R.R: шёпот мёртвых, крик живых

1

      – Дикон! – возглас Оскара вырвал из дремоты. – Может, уже достаточно?       Ричард поморщился, но глаза открывать не стал. На горячих коленях ласковой кошечки было слишком комфортно, а обжигающее, пусть и безвкусное, пойло расслабило всё тело. Да и устать он успел после танцев и тренировки с другом.       Неподалёку стояла Сона. Недовольная, но терпеливая. Его умница даже не топталась, но взгляд огромных чёрных глаз ощущался отчётливо. А вот его друг стоять молча не мог и уже несколько надоедал:       – Ты здесь уже месяц провёл! Только и делаешь, что пьёшь, да с закатными тварями развлекаешься!       Рыжеволосая девушка, что, склонившись, перебирала его волосы коготками, обиженно прорычала. Ещё три кошечки, которые лежали на его груди, животе и коленях, зашипели, поддерживая сестру.       – "Тише", – Дикон лениво погладил головку одной из них и поцеловал руку другой. – "Он просто завидует".       Оскара красотки к себе почему-то не подпускали, отдавая предпочтение Ричарду. Это удивляло, поскольку Феншо был всяко привлекательнее него. Наверное, кошечкам не нравилась грубость генерала.       – Ты в самом деле собрался остаться тут? – Его друг всё не унимался. – Будешь здесь торчать, пить и развратничать похуже Ворона, пока не помрёшь и не станешь таким, как я?       Именно так Дикон и собирался поступить. Оскар уже не в первый раз начинал этот разговор. И подбирал всегда самый неподходящий момент: то во время их тренировок, будто пытаясь отвлечь внимание, то когда Ричард хотел проехаться на Соне, то когда он был с кошечками – как сейчас. Рыжеволосая красавица уже несколько раз чуть не сожрала генерала от досады, ведь тот так часто прерывал... И твердил постоянно одно и то же. Но Дик не злился. Компания Оскара всегда была ему приятна, а то, что его друг оказался практически таким же нудным, как Жиль Понси, не беда. Зато рядом...       – Это неправильно! Тебе назад нужно...       – "Не нужно", – Ричард открыл глаза и хмуро посмотрел на Феншо.       – Нет, нужно! – Генерал очень злился. Если бы мертвецы могли краснеть, тот бы точно напоминал переспелый томат. Коррина учила различать овощи по оттенку кожицы.... – Знаешь, что там происходит?       Ричард знать не хотел, но Оскар упорно докладывал. Его друг наблюдал за своими родными и – зачем-то – за матерью и сестрой Дикона. И заставлял слушать. Айрис обучалась этикету. Луиза Арамона стала её дуэньей. Матушку обхаживали слуги и господин Карментис. Замечательно. Родным ничего не угрожает, пока Ричард Окделл достаточно далеко от них.       Оскар следил ещё за одним человеком, о котором говорить пока ещё не осмелился. А Дикон делал вид, что не догадывается. Пойдёт ли всё так, как в прошлом, или иначе – ему никакого дела нет.       Ричард Окделл больше никогда не совершит тех преступлений и больше никогда не испытает боли и разочарования.       А здесь хорошо... Здесь есть его надоедливый друг, красавица Сона и прелестные кошечки, которые с готовностью раскрывали свои объятия и подносили обжигающий алкоголь. А ещё танцы и музыка. И почему только Оскар сказал, что здесь жизни нет?       – Ты посмотри, в кого превратился! Вот уж действительно достойный король висельников!..       – Для меня это большая честь... – Холодный голос прервал излияния генерала, за что Ричард был благодарен.       И он снова услышал матушку…       Дикон вытащил камень из кармана. Тот нагревался и передавал слова Мирабеллы Окделл. Голоса живых порой доносились до него: иногда неразборчиво, иногда вполне отчётливо, будто те находились рядом. И всегда неожиданно, но удивляться Ричард перестал. Он успел привыкнуть. Только не мог понять, как это прекратить. Слышать голос матери было тяжело. Как и голос Айри. Возникало удушающее чувство вины, появлялась тревога. Успокоиться удавалось только после особо долгой тренировки с Оскаром и нескольких кубков.       – Это для меня честь!.. – От знакомого тоненького голоска он резко сел, едва не сбросив кошечек на землю. Катарина! – Я всегда рада Окделлам...       Матушка беседовала с королевой?       – Что с тобой? – встревожился Оскар.       Никто не слышал голоса камней, кроме Повелителя Скал. Что в Олларии, что в Лабиринте. Из-за этого казалось, что Ричард сходит с ума. Но дважды лишиться рассудка невозможно.       – Прошло много времени с нашей последней встречи… – Голосок Катарины звучал тихо.       – Вы правы, я не имела возможности и желания часто покидать Надор... – А вот матушку Ричард слышал очень хорошо.       – Да... Да. К моему сожалению…       Захотелось размахнуться и отшвырнуть булыжник подальше. Кажется, камень почувствовал настроение Повелителя Скал и тут же прекратил передавать чужой разговор. А потом испуганно зашептал, просил не бросать...       – "Не буду", – Дик засунул его обратно и тяжело вздохнул.       Его родные в столице. Айри изучает этикет и готовится стать фрейлиной, как и в прошлом. Это ничего. Катарина не причиняла его сестре вреда... Матушка также собирается остаться в особняке на улице Мимоз? А если Олларию вновь захватят?       Он не успел попросить, как возникла живая картина. Прямо за спиной Оскара, от чего тот даже передёрнулся.       Мирабелла Окделл сидела в приёмной её величества. Матушка была такой, какой он запомнил: строгая причёска под платком, серое вдовье платье, холодный и решительный взгляд. Но её здоровье заметно улучшилось. Видя лёгкий румянец и уже не такие впалые щёки, Дикон впервые понял, как плохо было его матери раньше. А он даже не замечал…       – Я буду очень рада, когда ваша дочь окажется во дворце... – Катарина Ариго тоже выглядела совсем неплохо – куда лучше, чем в их последнюю встречу в аббатстве. И такое чувство, что она слегка располнела – уже не так тонула в своём тяжёлом платье.       – "Нет, она не располнела", – вспомнил Ричард. – "Она беременна…"       Выжил ли ребёнок, когда он ударил королеву ножом? Успели ли его спасти? Или мать умерла вместе с нерождённым, ни в чём не повинным дитя? Оскар мог бесконечно говорить, что Окделл не являлся подонком, но правдой это не станет...       – Она усердно учится, – сухо ответила матушка. – Айрис совсем недавно в Олларии, ей ещё многое предстоит. Но она никогда не опозорит Честь, особенно перед их величествами.       Герцогиня Окделл говорила о Катарине Ариго редко, но всегда очень уважительно, из-за чего Дикон не сомневался в самых лучших качествах королевы. Но сейчас в ставших светло-серыми глазах виднелась брезгливость. Едва заметная, но Ричард слишком хорошо помнил этот взгляд. Он его успел поймать в тот день, когда разорвал отношения с матерью.       – Я не сомневаюсь в том, что ваша дочь достойно представит род Окделлов, прямо как... как ваш сын, – голосок королевы сорвался, а маленькие ручки легли на живот.       – "Лицемерная..." – пожалуй, продолжать не стоит даже в собственных мыслях.       – Вот же тварь закатная! – А вот Оскару следует научиться сдержанности. – Простите, дамы. Вы куда лучше.       Ричард и забыл про кошечек, которые облепили его со всех сторон и с интересом следили за разворачивающимся действием. Он вдруг задумался... Его познания в медицине были весьма скромными, а о беременности Дик узнал только, когда матушка вынашивала Дейдри, но Катарина была убита им лишь спустя год. У неё был довольно большой живот, роды вот-вот бы состоялись, если бы не... Но сейчас королева не могла быть беременна! Она снова лжёт? Просто потолстела? Или же на сей раз забеременела раньше? Или… Сколько времени прошло? Оскар сказал, месяц… Кто отец ребёнка? Фердинанд или... Катарина утверждала, что о́н к ней больше не прикасался, а Штанцлер подтвердил, но их словам верить невозможно... Опять подкатила тошнота. В груди словно завертелось нечто неприятное... Ревность. Он не должен ревновать! Он больше не любит Катарину, то давно прошло, так откуда взяться ревности?       – Выпей. – Веснушчатая ручка поднесла к его губам наполненный кубок.       – Благодарю, – прохрипел Ричард.       Возможно, от выпивки стало легче, либо неожиданно всколыхнувшиеся чувства помогли, но голос вновь вернулся. Это хорошо. Нужно попросить Синеглазую больше так не делать. Неприятно, знаете ли, когда вот так затыкают...       – Я была очень встревожена, когда герцог Окделл столь неожиданно покинул столицу...       – Хватит! – крикнул Дикон.       Слышать или видеть Катарину он больше не желал.       – Подожди! – запротестовал Оскар.       Но видение рассеялось. Последними прозвучали слова матушки:       – Мой сын выполняет поручение государственной важности...       Поручение государственной важности?! Значит, так объяснили родным его внезапное исчезновение на сей раз? Ничего глупее и не придумать!       Оскар возмущённо обернулся к нему:       – И вот зачем?!       – Можешь сам досмотреть. – Ричард лёг, вновь устраивая голову на горячих коленях красотки и отдавая ей пустой кубок. – А меня это всё не касается.       – Разрубленный Змей! – выругался генерал. – И почему Она именно сейчас способность говорить вернула? Что значит "не касается"? Твоя мать сейчас с этой змеёй! А сестра фрейлиной станет! Совсем не переживаешь о них?!       – Ты о королеве говоришь, так что будь повежливее, – Дик закрыл глаза.       Когтистые пальчики снова запутались в его волосах. Приятно.       – Я помер и могу говорить, что захочу, – заявил Оскар. – А твои родные...       – Погибли из-за меня. Катарина не причинит Айри вреда. Даже когда Олларию захватили – и я, между прочим, среди захватчиков был, – а Катарина стала заложницей, с моей сестрой всё было хорошо. Замуж собиралась.       Айрис действительно влюбилась в Робера? Почему Иноходец решил жениться на его взбалмошной сестре? Они ведь и не говорили толком...       – Одно и то же, одно и то же... – В голосе Феншо прозвучала безнадёжность. – Да у тебя совести нет.       – Только сейчас заметил?       – Леворукий! А если Катарина Ариго на сей раз решит твою сестру использовать? В прошлом не знаю, как дела обстояли, но теперь за Айрис следить будут пристально. Ты слишком много шума наделал...       – Моя сестра не столь глупа, как я.       Оскар ещё раз ругнулся. Совершенно неприлично и очень громко. Послышался решительный топот сапог, сминающих влажную траву.       – Вставай!       – Не хочу.       – А ну поднимайся! Живо! Это приказ, теньент Окделл.       – Я не должен подчиняться приказам мертвеца, – Ричард хмыкнул. – Даже если тот генерал.       – Закатные твари! – Чужая сильная рука ухватила за локоть и потянула наверх. – Вставай!       Зря Оскар так поступил. Снова девиц оскорбил, да ещё так грубо втиснулся... И был тут же отброшен за это.       – Пррроооччь!!! – Четыре кошечки с рычанием и шипением встали между Ричардом и его другом.       Их красота исчезла, а лица стали хищными. Девушка с очень светлыми волосами и огромными фиолетовыми глазами ринулась на генерала.       – Стой! – воскликнул Дик, вскакивая на ноги. – Пожалуйста, не трогайте моего друга. Он грубиян, но не хотел вас обидеть.       Кошечки замерли. Светловолосая тряслась от злости. Её коготки весьма опасно удлинились и заострились, но девушка не шевелилась.       – Простите его, сударыня, – Ричард взял когтистую руку и легко поцеловал.       Кошечка начала успокаиваться.       – Ты уходишь? – огорчилась девушка с тёмно-русыми волосами. – Оставайся с нами! Мы не будем нападать!       Дикон бы очень хотел остаться в столь приятной компании, однако Феншо не отстанет. А бросать друга нельзя.       – Ты вернёшься? – спросила рыжая. – Мы снова устроим танцы. Возвращайся! И друга этого бери, раз уж хочешь.       Оскара он непременно возьмёт с собой, но тот сначала должен выговориться и успокоиться, а иначе только настроение портить будет. Жаль, его нельзя в поединке измучить до той степени, чтобы даже говорить не мог...       – Идём, – Дикон протянул руку сидевшему на траве генералу. Подозвал Сону.

2

      – Моя эрэа, всё готово, – робко объявил Реджинальд.       Айрис слегка вздрогнула и тут же взмолилась, чтобы госпожа Мерседес не заметила. Всё слишком быстро...       – Хорошо, – матушка кивнула Налю и поднялась с небольшого диванчика. – Значит, можем отправляться.       Она была холодна и решительна, как всегда. Сейчас герцогиня Мирабелла выйдет за пределы особняка и сядет в карету. И уедет. Айрис останется здесь. Девушка не будет одна – Луиза вместе с дочерью уже завтра переедут в дом герцога Алва, а ещё есть добрые слуги. Но мама уедет. И кузен с ней отправится, чтобы сопровождать и заботиться в дороге. Реджинальд вернётся не раньше, чем через месяц – и лишь в том случае, если дела в Надоре не задержат. И он всё равно не сможет навещать Айри, поскольку служба в тессории займёт много времени. Когда-то девушка мечтала, что будет свободна, что матушка больше не сможет контролировать. А сейчас было тоскливо и страшно. Да и в мечтах рядом оставался Дикон. Когда брат вернётся? Когда она вновь увидит маму?       – Г-госпожа! – Коррина всегда говорила тихо и несколько волновалась. – Мы собрали вам в дорогу... Вы примете?       – Благодарю, – матушка махнула рукой в сторону Наля, и тот быстро забрал огромную корзину с едой из рук славной служанки.       Коррина улыбнулась и что-то явно хотела ещё сказать... Не сказала. Только поклонилась и отошла на почтительное расстояние. Пиколо тоже робел, бросая на герцогиню сияющие взгляды. В вестибюле собралось много слуг: Мэри, Кончита, Антонио и ещё с десяток кэналлийцев, чьих имён Айри пока не запомнила. А рей Суавес ждал около кареты, проверял, наверное, уже в сотый раз лошадей. Так странно, что слуги герцога Алва за столь короткое время полюбили двух герцогинь Окделл. Они обожали Ричарда и, по всей видимости, перенесли свою привязанность на его родных.       – Айрис, – матушка наконец обратила на неё своё внимание, – проводи меня.       – Х-хорошо… – Сдержать дрожь в голосе не удалось.       Мерседес наверняка потом укажет на это, но и пусть. Сухая старуха даже дышала по правилам этикета, отдав, кажется, Леворукому душу за манеры и изящество. Айрис же с душой расставаться не желала. Достаточно и того, что она ведёт себя тихо и благоразумно, хотя желает плакать и топать ногами, чтобы матушка осталась, а брат вернулся.       – Хорошей дороги, герцогиня Мирабелла! – с улыбкой выпалил Пик.       – Благодарю, – коротко кивнула матушка и посмотрела на остальных: – Благодарю вас всех за гостеприимство и заботу. В этом доме нас очень хорошо приняли. Надеюсь, моя дочь не будет вызывать тревог и неудобств.       – Что вы, – мягко улыбнулась Кончита. – Для нас большая честь и большая радость заботится о герцогине Айрис.       Айри уже так привыкла к тому, что слуги называли её доритой, что даже удивилась. Забыла, что в присутствии матушки они обращались исключительно "госпожа" и "герцогиня". Умные слуги у герцога Алва. Но матушка всё равно знала. И не демонстрировала недовольства. Она изменила своё мнение о кэналлийцах. И о многом другом, кажется. Впрочем, сама Мирабелла Окделл об этом не говорила.       – Идёмте, – матушка окинула взглядом её и топтавшегося на месте Наля и, более не говоря ни слова, направилась к выходу.       От самого дома до ворот идти совсем недолго. Всего сто восемьдесят семь шагов – Айрис посчитала.       Они остановились у кареты. Наль передал корзину Хуану. Тот погрузил внутрь. На улице было довольно тепло и солнечно, и Айрис считала это неправильным. Должно быть холодно и темно. Должен изо всех сил барабанить дождь, заливая и размывая дороги. Да только Мирабеллу Окделл плохая погода всё равно не остановит.       – Айрис, – матушка внимательно посмотрела на неё, – я оставляю тебя и надеюсь, ты оправдаешь моё доверие.       – Я буду благоразумна... – прошептала девушка.       Она хотела бы, чтобы мама обняла на прощание и сказала что-то доброе. Наивно и капризно. Матушка не любит бессмысленных проявлений бессмысленных чувств.       – Ты будешь слушаться госпожу Арамону. – Это не вопрос. Это приказ. – Ты будешь вежлива. Упаси тебя Создатель проявить невоспитанность где-то. Ты – Окделл. Не забывай об этом.       – Не забуду, – Айрис опустила глаза.       Во рту стало горько, но сглотнуть было бы неприлично – так госпожа Мерседес говорила.       – Её величество ждёт тебя к концу Летних Скал. Она пришлёт официальное приглашение. Ты многому научилась у госпожи Мерседес и сможешь достойно представить наш дом. Если не решишь всё испортить.       Матушка пробыла во дворце совсем недолго. Вернулась не очень довольной, но никому не рассказала, о чём беседовала с королевой. Понаблюдала немного за уроком, а затем ушла переговорить с Луизой. И стала ждать, когда заявится Наль.       – Я буду учиться усерднее... – пообещала Айрис.       В глазах предательски щипало.       – Подними голову.       Айрис ещё несколько раз моргнула, чтобы прогнать рвущиеся слёзы и посмотрела на мать.       – Я люблю тебя. – Забыв обо всех уроках, девушка вытаращила глаза.       Что она сейчас услышала? Неужели матушка может с такой теплотой смотреть на неё?       Айри открыла рот, да так и не смогла и слова сказать. Беспомощно посмотрела на кузена – тот застыл изумлённой статуей, – затем на Хуана. Кэналлиец старательно делал вид, что проверяет колёса.       – Мама...       – Я никогда не говорила, – матушка чуть нахмурилась, – ни тебе, ни Дикону, ни Дейдри с Эдит. Зря... Но это не значит, что я не люблю вас. Я люблю каждого своего ребёнка.       – Мама! – Айрис всхлипнула и бросилась обнимать. Матушка не возмутилась, не оттолкнула. – Я тоже тебя люблю!       Родная рука несколько неловко и совсем непривычно поглаживала по спине.       – Я люблю тебя, – повторила матушка. – И я буду молиться за твоё благополучие. Я буду ждать, когда твой брат вернётся, чтобы ему тоже сказать, что люблю.       – Дикон вернётся, – Айрис сильнее прижалась. – Он приедет сюда, а потом мы вместе с ним отправимся в Надор. Или он вернётся в замок, а я к вам сама приеду.       Было так тепло... Так тепло никогда не было. Объятия неуклюжие – Айрис почти на голову выше матушки. Но как же приятно!.. Она бы так и стояла.       – Ну всё, – мама безжалостно заставила отстраниться. – Помни о своём поведении.       – Хорошо! – кивнула Айри.       Она не подведёт свою семью! Она докажет, что заслужила их доверие. Она не разочарует маму…       – И ещё, – матушка протянула ей небольшой конверт. – Передашь Дикону, если увидишь его раньше меня. Я верю, что ты не станешь его читать, но постарайся сохранить.       Айри взяла конверт обеими руками и ещё раз кивнула. Она обязательно сохранит и передаст!              Девушка долго смотрела вслед уезжающей карете. Кузен тоже что-то пробурчал на прощание – кажется, обещал, что с матушкой всё будет хорошо, а сам он быстро вернётся. Айрис не особенно слушала. Думала о словах матери, о её объятиях, о письме, которое она должна передать брату...       

