе тоже расскажу. Это полезно.       Бесполезно. Робер мог сказать многое. Ричард бы не стал слушать.       – Дикон, чем ты тут занят?       Альдо неожиданно оказался рядом и положил руку ему на плечо, но Дик не растерялся. Он только что открыл шкатулку, которая хранила чужую тайну, и узнал немыслимое. Последний король Талигойи добровольно отдал трон марагонскому ублюдку. А марагонский ублюдок завещал трон своему пасынку. Сыну Рамиро Предателя. Трон принадлежал Олларам и герцогам Алва, а Альдо королём не мог считаться, ведь Эрнани отрёкся за себя и за своих потомков…       Эрнани назначил Рамиро Алву – кэналлийского выскочку – местоблюстителем. Герцоги Алва считались чужаками в Талигойе, но король выбрал именно его. Он знал? Чьими потомками Повелители Ветров являлись на самом деле?       – Это орден Найери. – Его король сорвал с шеи золотую цепь и надел на него. – Я собирался объявить о его учреждении в день коронации, но ты меня поторопил.       – Ваше ве…       – Альдо. Орден Найери – орден тех, для кого жизнь сюзерена дороже собственной. Кавалеры Найери получают привилегию называть своего короля по имени. Везде и всюду. Ты это заслужил.       Альдо был тронут тем, что верная псина сунула нос в чужое и вновь услужила.       – Ты был готов умереть за своего короля и друга, – прошептала на ухо Синеглазая.       – Моя жизнь недорого стоит.       Он за многих был готов умереть. И был бы рад, если бы удалось. Только кому нужна жалкая жизнь ничтожества?       Дикон был горд, но счастье от внезапной награды отравляло свалившееся откровение.       – Альдо, здесь завещания… Узурпатор и Эрнани, оказывается… Ну, то есть узурпатор никакой не узурпатор!       Лицо сюзерена резко посуровело.       – А ну, дай, посмотрим, что мой предок намудрил.       Альдо читал долго. Страшно узнавать, что законным королём на самом деле являлось запертое в Багерлее жирное ничтожество. Страшно узнавать, что немощный калека по глупости и слабости лишил тебя того, что по праву лишь твоё.       Каково было бы Альдо узнать, что по праву ему ничего не принадлежало? Даже имя. Как так получилось, что в последнем из Раканов не было ни капли королевской крови? Кто же тогда Альдо?       – Робер не должен об этом знать. И уж тем более об этом не должен знать Левий. Ты меня понял?       Альдо швырнул бумаги в камин.       – Не нужно превращать Ворона в короля, пусть и в глазах олларианского отребья.       Дикон с готовностью отбросил открывшуюся правду. Он с готовностью согласился молчать.       – Дикон, надеюсь, ты понимаешь, что после этого оставить Алву в живых нельзя?       И на смерть бывшего эра он согласился с готовностью. Уже в который раз…       – Тебя поставили перед жестоким выбором, – Синеглазая с сочувствием окинула его взглядом.       Дикон отвернулся. Смотреть в эти глаза невыносимо. Слышать, как милосердная женщина пытается его оправдать, ещё более невыносимо. Нет его поступкам оправдания.       – Дикон, у нас один выход. Суд. Суд эориев, как при Эрнани Святом. Против этого не возразит даже кардинал. Хвала Ушедшим, Ворон натворил столько, что его можно казнить четыре раза, и это будет справедливо.       Справедливо… Рокэ был насмешлив, порой жесток, он откровенно пренебрегал ненужным оруженосцем. Но Рокэ приходил на помощь, вытаскивал придурка из лап смерти. Рокэ выигрывал мерзкие войны и подавлял мятежи, чтобы сохранить Талиг. Рокэ не заслуживал яда и нечестного суда, не заслуживал казни. Это не́ справедливо. Но Ричард каждый раз считал справедливостью подлость. Он не желал Рокэ смерти. Он с такой решительностью был готов отправить маршала в Закат… Зачем Алва снова назвал его имя?       В день коронации Ричард прекрасно знал, что по закону Альдо королём быть не может, что они захватили чужой трон, что законный король дожидается своей участи в Багерлее, что совсем скоро будут судить того, кто имеет право носить корону. Он прекрасно знал, что сестра уехала в Надор подальше от него, что Катарина Ариго по-прежнему пленница. Знание совсем не мешало радоваться. Он не сомневался в праве Альдо править – и в своём праве следовать за анаксом.       Он с гордостью проезжал на вороном линарце по улицам захваченного и измученного города. Снова позабыл о Соне…       Его красавица тихонько фыркнула и как-то грустно глянула на него. Словно спрашивала, чем могла вызвать недовольство хозяина. Неужели она недостаточно хороша?       – Прости меня, – он хотел погладить чёрную шею, да не осмелился. Рука застыла на полпути.       Сона наклонилась и сама подставилась под его ладонь. Такая добрая и ласковая. Никогда ничего не требовала от него, но всегда ждала и защищала.       – Прости… – Дикон почти задыхался от раскаяния.       – "Не в породе счастье", – сказала ему тогда Матильда. – "Мне в Алати жеребчик подвернулся – урод уродом. Жирный, башка баранья, круп свислый, а сам хитрый, как сто гоганов. Но это мой конь! Понимаешь, мой! Я за Бочку четырёх линарцев не возьму. Конь первым делом – друг, потом – крылья, а линарцы твои что? Подставки под задницу!"       Так и есть. Он и сам это знал, когда Алва подарил ему Бьянко. Почему Ричард забыл об этом? Почему он решил, что Повелитель Скал не должен ездить на кобыле? Он не заслуживал Соны.       – Прости меня…       Он даже имён линарцев толком не запомнил, но всё равно предал. Сона печально и преданно взглянула на него и сильнее прижалась. Она не держит обиды. Но пусть её больше не оставляют.       – Никогда, – поклялся Ричард, зарываясь пальцами в чёрную гриву.       Сквозь радостный перезвон раздался истошный вопль:       – Убийца!       Иссохшая старушка трясла кулаками и проклинала его.       – Убил моего сына, убей и меня! Сукин сын! Предатель, душегуб! Лизоблюд раканий!       Была ли старуха среди тех, кто вопил "Святой Алан"? И когда Дик убил её сына? Сколько злодеяний он позабыл? Слышать проклятия куда лучше, чем восхваления. Потому что они правдивы. Ему понадобилось много времени, чтобы перестать радоваться лести…       – Слава Повелителям Скал! Слава Окделлам!       – Да хранит вас святой Алан!       – И святая Женевьев!       – Слава королю!       – Сыну Эгмонта ура!       – Да здравствует Альдо!       – Долой Олларов!       – Слава монсеньору!       Кто-то заплатил горожанам за ликование? Их запугали люди Айнсмеллера? Или же народ тогда захватило празднество? Как же сложно понять толпу…       Сцена со старухой не выходила из головы и мешала наслаждаться заслуженной любовью.       Дикон пытался вспомнить, когда же он убил сына несчастной… Кто-то напал на него или Альдо? Может, он даже не заметил, как один из его свиты прикончил случайного бедолагу? Это было одним из бесчинств солдат, которых герцог Окделл оправдывал? Память не давала нужных подсказок…       Гигантский ворон с карканьем пронёсся мимо террасы и исчез… Мрачный вид Эпинэ. Постная физиономия Спрута. Клинок Борраска. Алва в Багерлее… Из головы не выходила кричащая старуха. Ричард сам не знал, зачем заговорил о ней, но Альдо заинтересовался. Рассказывать о том, что́ кричала сумасшедшая, когда рядом Придд не хотелось. Да и не пришлось. Его король позвал Карваля. Ту старуху повесили по приказу Айнсмеллера…       Чудовищная жестокость. Мать потеряла своего ребёнка и кричала от боли. Она не причинила вреда Окделлу, которого винила в смерти сына. Если бы они не пришли в Олларию, если бы они все остались в Сакаци, старушка и её сын были бы живы.       – Карваль, часто ли люди Айнсмеллера злоупотребляют данной им властью? Отвечайте.       – Мои патрули снимают повешенных каждую ночь.       Сотни, если не тысячи, загубленных жизней. Сколько погибло в Октавианскую ночь? Очень много, однако виновные были наказаны. В Ракане убийц не ловили. Альдо не думал о творящихся при его его власти бесчинствах. Как и Окделл.       Альдо не стерпел, когда узнал. Айнсмеллер отдан на растерзание народу. Все звуки расплывались в жуткой тишине. Перекошенные лица, руки разрывающие чужое тело…       Альдо назначил новым цивильным комендантом свою псину – с надеждой, что сын великого Эгмонта не совершит ничего недостойного.       – "Ничего досто́йного я не совершил", – вздохнул Ричард. – "А вот недостойного – с избытком…"       Сона ткнулась мягкими губами в его ладонь. Горячие бледные руки крепко обняли за плечи. Дикон увидел, как начинаются празднования для горожан и прикрыл глаза. Ту давку он помнил очень хорошо.       Он еле заставил себя подняться с постели. Вчерашний праздник обернулся головной болью и тошнотой. Зато было так просто думать о растерзанном Айнсмеллере. Его участь справедлива. Его смерть не вызывала сожалений.       Дикон криво ухмыльнулся. Справедливость жестока и беспощадна к преступникам. Очень жаль, что его самого справедливость так долго не настигала. Очень жаль, что его вернули.       Реджинальд прислал ему письмо. Сообщил, что Айрис мужественно перенесла дорогу до Надора, пережив лишь два приступа.       Айри бы и десять приступов выдержала, лишь бы сбежать от чудовища. Он погубил сестёр, мать, кузена, дядю…       Реджинальд написал о смерти Анны. Добрая няня, рассказывавшая страшные сказки, приносившая колючие одеяла, гладившая по голове грубоватой ладонью. Дикон даже на минуту не заскорбел о смерти старой служанки. Какой же сволочью вырос любимый Анной маленький тан…       Среди толпы он увидел знакомую девочку. Маленькая ювелирша прыгала по настилу рядом с палаткой вербовщиков. Солнечные лучи отражались на стекляшках, украшавших корону…       Горожане шутили, смеялись, грызли орехи и пряники. Дикон пробивался сквозь них, пытаясь отловить малявку. Толпа напирала, толкалась. Начинались волнения…       – У неё уже есть фишка!       – А вот и нет! Это она девичью фишку ухватила. Невеста кошачья!       – Я дочке! Хворает она, так что ж ей, без подарка сидеть?!       – Как же, дочке…       – А ну пустите, теперь моя очередь!       Кто-то с силой толкнул его в спину. Дик с трудом удержал равновесие. Горожане ругались, отпихивали друг друга. Празднование оборачивалось катастрофой.       – Куда лезешь, урод? Дубина!       – На себя погляди, жаба!       – А ну посторонись!       – Смотри, куда прёшь!       – Ой, придавили…       – Ребёнка, ребёнка пустите…       Люди, перестав походить на людей, пинали и били друг друга. Воняло потом и гнилой водой. Брызнула первая кровь. Люди убивали друг друга. Дети, которых родители привели на весёлый праздник, захлёбывались в слезах и погибали…       Цивильный комендант должен следить за порядком, должен предотвращать подобные катастрофы. Но цивильный комендант побежал за девочкой и едва сам не был задавлен в толпе. Альдо Ракан стал отвратительным королём – назначение Ричарда Окделла лучше всего доказывало это.       – Дикон! – Оскар обернулся на него и строго посмотрел. – Ты вот за какой кошкой туда сунулся?       Ричард растерялся и не нашёлся, что ответить.       – Тебе солдаты на что? – А Оскар вдруг разбушевался. – Да и не солдаты это, а дрянь полная! Кто их только набирал? Грабить да вешать, так они первые, а как порядок и охрану обеспечить!..       – Это я виноват.       – Ты? – вскинулся генерал. – А что ты сделать-то мог? Тебя разве учили этому? Разве ты празднования готовил? Айнсмеллера рано на растерзание кинули, нужно было именно в этот день!.. И Ракан этот твой недоумок! Подобные празднования исключительно под строгим контролем проводят. Он должен был Эпинэ и остальных привлечь, а не на тебя скидывать…       В конце концов именно Эпинэ и вмешался. Остановил сумасшествие. А Ричард не сделал ничего.       – Я побежал за девчонкой, – вздохнул он. – Альдо сглупил, когда меня назначил, но я должен был отказаться.       Он должен был отказаться от места цивильного коменданта, от ордена Найери, от умалчивания правды. Он должен был отказаться от суда и приговора. Только Дик упивался чужой милостью и соглашался на всё. Оскар пока ещё не понял…       Генерал молча покачал головой и вновь устремил взгляд на живую картину.       На Робера напали убийцы, когда тот был у Марианны. Герцогу Окделлу поручили расследовать.       Герцог Окделл добился лишь того, что Удо Борн погиб.       – Марианна всегда предпочитала герцогов. Вполне понятное желание для дочери птичницы. Но, выбирая из парочки Повелителей одного, баронесса предпочтёт живущего в собственном доме, учтите это.       Маркиз Салиган – эта мерзкая немытая тварь – нахально смотрел на него и, ничуть не смущаясь обнаруженных в его доме вещей Ариго, заявил, что нанял убийц по "просьбе" Удо. И не позабыл ткнуть герцога Окделла.       Печально осознавать, что даже в таком, как Салиган, достоинства больше. Сын Эгмонта Окделла превратился в такую падаль, что даже немытым ворам было противно находиться рядом.       Удо сидел за столом и что-то писал. Он не ждал поздних визитёров, но Ричарда принял.       Человек, который отыскал его с переломанными рёбрами в злополучном овраге, который вытащил его. Человек, которого он называл другом…       – Если достаточно моего слова – вот оно. Я не имею никакого отношения к нападению на Робера. Если нет, ничем не могу тебе помочь. Или лучше говорить "вам"? – Удо обиделся.       А кто бы не обиделся на его месте? Мальчишка, сопляк, заявился к нему в кабинет, чтобы… обыскивать, обвинять. Дик проклинал в тот момент должность. Сейчас он проклинал день, когда родился. Ещё одна глупость, ещё одна подлость. Ещё одна загубленная жизнь. Он не сделал ничего, чтобы помочь Удо.       – Удо, – Дик не мог подобрать слов. – Граф Гонт…       – Хорошо. – Удо не нужны были его слова, чтобы всё понять. – Не собираюсь тебе мешать. Ты осмотришь только кабинет или сразу пошлёшь людей ко мне домой? Я могу написать дворецкому.       Ну как же это всё мерзко!       – "Мерзко", – кивнул Дикон. – "Ситуация мерзкая – и сам ты мерзок, герцог Окделл".       – Не нужно. Довольно кабинета.       – Не довольно. – Удо небрежно пошевелил угли в камине. – Осмотреть дворцовые апартаменты и не осмотреть дом – не осмотреть ничего. Если не хочешь сплетен уже на свой счёт, придётся заехать в гости.       – Монсеньор, – Нокс решил напомнить о себе, – прикажете осмотреть комнату?       – Нет! – резко ответил Ричард. – Мы уходим. Слова Гонта мне довольно.       