3

      – Не понимаю, как ты с этими бешеными управляешься?       Ричард пожал плечами:       – Никак. Просто я, в отличие от тебя, их не оскорбляю.       – Я и забыл, что герцог Окделл – известный сердцеед, – ухмыльнулся Оскар. – Скольких ты покорил? Звезда Олларии, та хорошенькая служанка, Ро… хм... бакранки...       Феншо нёс чепуху, но Дикон был готов простить генерала за это. Если подумать, то с женщинами общаться он не умел совсем. Неловкий, нервный, грубый, Ричард в прошлом совсем неподобающе вёл себя с Марианной, а ведь баронесса была мила и даже добра. Она не искала с ним встреч, как в этой жизни. Герцог Окделл сам приходил и кривился. Сравнивал с Катариной...       – Вернулся бы ты назад, чтобы сердца не разбивать. – Оскар произнёс это безо всякой надежды, но слова его всё равно несколько раздражали.       Луна задорно освещала поляну, окружённую высокими деревьями и зубастыми скалами, багряно-золотым светом. В траве мелькали золотистые искорки. Вдали раздавалась музыка: громкая, зазывная. И дикий смех. Он мог бы сейчас кружиться с красавицами в танце и не думать ни о чём. Почему Оскар, который при жизни был куда веселее его, стал настолько скучным?       – Говори, что хотел, – Ричард прямо посмотрел на друга. – А потом пойдём обратно.       – Нехорошо тебе с этими... – Феншо поморщился, – созданиями столько времени проводить. Они – не люди.       Кошечки были красивыми и приветливыми – этого вполне достаточно. И другие обитатели Лабиринта тоже казались приятными. Дик совсем не ощущал опасности от них. Даже Сона, хоть и всхрапывала порой, больше их не боялась.       – Сам же говорил, что тебя тогда чуть не сожрали!       – Но не сожрали. – А если и сожрут, ничего страшного.       Оскар смотрел внимательно. Хотел ещё что-то добавить, да передумал. Вот и молодец.       – Ты хотел мне что-то сказать? Или просто решил оторвать от девушек, потому что завидуешь?       – С тобой просто невозможно говорить... – тяжело вздохнул Феншо. – Но да. Мне ещё есть, что сказать.       – Я не собираюсь уходить отсюда.       – Да я тебя за шкирку выволочу, если придётся! – прикрикнул генерал. – Но не сейчас. Я хотел рассказать свою историю.       Оскар в самом деле собирался поведать о себе в самом начале. Видимо, забыл, когда увидел неприглядное прошлое герцога Окделла. А теперь вспомнил.       – Я, когда понял, во что Штанцлер тебя втягивает, переживать начал. Но ты не стал его слушать...       – Стал.       – Не перебивай, пожалуйста, – Оскар заговорил тише. – А потом ты здесь оказался. Я не понимал, почему. Тебя звали долго, но ты не приходил, а потом вдруг… Я ведь было решил, что ты из-за сомнений сюда сбежал! Тебя же Люди Чести и Ал… в общем... словно на части рвали. Я хотел показать тебе, что ты всё правильно сделал, когда от этих ызаргов отвернулся. Меня ведь тоже... Но у тебя история куда хуже... Смотри!       Перед ними возникла картина:       Кабинет Августа Штанцлера. Ричард мог с закрытыми глазами указать, где висит какая-либо картина, в каком шкафу спрятаны сердечные капли и травяные настойки, в каких подсвечниках обычно никогда не бывает свечей... Кабинет не очень большой, довольно скромно обставлен. Там всегда царит полумрак, а окна закрыты и зашторены. Чтобы ни один солнечный луч не проникнул. Чтобы даже лёгкого дуновения ветра не ощущалось...       В кабинете сидели двое: хозяин и генерал Феншо-Тримейн. На столике между креслами стоял поднос с двумя чашками. В одной шадди, в другой травяной тизан. Обе чашки не тронуты.       – Оскар... – Штанцлер тяжело вздохнул. – Мне жаль, что тебе придётся участвовать в этой войне...       – Господин кансилльер, людям Варасты нужна помощь! Не понимаю, почему губернатор позволил такому произойти, но мы обязаны защитить...       – Ты прав абсолютно во всём, – старик прикрыл глаза. – Но бросать лучшие полки, чтобы бороться с дикарями... И дать Алве полномочия Проэмперадора...       Оскар быстро возразил:       – У нашей армии будут развязаны руки благодаря особым полномочиям маршала. Мы сможем управиться быстрее, не оглядываясь на возмущения местных...       – Ты мыслишь как военный и настоящий Человек Чести. – Август печально улыбнулся. – Но неужели ты забыл, что за человек Рокэ Алва? Он безумен – безумен в самом худшем смысле. Война для него – очередное развлечение. Он не видит разницы между картами, дуэлями, распутными женщинами и битвами. В Варасте гибнут и страдают люди – ты совершенно прав, – но ему это безразлично. Алва так и будет пить и развратничать. Либо ввяжется в безумную битву, в которой мы понесём огромные потери, – просто потому, что так ему веселее.       Феншо непонимающе нахмурился:       – Если Проэмперадор не оправдает надежд, он будет казнён.       Штанцлер усмехнулся:       – Думаешь, Ворону есть какое-то дело до собственной жизни? К тому же вряд ли его решатся казнить. Дорак не позволит. Алва уедет в Кэналлоа, после чего эта территория может отколоться. Начнётся ещё одна война...       – Господин кансилльер, я не понимаю...       – Мы не можем допустить поражения, – маленькие водянистые глазки впились в лицо генерала. – Мы не можем допустить, чтобы безумие Ворона навредило Талигу и простым людям. Бириссцев необходимо прогнать, желательно быстро и без лишних потерь. Но положиться на Первого маршала невозможно. Значит, именно на вас, генералов Талига, вся надежда. К сожалению, в Варасте будет Манрик – глупец, думающий лишь о своей выгоде, – а ещё Дьеграррон, который против Алвы не пойдёт, хоть сам и является достойным человеком. Эмиль Савиньяк и Курт Вейзель тоже честные люди и талантливые военные, но станут ли они действовать вопреки воли безумца? Не знаю... Вейзелю не хватает твёрдости, а Савиньяк всё же Алве друг… Я могу говорить лишь с тобой. Ты очень молод, но умён, силён. Тебя уважают и любят. Тебе доверяют.       – Вы хотите, чтобы я... – Феншо был польщён словами кансилльера, но так же и растерян.       – Я только надеюсь, что ты поступишь правильно. Если к осени не очистить Варасту, сюда хлынут беженцы. Столица не сможет их прокормить. Усилится преступность. Килеан всё верно сказал на Совете. А если ещё и появятся проблемы с Кэналлоа... Я не удивлюсь, если всю эту войну затеяли внешние враги, чтобы пошатнуть Талиг. А мы даём власть тому, чьи победы давно позади, а вот пороки и безумие только растут...       – Наша встреча состоялась на следующий день после Совета Меча, – пояснил Оскар, когда видение растворилось. – И это был мой последний разговор со Штанцлером. Гусь несколько раз приглашал меня...       – А мне он сказал, что войну необходимо проиграть, чтобы вернулись Раканы, – ухмыльнулся Дикон. – И убеждал, что мне необходимо уехать в Надор и ждать.       – Видимо, тебя он берёг, чтобы потом использовать, – Феншо невесело усмехнулся. – А мне оставили роль изменника… Я ведь только после смерти – и то не сразу – понял, что меня на предательство толкнули. Я ещё в Тронко каждое слово Штанцлера обдумывал. Видел, что Алва медлит, ждёт чего-то – а чего? Потом в Сагранне плелись. Я решил, что Штанцлер прав был – Ворон просто с ума сошёл. Превратился в обычного пьяницу. Он же только и делал, что с тобой поединки устраивал, да с Бонифацием пил в своей палатке. Когда пытался поговорить, то ничего внятного не слышал. Взбесился в результате и людей за собой потащил. Если бы тогда не вмешались, нас бы перерезали или, что хуже, в плен взяли бы. А если вся армия под удар попала бы? Мы бы очень ослабли и проиграли. Наверное. Штанцлер, думается, именно этого и добивался.       – Почему он не рассказывал никогда о своих планах? – неожиданно задался вопросом Ричард. – Ведь не только ты не понимал. Эмиль, Вейзель, остальные... Лишь у таможенников и кэналлийцев вопросов никогда не возникало.       – Не знаю... – Оскар поморщился. – Для меня Ворон как был, так и остаётся мерзавцем, но, может, дело совсем в другом. Ты можешь спросить его.       Феншо опять начал нести чушь. Ничего Ричард спросить не сможет. А даже если бы и мог, то не получил бы иного ответа, как: "Я делаю то, что считаю нужным, а вы – то, что велю я".       – Это всё? – Дик прогнал неприятные мысли и посмотрел на друга. – Мы можем идти обратно? Я бы выпил...       – Нет, не всё! – недовольно отрезал Оскар. – Я Ворона со всей искренностью презирал, а потому даже и не допускал мысли, что у того есть какой-то план.       – Не ты один.       – Да не перебивай ты! Так вот... Знаешь, почему я его терпеть не мог? Я долгое время восхищался, равнялся на него. Он человеком никогда приятным не был, но я смотрел на заслуги, а не на поведение. Пока не встретился с Катариной Ариго. В последний раз.       И вновь ожила картина. Аббатство святой Октавии. Катарина в своём тяжёлом платье казалась совсем маленькой девочкой. Она и впрямь была очень молодой. Сколько ей? Двадцать? Двадцать один? И она была беременна... Срок явно не очень большой, но живот уже заметен.       – Ваше величество, – Оскар тоже был очень молод.       Немногим старше Ричарда. У него тогда ещё не сошла юношеская припухлость, волосы забавно топорщились, а во взгляде огонь и неуёмная вера…       – Прошу, зовите меня просто Катари! – Голосок королевы знакомо дрожал. – Мы знаем друг друга с детства, а Феншо всегда были верными вассалами Ариго.       Оскар смутился. В его глазах сияло такое восхищение, что Дику стало неуютно. Откровенное и нескрываемое обожание к чужой жене...       – Я познакомился с Катариной Ариго, когда был совсем мальчишкой, – тихо пояснил Оскар. – Ей было двенадцать, а мне тринадцать. Она была очень мала, а я мечтал стать военным и не думал ни о чём другом. В следующий раз я увидел её в день королевской свадьбы. Ей семнадцать, мне восемнадцать. Она была хрупкой и беззащитной девочкой, которую отдали жирному ничтожеству в короне. Но Катарина держалась с таким достоинством, что я восхитился. И влюбился... Я ждал мгновения, когда смогу увидеть её хотя бы издали – на приёмах, советах. И ты можешь себе представить, как счастлив я был, когда она попросила о встрече! Она тогда вынашивала наследника...       – Мне страшно, Оскар… – Хрупкие пальчики королевы сжимали ветку цветущей акации. Снова акация... – Этот город... Эти стены... Я каждый день ощущаю зло, что здесь поселилось. Ненависть и ужас... И этому не будет конца... Здесь даже дышать тяжело! Мне порой кажется, что даже Закат не столь страшен...       – Ваше вел... Катари! – взволнованно воскликнул Оскар. – Что вы такое говорите?       – Мне очень страшно, – Катарина судорожно вздохнула. – Если бы речь шла только о моей жизни, но теперь... Я сама угодила в эту ловушку, из которой не выбраться. Если бы я только могла знать... Я сама виновата, что вместо смерти выбрала жизнь в позоре...       – Катари, – Феншо протянул руку, но тут же одёрнул. Он не смел прикоснуться к её величеству. – Я готов умереть за вас!       – Не нужно! – королева вздрогнула, чуть сильнее сжала ветку. Вот-вот сломает... – Умоляю, Оскар, живите! Я не выдержу, если ещё один близкий мне человек погибнет...       – Катари...       – Простите, – Катарина опустила глаза. – Могу ли я вас считать близким человеком? Своим… другом?       – Моя жизнь и верность принадлежат вам!       – Нет, – её величество скорбно покачала головой, – ваша жизнь принадлежит государству – не важно, Талигойя это или Талиг. И моя тоже. Я знала, на что иду, став женой Фердинанда и королевой. Но и представить не могла, что лишусь не только возможности любить, но и собственной чести... Вы ведь знаете? Вы же слышали о том, что говорят. Все уже знают, что я и Рокэ Алва... Что мы...       Раздался короткий треск. Ветка акации была сломана пополам. Катарина рассеянно посмотрела на то, что совершили её руки...       – Не знаю, зачем я позвала вас, – прошептала побледневшая женщина. – Просто... Так страшно! У меня совсем нет друзей, с которыми я могла бы поделиться. Мои фрейлины теперь меня ненавидят, ревнуя Ворона. Супруг и смотреть не хочет в мою сторону, а ведь он сам... А мне даже сбежать некуда от своего позора... И чужой ненависти. Мне следовало гордо принять смерть...       – Не говорите так!       – Вы не понимаете! – Катарина подняла голову и посмотрела на Оскара. Её голубые глаза лихорадочно блестели. – Смерть была бы лучшим исходом! Мне приходится терпеть каждый день... Чужое презрение, собственное падение... Но не это самое страшное. Я вынуждена терпеть его́! Мне не хватило ума солгать, притвориться. Я посмела показать Ворону, что не влюблена в него, а он... Он теперь объезжает меня, будто я кобыла. Но я – леопард! И я королева! А потому не уйду, хоть и желаю этого. Я мечтаю о смерти, но не стану расчищать дорогу Дораку! И буду терпеть дальше... Но это тяжело, очень тяжело. Я беременна. Знаете, что делает Ворон? Он затащил меня в кабинет кансилльера и взял прямо на его столе. И он тыкал пальцем в мой живот, забавляясь тем, какой коровой я стала! А кансилльер... Он вошёл в этот момент! Август Штанцлер сразу же попытался закрыть дверь, но Алва остановил его и принялся обсуждать потребности своей армии. Он просил шесть тысяч на сапоги для горных стрелков, я это запомню на всю жизнь. Август обещал – он дал бы больше, только бы прервать пытку. Когда кансилльер вышел, Ворон довёл дело до конца. А потом ушёл, не говоря ни слова и распахнув двери настежь...       – Я убью его, – тихо и яростно пообещал Оскар. Его глаза горели ненавистью. – Клянусь, я убью его.       – Нет! – воскликнула Катарина. – Умоляю, не ругайтесь с ним! Это он убьёт вас. Он убьёт любого, кто мне дорог, потому что не желает делить. Иорам однажды пытался вступиться за меня – после мне пришлось на коленях перед Алвой стоять, чтобы он пощадил моего брата. Я вам сказала не для того, чтобы... Мне нужно поделиться с кем-то. Умоляю, если вы уважаете меня и хоть немного дорожите нашей былой дружбой, не идите на конфликт с Вороном. Он – чудовище. Но чудовище, которое нужно Талигу. И наша связь, сколь бы грязной и мучительной не была, защищает меня и моего малыша... Дорак не пытается меня убить только потому, что Ворон не хочет лишаться игрушки...       – Как ты понимаешь, после этого я не мог трезво смотреть на Алву, – поморщился Оскар, когда видение рассеялось. – Всё моё уважение к нему улетучилось моментально. Никакой военный гений не позволяет так мерзко обходиться с женщиной, с королевой. И я презирал самого себя за слабость. Спал и видел, как вызываю его на дуэль и убиваю. Да только одолеть я его не мог... Я упорно тренировался, бросался в битвы, чтобы стать сильнее. Думал, если достаточно продвинусь в армии, смогу составить достойную конкуренцию Ворону. Тогда Дорак уже не будет столь непобедим. Я хотел избавить Катарину от мучений... А ещё я посвящал ей стихи – откровенно паршивые и нелепые. Алва однажды их случайно увидел. Посмеялся. И посоветовал не увлекаться Бледными Гиацинтами. Я понял, что он знает о моей любви... Когда он приговорил к расстрелу, я искренне полагал, что это из-за Катарины. И потому что он испугался, что и я впрямь могу превзойти его. Глупо, да?       