Нужно было просто уйти. Он знал, что Удо невиновен в покушении на Робера. Он заявился в чужой кабинет, чтобы устроить обыск. Он заглянул в чужое письмо…       Он не нашёл доказательств причастности Борна к нападению на Иноходца, зато обнаружил иное. Удо был Сузой-Музой…       Ричард устало прикрыл глаза. В Лаик под маской графа орудовали, возможно, все. Почему он сразу не подумал, что и в Ракане Медуз могло быть несколько? Ему слишком нравилась мысль, что выходки шутника дело рук именно Валентина. Ему слишком не нравился Валентин. А ведь Удо вполне мог услышать про Сузу-Музу от самого Дика…       В манифесте от графа Медузы были роковые слова. Он провозглашал Ворона законным королём. Альдо не стал терпеть. Любой, кто хоть как-то может оспорить право Ракана на престол, приговорён…       Если бы Ричард не пришёл тогда к Удо, тот остался бы жив.       – Как ты мог? – Он с совершенно идиотским видом пытался понять. – Ведь ты был одним из нас…       Борн едва заметно усмехнулся.       – Как я мог? А как ты можешь?       – "Очень легко. Когда нет совести, можно что угодно сделать и что угодно оправдать. А когда нет ума, очень легко не понимать этого…"       Борна должны были просто изгнать из страны, но в итоге он увидел последний сон в особняке на улице Мимоз. Яд. Альдо не отпустил бы того, кто мог знать. Дик должен был уразуметь это, когда услышал, что Алву станут судить. Фердинанда Оллара обнаружили мёртвым спустя недолгое время. Самоубийство короля Талига было очень удобно претенденту на трон Талигойи, желающему возродить Золотую Анаксию. Дикон с блаженной слепотой принимал каждое объяснение, соглашался со всем, не замечал жестокости сияющего будто солнце Альдо. Но даже если бы в тот момент он точно знал – видел – что именно его король убивает этих бедолаг… Он ведь всё равно бы соглашался.       – Я прикажу Джереми разрубить тело.       Ричард смотрел на себя и отмечал, как остатки человечности исчезают из глаз. Оставалась пустота. А он и не понимал этого. Он ещё пытался во что-то верить, а у самого уже не было ни души, ни разума. Дик думал, что Катарина выжгла его сердце в момент раскрытия своей истинной натуры, но выжигать уже тогда было нечего. Ему были отвратительны все они, но он сам… Люди могут быть плохими, но Ричард Окделл даже самым плохим человеком считаться права не имел. Плесень, прилипшая к древним стенам…       – Ваше величество, герцог Окделл. Что-то случилось?       Он смотрел на застывшую в дверном проёме бледную женщину и не мог поверить счастью. Катари… Он так долго мечтал о встрече. Но он пришёл не говорить о своей любви. Он просто стоял рядом, пока сюзерен просил его королеву о помощи.       – Сударыня, не знаю, известно ли вам… Мы решили судить герцога Алва, и судить открыто. На совести этого человека множество преступлений, они не могут оставаться безнаказанными. Вы были свидетельницей его злодеяний, и вы уцелели. Мы просим вас встать на сторону обвинения.       Катарина сжала в пальцах платок.       – На сторону обвинения? Нет.       Что за игру вела королева? Она отрицала любовь к Рокэ, рассказывала о нём небылицы, называла чудовищем. И отказалась свидетельствовать против него, явилась на суд, чтобы защитить.       – Катари! Катари, вспомни, что ты говорила о Вороне! О том, что он делал с тобой… Как ты можешь его защищать? Он…       – Ричард Окделл, стыдитесь! Ваше величество, я была откровенна с сыном Эгмонта. Я говорила с ним как с другом, доверившись чести Повелителей Скал. Я была королевой, он – сыном мятежника. Сейчас всё изменилось: Ричард Окделл – друг вашего величества и цивильный комендант столицы… Я – жена узника Багерлее. Мне не место в столь блистательном обществе.       Будь в нём хоть капля разума, Ричард сумел бы тогда расслышать отвращение к своей персоне. Катарина звала к себе, рассказывала то, что стыдно слушать. А потом обвинила его в бесчестии. И правильно обвинила! Она лгала, притворялась, но хотя бы видела реальность. Ричард Окделл измазался в крови и грязи – и даже не понимал этого.       – Четыреста лет Талигойя изнывала под властью узурпатора и его потомков… – Альдо вдохновенно объявлял о торжестве истины и справедливости, конце власти узурпаторов, освобождении от отвратительного ярма.       Дикон знал, что сюзерен говорит правду. Этот суд – наивысшее доказательство победы справедливости. Из-за преступления слабовольного Эрнани государство погибало, столько людей страдало и умирало...       За короткое правление Альдо Ракана государство едва не исчезло, а пострадало и умерло немыслимое количество людей.       – Герцог Алва, вы осознаёте, где находитесь и что вас ждёт?       – Здравствуйте, барон. – Ричард судорожно выдохнул и поднял глаза на картину. Рокэ с привычной насмешкой кивнул Краклу. – Вы не будете любезны объяснить, что у вас на голове? Выглядит, надо признаться, не лучшим образом.       Сердце разъярённо заколотилось, стук отдавался болью в голове. Он был одет в маршальский мундир, чёрные волосы небрежно отброшены назад, на красивом лице ни намёка на раскаяние или сожаление, сапфировые глаза, как всегда, насмешливы. Месяцы в Багерлее никак не отразились на Вороне – Альдо пленникам не мстил. Алва лишь слегка побледнел…       Под кожей словно бегали ядовитые муравьи, ноги и руки тряслись, внутренности сжимались и скручивались. И он, кажется, перестал дышать. Сона ткнула его предплечье носом, а горячие бледные руки сильнее обняли, но Дик не шевелился и смотрел. Смотрел внимательно. Он никогда не мог разгадать Рокэ, не видел его слабым – только пьяным. Разглядеть хотя бы намёк на последствия заточения в страшной тюрьме в его ровной осанке, в блеске глаз и волос, в прямой нити губ, которые порой издевательски изгибались, было сложно. Казалось, даже цепи не мешали ему расслабленно восседать на скамье. Но Робер не просто так говорил с ним. И он слишком хорошо понял, что Альдо не стал бы церемониться с упрямым узником. Сюзерен умел быть жестоким, а те, кто его окружал умели служить. Айнсмеллер, Кракл, Карлионы, Морен – все они ненавидели Ворона и наслаждались полученной властью. Месяцы в Багерлее… То время не могло быть лёгким.       – Меня обвиняют в том, что я родился в семье Алва и дожил до тридцати семи лет, ни разу не подняв руку на сюзерена, которому присягнул. Кроме того, я не принадлежу одновременно двум церквям, не проиграл ни одной битвы и ни разу не позволил себя убить. Да, всё так и есть, Феншо прав. Только виной я это не считаю, напротив. Здесь мы с вами, как это ни печально, расходимся.       Суд был необходим, чтобы по закону навсегда избавиться от Ворона. Алву обвиняли в промедлении в Октавианскую ночь, в стрельбе в Альдо, в убийстве Люра… Надуманные преступления, путанные показания, доказательства, которые противоречили сами себе, фарс вместо попытки разобраться в истине – всё лишь для того, чтобы отправить на плаху единственного человека. Рокэ был виновен в том, что просто родился и жил. Он был помехой. Ричард почти не слышал, что говорили люди из его воспоминаний, не видел их лиц. Он смотрел только на Рокэ. Боль медленно растекалась от сердца по всему телу.       Алва немного странно наклонялся и порой становился бледнее. У него болела голова. У него часто болела голова, из-за чего тонкие пальцы накрывали глаза, зажимали виски. Первый маршал имел привычку допоздна засиживаться за работой, рано просыпался и злоупотреблял вином. Не было чего-то удивительного в том, что у него болела голова. Но Дик не мог не думать об этом. Рокэ практически не выдавал боли. Нужно либо долгое время знать его, либо быть очень внимательным, чтобы понять. Сколько Рокэ скрывал на самом деле?       – Я не знаю другого короля, кроме его величества Альдо Ракана, и не желаю знать, – со всем возможным достоинством заявил старейшина Совета провинций.       – Барон, – понизил голос Ворон, – вас слушают послы, если не ошибаюсь, четырёх королевств. Они донесут своим королям, что барон Кракл о них ничего не знает, чем и гордится.       – Я не знаю другого талигойского короля.       – Ужас, – припечатал Рокэ. – Вы – профан не только в землеописании, но и в истории, и в словесности.       Алва с невозмутимым видом изгалялся над судьями, свидетелями, зрителями. Он открыто оскорблял и ехидничал, не меняясь в лице. Дикон продолжал выискивать малейшие признаки боли и дурного самочувствия. Тщетно. Как Альдо безрезультатно пытался найти причину казнить Ворона, так и его бывшая псина не могла отыскать доказательств жестокости тюремщиков. Алва был им обоим не по зубам.       Рокэ смотрел поверх голов судей, разглядывал алебарды гимнетов, потолки и стены. Ему было скучно. Он не удостаивал хоть кого-то из присутствующих взглядом. Ричард оторопел, когда увидел, что всё было не так.       Рокэ смотрел в сторону судей. В сторону одного судьи. Часто и весьма пристально.       Дикон ощущал на себе чужой взгляд и не мог понять, откуда он исходит. Внимательный, прожигающий, смертельный…       Синие глаза смотрели на него, когда Кракл с визгом призывал к порядку, когда Альдо стремительно покидал зал, взбешённый очередным выпадом подсудимого, когда прокурор задавал вопросы, когда судьи уходили.       – Я не мог одобрить задуманное и сказал, что не желаю гибели невинных, но Квентин Дорак напомнил мне о судьбе моего отца, отравленного герцогом Алва, и сказал, что Рокэ Алва будет лучшим регентом, чем я был королём. Больше я не возражал.       Рокэ смотрел на него, когда Фердинанд отвечал то, что требовал суд, подтверждая каждое лживое обвинение.       – Дорак имел обыкновение рассказывать о том, что случается с теми, кто не справился с его поручением. Он полагал, что подобные разговоры способствуют исполнительности, и был совершенно прав. Я подозревал, что в переданном мне ковчежце – яд, и тем не менее…       Рокэ смотрел на него, когда Салиган признавался, как подменил сосуд с освящённой водой.       – Увы, меньше кансилльера при дворе последнего Оллара значила только королева и, как это ни чудовищно звучит, сам Фердинанд, не принявший за свою жизнь ни единого самостоятельного решения.       Рокэ смотрел на него, когда пришёл черёд показаний Штанцлера.       – Во имя Создателя всего сущего, я прошу слова у Высокого Суда!       Рокэ смотрел на него, когда Горацио Капотта выступил в защиту подсудимого, когда монах Пьетро опроверг слова Салигана о подмене сосуда.       – Я – Катарина-Леони Оллар, урождённая графиня Ариго. Я должна говорить… Дайте мне Эсператию!       Рокэ смотрел на него даже тогда, когда неожиданно для всех появилась Катарина… Непроницаемое лицо, расслабленная поза, синий взгляд самой Смерти…       Ричард часто ловил на себе его взгляды. Он привык к ним и даже не задумывался, что скрывается за сияющей синевой. Рокэ помнил всё: каждое предательство, каждую тупость, каждое слово… Он смотрел на того, чьё имя назвал в день святого Фабиана.       – "Ты, наверное, не понимал, как умудрился приблизить к себе такую мерзость…"       Закатные твари, зачем он снова назвал имя Окделла?! Алва должен был одним ударом прикончить сволочь на Фабиановой площади! Не учить фехтованию, не лечить руку, не выхаживать после выстрела, не…       – Мой государь, герцог Алва виновен.        Каменный поток сорвался вниз…       Он знал, что Рокэ невиновен. Разрубленный Змей, да каждое обвинение было абсурдным! Каждый человек, находившийся на том суде знал, что следит за нелепым представлением. Альдо нужен был повод убить Рокэ. Роберу и Валентину хватило совести сказать своё нет. Катарине хватило сил явиться на суд и вступиться за того, кого сама же обличала. Даже Фердинанд в конце концов нашёл в себе смелость сказать правду. Окделл в своём бесчестьи шёл до конца. И за его преступление расплачивались родные, расплачивался Надор…       – Орстон! – Алва стремительно поднялся со скамьи. – Ты сказал, я слышал. Ты сказал, и тебя слышали. Что ж, эории Великой Талигойи, я к вашим услугам. Предлагаю шпагу и кинжал, но готов и на что-нибудь более гальтарское.       Началась жуткая суматоха. Кто-то орал о порядке, кто-то пытался разобраться. Ричард восклицал, что будет драться первым.       Жаль, что до дуэли так и не дошло. Если бы его убили в тот же день, родные остались бы живы.       Каменный поток сорвался вниз…       – Сын мой, я, скромный служитель Создателя нашего, именем Милосердия Его и во имя Возвращения Его прошу тебя помиловать Рокэ герцога Алва и отдать его мне на поруки. Залогом моей искренности да будет жезл святого Эрнани.       Левий вмешался и спас всех. Альдо сумел сохранить и лицо, и жизнь, ему пообещали желанную реликвию. Его умоляли о милосердии и великодушии.       – Алву доставит в Ноху цивильная стража и личный полк Повелителя Скал, но не раньше чем будут оговорены условия.       Рокэ отпустил ещё одну остроту в сторону его сюзерена. Ричард смотрел, как одна картина сменяется другой, и пытался разгадать, сам не зная что.       Альдо согласился сохранить Алве жизнь в обмен на жезл – в обмен на то, что и так считал своим. А Ворон оставался Вороном. Непобедимым и имеющим право на трон, да к тому же продолжающим звать королём Фердинанда. Альдо велел Дику доставить пленника в Ноху. Не Роберу, хотя Иноходец был умнее и надёжнее, а Окделлу, который уже несколько раз умудрился сесть в лужу, исполняя приказы сюзерена.       Нокс напросился ехать вместе с осуждённым.       – Видите ли, монсеньор, мои люди… они были очень преданы генералу Люра. Я не хотел бы рисковать.       В этом ли дело? Дикон вглядывался в закрытую карету, покачивавшуюся из стороны в сторону. Вот-вот нагрянет Валентин и освободит Алву, схватит Окделла. Рокэ всё равно окажется в Нохе, а Придд сбежит. Ричард помнил. Больше ничего не происходило. Смутное подозрение говорило, что было что-то ещё…       – Покажи, что произошло в карете, – одними губами прошептал он, повернувшись к Синеглазой.       Горячие пальцы аккуратно убрали чёлку с его лба.       – То не было твоей виной.       Значит, он прав?       – Покажи!       – Чем горше сон, тем слаще пробужденье, – ему вдруг вспомнились стихи Веннена, – чем ночь темней, тем радостней рассвет…       И он не знал, что в карете Нокс вытащил кинжал. Он не знал, что Алва, казавшийся спящим, ловко извернулся и поймал убийцу цепями, которыми были скованы руки. Он не знал, что Пьетро зажмурился от ужаса. Он не знал, что Рокэ тихо смеялся, когда сдавливал чужую шею…       – Я не знал…       В темноте сложно разглядеть, но в синих глазах горело нечто отчаянное… Вот почему Альдо именно Окделла выбрал! Робер бы понял. Робер бы не согласился. Робер бы не позволил. Альдо была нужна его безмозглая верная псина, которая ни о чём не догадается. Ричард вёз бывшего эра в Ноху. Ричард вёз бывшего эра к смерти.       