Очень глупо…       – Она и мне эту историю рассказывала, – нахмурился Дикон. – Практически слово в слово. Я до того застал их...       Как же неприятно вспоминать! Хрупкая Катари, сидящая на коленях... Она прижималась, томно вздыхала... Внутри вновь зашевелилась липкая ревность, вызывающая тошноту. Нужно немедленно выпить! И рухнуть в объятия одной из кошечек – а лучше сразу всех.       – "Ты больше не любишь её", – сказал себе Ричард. – "Прекрати думать о ней. И... и о нём…"       – Когда я здесь оказался, очень злился. – Слышать голос друга было сейчас спасением! – А ещё переживал за королеву. Кто её теперь защитить сможет? Есть ли у неё друзья? Знаешь, я ведь за тобой наблюдать стал не сразу. О тебе – своём единственном друге – я почти не помнил, стыдно признаться. И о родных тоже. Я следил за ней... И увидел, что королева совсем не такая, как я думал. Она много времени проводила с мужем, который смотрел на неё только с любовью и уважением – никакого презрения. Да и сама Катарина... И её фрейлины вовсе не прожигали ненавистью. А ещё она порой виделась с кансилльером. Он ей рассказал о моей смерти, на что её величество и бровью не повела. Они никогда не обсуждали ничего серьёзного, на первый взгляд. Штанцлер часто говорил о тебе и... В общем, они нередко обсуждали твои отношения с...       – Не надо.       – Прости, – Оскар вздохнул. – А потом я увидел, что ты с ней в аббатстве видишься. Сколько раз вы общались в этой жизни?       – Четыре, – Ричард поджал губы. – Один раз на приёме в честь дня рождения, трижды в аббатстве.       – И она всегда изображала жертву... Не только с тобой и мной – таких дураков немало. Красивая сказка получилась: несчастная дева в когтях порочного Ворона. Но с тобой несколько иначе получилось. В этой жизни, по крайней мере. По тебе было видно, что ты совсем не очарован Бледным Гиацинтом...       – Мне было не очень комфортно в её присутствии, – кивнул Дик. – Я не помнил, что убил её, но вину испытывал. И тошноту.       – Поэтому она стала усиленно изображать озабоченность твоей судьбой. Переживать, что ты стал новой игрушкой...       – Это всё, наконец? – перебил Ричард, отойдя от генерала к Соне. – Я не хочу больше о них слышать и думать.       Чёрная красавица с сочувствием посмотрела на него. Дик погладил блестящую гриву.       – Ты же сам сказал, что нужно забыть, но всё напоминаешь и напоминаешь...       – Потому что твои родные в её когтях! – воскликнул Оскар. – Ты знаешь, какой лживой змеёй является Катарина Ариго, но не хочешь вмешаться?       – Не хочу, – согласился Дикон. – И перестань уже оскорблять королеву. Да, она лгала. И, наверное, будет лгать дальше. А не надо верить! Я слишком поздно понял, что следует и других иногда слушать...       – А если и твоя сестра это поймёт поздно? – тихо спросил генерал. – Если она станет новой пешкой?       – Айрис не влюбится в королеву, – поморщился Дик. – И с ней всё было в порядке в Олларии тогда. Она погибла не из-за Катарины – из-за меня. Из-за меня! Теперь я здесь. Навредить не смогу никому...       – Дикон!       – Оскар, я увидел, что ты тоже попался в чужую ловушку. Теперь понимаю, что мы оба были дураками. И мы оба здесь. Давай уже отпустим былое и пойдём веселиться?       – Но ты жив! Я могу всё отпустить и бесцельно бродить здесь – всё равно ничего уже не сделаю. А ты можешь вернуться.       – Но я не хочу. – Дик серьёзно посмотрел на друга. – Не хочу. И вспоминать больше не хочу. Знаешь, что ощущал, пока показывал тебе всё? Знаешь, что со мной было, когда вспомнил? Я утопиться хотел! Сона отвлекла.       Мориска жалобно фыркнула и прижалась к нему.       – Всё хорошо. – Дик обнял её за шею. – Я не стану себя убивать. Всё хорошо.       – Дикон... Мне действительно жаль. Но...       – Никаких "но"! Ты мой друг. И как друг не должен пытаться столкнуть в пропасть. Я не стану возвращаться. Я достаточно наделал в прошлом, так что там без меня обойдутся. А ты больше не показывай и не рассказывай мне... Ничего. Ничего я не хочу знать. Если тебя это не устраивает, ты можешь уйти.       И тут же его пробил страх, что Оскар в самом деле уйдёт. Вдруг генерал оставался рядом только для того, чтобы выпнуть его к живым? Вдруг Феншо, поняв, что дело гиблое, просто махнёт рукой на него?       – "Пожалуйста, не уходи! Не уходи! Не бросай меня!" – он еле держался, чтобы не выпалить эти слова.       Оскар сжал губы в тонкую нить и, нахмурившись, изучал его взглядом. Потом вздохнул.       – Не уйду, – тихо пообещал генерал. – Но мы ещё вернёмся к этому разговору.