В горле застряло единственное слово. Жалкое, никчёмное, ненужное… Дикон не знал. Алва, наверняка, думал обратное. Оруженосец, принёсший клятву. Оруженосец, не знавший ничего о чести и верности…       – Его величеству Альдо Первому присягал я! И я буду ему верен до конца!       – На здоровье, – небрежно бросил Ворон, – от присяги оруженосца я вас освободил, делайте со своей верностью, что хотите.       Каменный поток сорвался вниз…       Он клялся дважды. И дважды предал. Но Надор остался цел после истории с кольцом. Потому что маршал освободил его от клятвы? Потому что клятва была другой? Знал ли Алва о последствиях?       Каменный поток сорвался вниз. Жуткий гул, крики. Надор накрыла тень. Тень уничтожила всё…       Ричард получил последнее письмо от матери, когда та уже была мертва. Он разозлился на что-то и бросил бумагу в огонь. Потом жалел об этом, но письма не вернуть. Ничего не вернуть… Он быстро снял траур и вступил на должность супрема. У него не осталось никого. У него остался государь, даривший новые земли, новые титулы, обещавший отдать Катарину, уверяющий, что Окделл ему очень нужен.       – Как вышло, что ты оказался в безопасности, а десятки людей были схвачены по обвинению в покушении на жизнь Алвы? В том числе и её величество… – тихо спросил эр Август,       Дикон посетил заключённых в Багерлее. То было его обязанностью, но с кансилльером, старым другом, он хотел увидеться. Он был рад, а эр Август добр и мягок. Эр Август очень по-доброму и мягко указал щенку, что тот по дурости выдал Алве все тайны, подставил остальных.       Оскар шумно втянул воздух, а затем, не отрывая взгляда от весьма недурно выглядящего в заключении Штанцлера, прошипел:       – Мерзкая крыса…       Ричард ничего не ответил. Он не мог разозлиться на кансилльера, хотя его обвинения были неприятными. Только Штанцлер правду сказал тогда. Он редко говорил правду, но вину Окделла отметил справедливо.       – Вы не заслуживаете ничего, кроме презрения! – Дикон искренне полагал, что справедлив к Фердинанду.       Он откровенно бесился от равнодушного голоса, блёклого и дряблого лица, тихой покорности и спрятанного где-то на глубине упрямства Оллара. Низвергнутый узурпатор признавал своё поражение. Но не признавал победы Альдо и гибели Талига.       – Не заслуживаю, – согласился Фердинанд. – Так же, как и вы. Только я знаю, что заслуживаю презрение, а вы – нет.       Дикон был чудовищно несправедлив. В слабовольном рыхлом толстяке оставались человечность и достоинство. В нём самом – нет. Фердинанд являлся человеком слабым – но человеком. Он знал, что предал своего маршала, жену, государство. Он раскаивался, не пытаясь навязать сожаления. Ричард не знал и не представлял, каково приходилось Оллару в Багерлее. Альдо не был милосерден. Альдо злился, что не удалось убить Алву и Оллара ещё тогда, у эшафота. Альдо мог проявлять жестокость, когда злился…       Альдо скрывал бешенство, когда сообщил, что Фердинанд повесился в камере. Герцог Окделл, едва вступив на должность супрема, довёл узника до самоубийства. Он ничего не умел делать правильно и хорошо. Робер вступился за идиота:       – Альдо, если тебе кто и верен, то это Дикон…       – "Верен", – хмыкнул про себя Дикон. – "Верен…"       Повелители Скал славились упрямством, честностью и верностью. Последний из Повелителей был готов честно пойти из верности на любое бесчестье, упрямо собственного бесчестья не замечал и, сам не зная почему, оставался верен не тем…       – Моя жизнь и моя кровь принадлежат Талигойе и тебе… Но моё сердце… Оно только твоё. Навеки…       Катарина бессильно роняла руки на колени, вздыхала, закрывала глаза. Ей было так противно и так сложно вести разговор с опостылевшей сволочью.       – Не надо… Не надо, Дикон. Я не хочу ничего слышать… Я не должна.       – "Ты не должна была звать меня… Играть с подлецом или дураком ещё можно, но с подлым дураком – опасно…"       – У нас нет будущего, Дикон. Нет и не может быть. Есть причина…       – Причина может быть лишь одна – ты меня не любишь.       Такого, как он любить невозможно. Просто не за что. Ни силы, ни достоинства, ни доброты, ни ума, ни чести. Пустое место и знаменитое имя отца.       – Пусть будет так, – согласилась Катарина. Ричард понял, что она лжёт. – Я тебя не люблю и никогда не любила. Прошу вас, герцог, уходите.       Катарина тогда сказала ему правду. Скорее всего, в первый раз. Ему следовало послушать и уйти навсегда. Королева использовала его, играла. Дикон считал её лучшей женщиной на свете. Он не знал её. Он с восторгом видел собранный из лжи и песен образ святой, самолично добавлял недостающие детали. Он любил собственную выдумку. А потом убил живого человека.       Всё рассыпалось, рушилось, исчезало на глазах. Дикон не понимал мрачности Робера, холодной ярости Альдо, отчуждения своих людей, злобы Карваля. С миром что-то происходило – но что? Враги в столице, враги в провинциях, враги на границах. Они готовятся, выжидают, когда смогут ворваться и разорвать на куски его сюзерена. Истинного короля. А Катарина выбирает оставаться в заточении, потому что боится и скорбит. Ричард понимал, что нужен Альдо и своей королеве, но не знал, что может сделать…       Ему казалось, что решение найдено – когда был найден меч Раканов. Последняя реликвия всё время оставалась рядом, а он, дурак, никак не находил! Но теперь всё изменится!..       Когда все три реликвии дома Раканов оказались в руках Альдо, ничего не произошло. Сюзерен был в ярости. Окделл – в недоумении. Почему сила не пробудилась?       Альдо отправился искать ответ в Нохе. Нашёл свою смерть.       Альдо обвинял Левия в том, что тот подсунул подделку. Потребовал привести Катарину. Он допрашивал её, уговаривал, угрожал. Альдо обещал, что будет убивать заложников – по одному, по двое, по трое. Дикон поддакивал и пытался убедить королеву рассказать всё, что та знает.       – Никто не приручит нохского ворона, никто не оседлает Моро, никто не подчинит Силу… Никто.       Сюзерен засмеялся:       – Как знать, сударыня. В одном вы уже ошиблись. Моро с осени возит вашего кузена.       Катари едва заметно улыбнулась.       – Нет. Рокэ велел им остаться вместе, и они подчинились… Оба. Ему подчиняются все: люди, кони, даже сны… Ему – не вам.       Альдо угрожал ей. Альдо был горд, самодоволен, жесток и глуп. Катарине уже приходилось иметь с такими дело. Она знала, на что давить…       Альдо сверкнул бешеными глазами.       – Окделл! Велите Мевену доставить мне эту клячу. Сюда. Немедленно!       Моро вели двое конюхов. Мориск не брыкался, не вхрапывал, но настороженно шевелил ушами. О нраве Чёрного змея ходила скверная молва. Мориск-убийца не подпускал к себе никого, кроме хозяина… Дикон подавлял испуг и убеждал себя, что с Альдо ничего не случится. Кэртиана хранит Раканов… Серо-бледная Катарина лепетала и кричала, что сюзерена нужно остановить, просила герцога Окделла убедить, обещала всё рассказать. В тот момент она в самом деле передумала становиться убийцей или снова играла?       Альдо не слушал никого.       – Сперва проверим, каков у него ход, – бросил сюзерен, внимательно оглядев застывшего чёрным изваянием жеребца. – Хорош, ничего не скажешь. Жаль, ростом не вышел.       – Мориски ниже линарцев, – хмуро пояснил Мевен.       – Всё равно мелковат, тем более для гвардии… Карваль, кто его седлал?       – Я…       Дик тихо вздохнул. Карваль седлал Моро. Карваль подрезал подпругу. Ричард говорил и себе, и своему королю, что южанам верить нельзя, но даже не удосужился проверить. Смерть Альдо тоже на его совести…       – Создатель! Создатель, только не это!       Подпруга лопнула. Альдо неподвижно лежал на каменных плитах. Моро стоял и был готов добить…       – Ловите! Ловите же!..       – На помощь…       – Держи, держи гада!       – Вот ведь тварь!       – Окделл! Осторожней!       – Герцог!!! Стойте!       Дикон бросился на помощь, когда уже было поздно. Он не спас короля. Альдо неуклюже пошевелился. Моро схватил предателя своего хозяина зубами за плечо, подбросил… Дик упал прямо под копыта мориска. Прозвучал выстрел.       Робер вновь спас…       Робер, должно быть, сам не понимал, зачем спасает ничтожество. Иноходец оставался человеком при любых обстоятельствах, но порой следует просто отвернуться, чтобы гадину, наконец, задавили. Окделл уже слишком долго прожил. Вместо него погибали те, в чьей жизни было куда больше смысла…       Лекарь ничего не мог сделать. Альдо был изувечен. Разорванные органы, внутреннее кровотечение. Сюзерен умирал – мучительно, медленно и неотвратимо.       – Эпинэ…       Дик бездумно бросился к королю, услышав слабый хрип.       – Альдо! Альдо, я тут… Тебе что-то нужно?       Лицо анакса с отвращением исказилось.       – Приведите Эпинэ. Мне нужен Эпинэ. Только Эпинэ…       Настолько смешно, что даже не обидно. Тогда Ричард испытывал горькое разочарование. Его король, который требовал звать другом, за которого Окделл был готов умереть, убить, предать, даже не пожелал попрощаться. Но перед смертью любой человек захочет говорить с таким же человеком. Эпинэ – человек и друг. Окделл – тупая бешеная псина, которая так и не принесла пользы. Бесполезных псов убивают либо выбрасывают…       – Ты лгала… Ты звала, ты обещала, но ты не любила!       – Не любила и не обещала. Я сказала тебе об этом в Нохе, я это повторю. Ты живёшь, словно… в яйце. Изнутри оно золотое, а что снаружи, ты не видишь. Твоя сказка позволяет тебе всё, в ней нет ничего, кроме тебя, но ты цел, потому что тебя защищает скорлупа. Если б не Робер с Карвалем и не Алва, ты не был бы в Багерлее только потому, что лежал бы в могиле.       Дикон разглядывал прямую спину мёртвого генерала, рассеянно гладил прижавшуюся вплотную Сону и думал… Как же так случилось, что в великом доме Скал родилось подобное чудище? Катарина говорила о глупости Эгмонта Окделла, но отец не был глуп. Ричард многого не знал о нём, но глупым отец точно не был. Матушка… Мирабелла Окделл ослепла от горя и ненависти, по самую макушку погрязла в догмах, но также дурой не являлась. Отчего сын герцога и герцогини Окделл уродился таки́м? Откуда в нём столь незыблемая тупость, откуда подлость, откуда злоба?       После неудачной попытки убить Ворона, Ричард Окделл был выброшен в Агарис. Там он нашёл своего короля, друга, предназначение. Он верил, что способен на многое, верил, что сумеет вернуть Талигойю, вернуться к своей любви. После разрушения Надора и гибели всей родни Дикон продолжал верить, ведь у него оставались те, кому он нужен. Вместе с Альдо он потерял положение, всякую власть, уважение. Но он продолжал верить, ведь оставались эр Август и Катарина. Им он всё ещё нужен! Дик уговорил выпустить Штанцлера из Багерлее, позволить тому жить в его доме. В доме герцога Алва. Эр Август оставался добр и отстранён. Старик будто скрывал что-то, сомневался в преданности сына Эгмонта. Катарина избегала встреч с герцогом Окделлом, отсылала его. Дикон до сих пор не понял, что ему давно пора убраться.       – Не учи меня, слышишь! Ты… Это ты неблагодарная, тебе нравилось спать с Вороном, а ты… Ты лгала и про него… Он ещё узнает, узнает всё…       – Он и так знает. Если ты в самом деле хочешь драться с Алвой… драться так, чтоб он не щадил, найди его и спроси. Колиньяр спросил. И Феншо…       Оскар нервно передёрнулся и ругнулся. Очень неприлично.       – Мне не нужно спрашивать. Я всё помню… Про сапоги… Стол в кабинете Штанцлера, твоя младшая дочь… Это было? Или ты откажешься? Может, ты и этого не говорила?!       Катарина говорила многое. А он слушал. Слушал и верил…       – Я верил… Верил другу отца, но спасал тебя! Знал, что меня ждёт, но я сделал это!..       Он верил тем, кто говорил приятные вещи, кто играл на самолюбии и фантазиях. Робер говорил горькую правду, которой Окделл не слышал. Наль пытался раскрыть глаза, но Дикон только отмахивался. Рокэ…       – Смешно, ты был с ним рядом едва ли не больше всех и так ничего и не понял. Рокэ не держит чужих вещей и не желает помнить о подлости. Он вышвырнул отравителя и избавился от его вещей. Даже от лошади…       – "Так и есть", – кивнул Дик устремив глаза на скривившуюся Катари.       Ещё один раз, когда королева сказала ему правду. Рокэ не прикончил тварь, а просто выкинул. Потому что ему было мерзко. Алва всучил кошелёк, кинжал с вепрем на рукояти, отравленное кольцо и Сону. За Сону особенно обидно – красавица не заслуживала делить участь с убожеством. Ворон прогнал гадину и надеялся никогда больше не видеть, не слышать. Только гадин следует сразу душить!       – "Зачем ты снова назвал моё имя?"       Горячая рука мягко погладила его затылок.       Дикон смог жить, потеряв дом, семью, Честь, короля… Он не знал, как жить, когда прекрасный святой облик возлюбленной рассыпался прахом. Катари… Оказалась лживой шлюхой с грязной кровью.       – Катари! Катарина!       Но он не мог её отпустить. Не мог! Он уже потерял всё. Если не останется даже Катарины, то больше ничего не имеет смысла!       – Ваше величество?       Похожая на курицу Розалин Дрюс-Карлион прикрыла за собой дверь и присела в реверансе. Она не должна была заходить. Она пришла не вовремя!       – Мы не договорили, ваше величество. – Дик схватил фрейлину, приставил кинжал к куриной шее. – Эта женщина сейчас умрёт. Потом умрёте вы и ваш ребёнок… Последний Оллар, если вы хотя бы раз были честны.       Он не хотел убивать эту дуру. Он хотел напугать Катарину, заставить лгунью сдаться, отдать свою руку Повелителю Скал.       – Сейчас я отодвину засов, и ты позовёшь своего монаха. Только его одного… Мы поднимемся в часовню вчетвером, и он нас обвенчает.       – В-в-в-ва…       – Спокойно! – зло крикнула Катарина. – Окделл ничего тебе не сделает. Хорошо, я позову Пьетро, открывайте дверь. Надеюсь, слово Создателя вас… вразумит. Розалин, спо…       Курица дёрнулась, ударила его по колену… Что-то булькнуло, женщина обмякла.       Клятвопреступник, отравитель, убийца. Отвратительный монстр без мозга и сердца. Друзья отворачивались от него, враги считали зазорным убивать. От него шарахались, как от прокажённого. И он этого заслуживал. Жаль, не понимал…       – Она сама виновата… Она дёрнулась! Это случ-ч… – От ужаса, стыда и ярости он дрожал и заикался.       Рука сжимала отцовский клинок со всей силы.       Катарина медленно перевела взгляд с лежавшей в луже собственной крови фрейлины на убийцу. Святой Алан, как она спокойна!       – Ты собирался позвать монаха. Зови, он нужен. Только он и нужен…       В ушах стучала кровь. Кровь застилала глаза. Кровь капала с родового клинка. Всюду кровь…       – Я не уйду, Катари! Один не уйду! – Он знал, что не может отступить. Он не оставит её. Он не позволит смеяться над собой, не позволит презирать. – Идём! Если хочешь жить, идём…       На маленькой хрупкой ручке оставался обручальный браслет. Шлюха не снимала проклятый браслет проклятого Оллара! Дикон с яростью дёрнул женщину на себя.       – Свинья! – Звонкая пощёчина, прохладное касанье, полные бешенства и гадливости голубые глаза. Клинок в руке. Удар.       Катарина безумно рассмеялась, начала оседать, потянув его за собой. Пальцы разжались – женщина упала, сбив на ковёр томик Веннена. Кровь не видна на красном, но на розовом… На розовом она смотрелась ужасно!       – Катари…       Ричард сжал кулак, чтобы поверить: кинжала в руке больше нет. Отцовский клинок остался в особняке на улице Мимоз. Ужаса от содеянного не было. Лишь пустота. Катарина ещё жива. Но он навсегда останется убийцей…       Ужас от содеянного заставлял действовать быстро. Собрать необходимое, оставить письмо Эпинэ, бежать. Он должен бежать быстро и далеко. Её найдут. Найдут и поймут, что случилось…       Сона приветливо потянулась к нему, но на угощения и ласку времени не оставалось. Катарину скоро обнаружат…       Уже собираясь навсегда покинуть проклятую столицу, он вспомнил Штанцлера. Старик оставался жив, многое знал, был опасен и слаб. Ричард не мог его оставить… Смог бы он убить старого друга? Конечно, смог бы…       – Мой мальчик, чего мы ждём? – В дом Штанцлера уже заявился Карваль со своими людьми. Ричард Окделл смог бы уйти от них, если бы не вспомнил о кансилльере. Остался бы жив и натворил ещё немало бед. За всю жизнь он сделал лишь одно полезное дело – позволил себя поймать и прикончить. – Дикон, что с тобой?! Чего мы ждём?!       Отвратительно. Как же отвратительно визжит этот Гусь… Трусливая, лживая сволочь. Каков отец, такова и дочь.       Ричард прикрыл глаза. Он не хотел более видеть этого. Он устал. Почему Оскар до сих пор не сплюнул, не бросил полный омерзения взгляд на него, не ушёл? Генерал увидел почти всё. Разве недостаточно было сцены с отравленным кольцом? Алве не понадобилось столько времени, чтобы понять гнилую натуру последнего Окделла. Феншо соображал медленнее, потому так и не стал маршалом.       Штанцлер говорил об отце и Надоре, каялся, признавался, что Катарина является его дочерью. Дикон ждал, когда же покажется Карваль. Этот коротышка тоже слишком медлителен. А ведь мог бы пристрелить погань раньше!       – Есть люди, за которыми постоянно приходится подтирать. Например, вы. Дювье!       – "Ну наконец-то!" – выдохнул Дик, прислонившись головой к шее Соны.       Его красавица громко всхрапнула, когда послышалась возня солдат, утаскивавших герцога Окделла.       – Сейчас всё закончится, – успокоил мориску Ричард, не открывая глаз.       Скорее бы его уже убили!       

2

      Прозвучал выстрел. Он не понял, что произошло. А потом всё померкло. Наступила тишина...       Тонкие руки крепко обнимали его. Горячие ладони сомкнулись на его груди, прижались к самому сердцу, которое едва билось. Синеглазая положила подбородок на его правое плечо, обжигая кожу дыханием и волосами. Дрожащая Сона прижималась слева, даря своё тепло. Ричард стоял, зажатый со всех сторон, и ждал, когда мёртвый генерал скажет, что отныне не желает его знать. Тихо. Слишком тихо.       – Дикон… – прозвучал надтреснутый голос Оскара. – Ты... Мне так жаль...       – "Скажи уже, что думаешь обо мне, и уходи... куда-нибудь", – куда может отправиться мертвец?       Ричард умирал и бродил по Лабиринту. Там был ослепший Рокэ и тварь, обернувшаяся Альдо. Да и Рокэ был вовсе не Рокэ... Что это было за видение? Его испытание? Изначальная тварь едва не сожрала, а потом Ричард бродил в каком-то тумане. Земля горела под ногами, над головой раскалялось небо. Мимо кто-то проносился. Слышались крики, вопли и смех. Больше он ничего не помнит. Нет, ещё его звали, кажется.       – "Ричард, вернись! Умоляю, вернись!.."       – Я умоляю тебя, Ричард, вернись сюда… – Он и сейчас словно слышал тот зов. Голос, до боли знакомый, звучал едва слышно. – Позволь мне увидеть тебя хотя бы ещё раз. Позволь объясниться…       – Дикон, мне очень жаль! – Возглас Феншо ощутился ударом по голове и вырвал из безумного наваждения. – Я... Ты... Я и не думал!       – Теперь ты всё знаешь, – сухо сказал Ричард, открывая глаза.       Оскар с ужасом смотрел на него. Мертвецы не должны бледнеть, но чудилось, будто генерал растерял все краски от увиденного.       – Знаю! – продолжая таращиться на него, кивнул Феншо. – Это кошмар! Ты… Ты Закат прошёл! Мне так жаль... Даже не знаю, что и сказать ещё…       Дик высвободился из горячих объятий молчавшей женщины и немного отошёл от неё и Соны.       – Не надо ничего говорить, – безэмоционально бросил он. – Ты всё увидел. Теперь знаешь, какую мразь называл другом…       – Увидел… – прошептал генерал, а затем заговорил очень громко: – Я увидел, каких мразей ты́ называл своими друзьями! Увидел, какие мрази потом обвиняли тебя во всех грехах! Я увидел слишком смелого и верного дурака, который верил мразям и которого те мрази потом отшвырнули, как ненужную вещь! Да их убить мало!       Ричард застыл и несколько раз моргнул. Посмотрел на генерала. Затем на алую луну, которая за это время несколько изменилась и обрела более тёмный оттенок. А по кругу светило золотым… И снова на генерала.       – Ты после смерти повредился рассудком? – уточнил Дикон. – Или всегда идиотом был? Или решил немного поиздеваться? Если так, то ладно, но предупреждай заранее. Я шутки плохо понимаю.       – Дик!.. – Оскар сделал быстрый шаг вперёд. – Я не издеваюсь! На счёт идиота не знаю – погиб именно как идиот – но с рассудком точно всё в порядке. Я искренне говорю...       – Значит, считаешь меня идиотом? – Ричард поморщился. – Не спорю, но не настолько я туп...       – Ты не понимаешь?..       – Это ты не понимаешь! И зачем только смотрел на всё это? Зачем я терпел, пока ты смотришь?!       Закатные твари, да ему пришлось вновь увидеть те лица, услышать те слова, в деталях разглядеть свою мерзотность! И зачем, спрашивается?!       – Спасибо, что дал мне всё это увидеть, – тихо и серьёзно сказал Оскар. – По крайней мере, теперь я понимаю, почему ты возвращаться не хочешь. Я бы тоже не хотел их всех видеть после такого...       – Да что ты несёшь? – Он не мог поверить, что старый друг настолько глуп. Или Оскар всё-таки изощрённо изгаляется? – Это я больше не имею права показываться им всем на глаза. Не имею права говорить, ходить и дышать.       – Неправда! – Феншо вскинул подбородок. – Ты, конечно, отчудил знатно, но это уже и значения не имеет...       – Не имеет? Отчудил? Из-за меня рухнул Надор, погибли люди, погибла моя семья... Я нарушил клятву. Я убил королеву...       Оскар вздохнул:       – С Надором большая трагедия вышла. Только ты не нарушал клятву. Ты поклялся Ракану. И ты остался верен… Хотя, признаюсь, не стоило.       – Альдо! – крикнул Ричард. – Я остался верен Альдо, а не Ракану. Альдо не был Раканом!       И посмотрел на Синеглазую:       – Ты знаешь правду? Это ведь Алва – Ракан?       Женщина молчала и с грустью глядела на него.       – Отвечай, – потребовал Дикон. – Я нарушил клятву Ракану, из-за чего рухнул Надор. Я имею право узнать, кто настоящий Ракан...       – Ты прав, – едва слышно ответила Синеглазая.       – Слышал? – Ричард с мрачным торжеством обернулся к Оскару. – Я нарушил клятву. Дважды нарушил! И загубил родных, разрушил замок. Огромная территория, на которой жило множество людей – ни в чём не повинных людей – из-за меня...       – Так, может, мразь не ты вовсе, а Ворон?! – заорал Феншо. – Или он не знал, что является Раканом?       – Он знал, – коротко сказала Синеглазая.       – Вот! – Оскар сверкал глазами. – Знал! И не сказал. И в этой жизни не сказал! Подонок...       Ричард хотел что-то ответить, но мысль вылетела. Рокэ знал. Рокэ ничего не сказал. Какая разница?       – Меня никто не заставлял клясться. Я, как всегда, не думая, полез, куда не просили. А потом на суде сказал "Виновен", хотя знал, что все обвинения – полная чушь. Послал на казнь... И за мои глупость и подлость пострадали другие... Я убил Катарину.       – Катарина Ариго – лживая стерва! – припечатал Оскар. – Я это увидел после смерти. У неё одна и та же песня со всеми... Убивать её жестоко. Я, наверное, не стал бы. Да только она тоже была жестока, когда использовала... И не только тебя. Она и мне в уши лила, и многим другим….       – Я не должен был её убивать.       – Ты и не убил. И Надор стоит себе спокойно. И родные твои живы – ты сам же видел… – Оскар выдохнул и продолжил: – Тебе не в чем себя корить! То было в прошлом… Почему ты не помнишь, сколько хорошего сделал в это́й жизни?       – Зачем ты меня вернула? – Дик снова обернулся на Синеглазую. – Какой во всём этом смысл?       – Ты получишь ответы...       – Когда я получу ответы?! Ты можешь хоть что-нибудь объяснить? Я погиб. Ты вернула меня. Потом звала сюда. Зачем? Ты твердишь одно и то же, но мне нужны не утешения, а…       Кричать и что-то требовать дальше стало невозможно. Его снова лишили голоса.       – Слишком громко, – нахмурилась Синеглазая. – Я люблю тишину. А ты должен сейчас слушать, а не говорить.       Говорить он и не мог, хотя ему было что ещё сказать.       Оскар прыснул.       – Так-то лучше. Благодарю. – Он галантно поклонился черноволосой женщине и посмотрел на Дика: – Больше не сможешь перебить. Слушайте, теньент Окделл, что старший по званию сказать хочет.       Может, развернуться и уйти? От злости всё внутри клокотало. Ричард хотел кричать и драться. Как Айрис. Но лучше, всё же, сесть в седло и умчаться прочь. Вот только идти-то всё равно некуда...       Сона положила голову ему на плечо. Тяжело и приятно. Успокаивает.       – Не устану поражаться твоей лошади, – покачал головой Оскар. – Умница какая... Хорошо, что ты её не бросил.       Мориска довольно фыркнула. Дикон погладил её по носу и хмуро смотрел на Феншо.       – Дикон, – генерал стал серьёзным, – тебе несладко пришлось. Да что там! Я бы, наверное, с ума сошёл. Ты много ошибок, конечно, наделал. Да и поступки твои порой... В общем, не могу одобрить. Но ты не был единственным, кто делов натворил. Все ошибаются. Порой из лучших побуждений страшные вещи творят. Я, например, потащил за собой триста человек, которых едва не загубил. И всю армию нашу мог подставить под удар. Меня расстреляли. Тебя убили. Всё! Ты наказание своё получил, хотя я не считаю, что ты этого заслуживал. Можно и успокоиться. А ты себя пожираешь хуже твари закатной. Прошу прощения. – Оскар опять поклонился Синеглазой. – Это несправедливо! Отчего-то многие наказания не получили, хоть виноваты поболе твоего были. Но это неважно уже. То другая жизнь была. Другая, понимаешь?       – "Какой же ты дурак..." – вздохнул Дик. – "Ничего не понял..."       – Если ты сейчас меня дураком назвал, то в зеркало посмотри, – невозмутимо заявил мёртвый генерал. – Ты проживаешь новую жизнь. Теперь всё иначе. Не убивал ты никого. Не предавал. И ни в чём не виноват.       – "Виноват. Если никто не помнит, это не отменяет моих преступлений. Достаточно того, что я помню", – помнит ещё один человек, о котором думать не хочется.       Этот человек зачем-то держал его при себе. И наверняка убьёт, если встретит.       – Закатные твари... Это невозможно. – Оскар растерянно глядел и качал головой. – Как со стеной говорю. По глазам вижу, что споришь, и споришь, и споришь... Ты хоть что-то услышал? Или... тебе хочется, чтобы тебя ненавидели и проклинали? Тебе легче от этого, что ли, станет? А, может, наоборот: продолжаешь себя гнобить, чтобы остальные жалели и переубеждали?       – "Ничего я не хочу. Оставь меня уже в покое".       – Не буду я тебя ни жалеть, ни проклинать! – прикрикнул генерал. – Тебе худо пришлось, не отрицаю. Но не хоронить же себя заживо! Всё закончилось! Это было в другой – другой! – жизни, Леворукий тебя побери! Тебе дан второй шанс, так зачем спрашиваешь, кричишь, злишься? Я – мёртв. И не могу исправить своих ошибок. А ты жив! И ты уже изменил многое! Так и живи дальше!! Я, между прочим, перед смертью завещал тебе взять от жизни всё, что сам не сумел, а ты что? Ладно, понимаю, тебе время нужно. Но прекрати жрать себя уже! Подумай не о том, как ты виноват, – потому что уже не виноват, – а о том, как другие виноваты. А лучше не думай – просто забудь о них! Выброси из головы и из жизни. У тебя есть те, кто любит и ценит. Вот с ними и оставайся.       – "Они просто не знают…"       Оскар взвыл, закрыл лицо ладонями и отвернулся. А затем заорал в багрово-золотое небо:       – Да что ж такое-то?! У него совсем мозгов нет?!!       – Он никогда тебя не осуждал. – Над ухом прозвучал нежный тихий голос. – Тогда тоже наблюдал, как и сейчас. И он не осуждал. Искал тебя после твоей смерти, не хотел оставлять одного. Только не успел...       Ричард изумлённо посмотрел в синие глаза.       – "Он тогда видел? Он знал?"       – У тебя есть друзья, – обжигающие пальцы погладили его по щеке. – Есть те, кто никогда не винил. Не только это дитя... Тебе нужно простить самого себя. Мир был жесток, но ты куда хуже к себе относишься. Ты никогда не увидишь, как тебя любят, пока не перестанешь себя ненавидеть.       – Хорошо! – Оскар обернулся и решительно пошагал к нему. – Я понял, что до тебя не достучаться. Думал, что хуже всего говорить с Вороном, но ты!.. Ты его просто за пояс заткнул... Аж придушить охота!       Генерал раздражённо сверкал глазами, раздувал ноздри от возмущения. И стягивал перчатку с левой руки.       – Ричард Окделл! – Оскар бросил перчатку в него. – Я требую дуэли! Вы оскорбили моего друга Ричарда Окделла, назвав того подонком, мерзавцем, тварью, мразью, трусом. Поскольку мой друг не желает вступиться за свою честь, это придётся сделать мне!       Дикон в упор смотрел на Феншо, пытаясь осознать, что тот сейчас выдал.       – До смерти одного из нас драться бессмысленно, – бред продолжался, – поэтому предлагаю биться до тех пор, пока кто-то первым не упадёт. Если выиграю я, вы признаете, что ошибались на счёт моего друга. Если победите вы, я признаю, что вы ошибались. Если есть возражения, говорите.       У Ричарда даже в голове пусто стало.       – Замечательно. – Оскар ухмыльнулся и достал откуда-то шпагу. – К вашим услугам!