R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Ричард никогда не был в чём-то особенно хорош. В семь лет ему впервые дали огнестрельное оружие в руки. Отец учил стрелять по мишеням, а после уроки продолжались с Рутом. Дик не сразу, но научился попадать, однако выстрелы его не были особенно точными, а живые цели и вовсе частенько ускользали. Стрелять более-менее прилично он научился только во второй своей жизни.       Его учили фехтовать с десяти лет. Капитан Рут показывал, как правильно бить, Дик повторял, путался в ногах, падал и злился. Старый друг семьи не изводил тренировками и много хвалил юного ученика. В Лаик Ричард стал лишь четвёртым – благодаря Йоганну. Побеждать по-настоящему он стал также только во второй своей жизни.       Дикон считал себя неплохим наездником, но оказался всего лишь посредственным. Он не справлялся с Баловником, когда тот  стал терять рассудок, не сразу научился управляться с Соро. С Соной повезло – чёрная красавица была умна и сама везла своего всадника, не пытаясь сбросить.       Ему едва стукнуло двенадцать, когда Ричард стал герцогом Надора и Повелителем Скал. В родовом замке к нему всегда были добры, но всерьёз не воспринимал никто. Для всех главой дома остался Эгмонт Окделл, а Дикон являлся лишь его сыном и "маленьким таном". Слуги слушали матушку и Эйвона, но не его. Было обидно, да только он сам ничего так и не сделал, чтобы исправить положение.       Всегда находился кто-то, превосходящий Ричарда хоть в чём-нибудь. Реджинальд был прилежнее и разумнее. Арно, Берто, Норберт и Йоганн – сильнее. Робер был старше и опытнее, его уважали, а Дика – с трудом терпели. Оскар ярче, красивее и веселее. Эстебан – богаче. К тому же он умел притягивать людей, в отличие от Ричарда, которого просто жалели. Валентину удавалось сохранять выдержку. И изводил своих врагов Спрут весьма успешно. Дикон лишь кричал и размахивал шпагой, нарываясь на поражение.       Он впервые попробовал вскарабкаться по скале в пять. Гора была не особенно высока, но Дик не прошёл и трети пути, как был пойман надёжными руками отца. Эгмонт не ругал сына – лишь усмехнулся и стал учить. Взбираться наверх, не имея особой цели, Ричард любил очень. К сожалению, заниматься этим постоянно ему не разрешали. Много времени занимали занятия со шпагой, уроки верховой езды, богословия, истории, философии... Да и погода редко позволяла покидать замок. А потом пришли солдаты Олларов. Матушка переживала за единственного сына и не выпускала его из дома. Но когда удавалось сбежать, Дикон пробирался к ближайшей скале и лез на самый верх… Пожалуй, это получалось у него лучше всего. Но всё равно не настолько хорошо, чтобы считаться первым.       Ричард привык к тому, что не мог похвастаться особыми умениями, но никогда прежде не испытывал подобного разочарования в своих силах...       Чёрная исполинская гора оказалась не только слишком крутой и скользкой, но ещё и бесконечной. Выступы, за которые цеплялся Дик, становились мельче по мере подъёма. Он правильно поступил, когда снял сапоги – иначе поставить ногу было бы труднее. Да только неровные края болезненно впивались в ступни, резали. И долго задерживаться на одном месте нельзя – нога затекала и теряла чувствительность. Каждый рывок давался всё труднее. Мелкие камни отделялись от скалы и летели вниз. Ещё мешала шпага, которую Ричард оставить забыл. Нужно было отдать Оскару на сохранение. Как и всегда, правильные мысли приходили слишком поздно... Не нужно было вообще лезть, а теперь поздно идти на попятную. Либо Дикон окажется наверху, где сможет передохнуть, либо сорвётся вниз и разобьётся. Погибать не страшно, но слишком уж глупо получится...       Силы уже были на исходе, дыхание оставалось пока ровным, а вот конечности болели. Камень в кармане что-то бормотал, порой Ричарду чудились голоса сестры и Коррины. Действительно ли он слышал их или так только казалось? Отвлекаться на то, чтобы разобраться, нельзя. Гора молчала, но Дикон ощущал её недовольство. Она веками стояла здесь, и никто не смел тревожить. К великой скале относились с почтением, ей молились. Она служила источником силы. Она хранит пламя, дарующее жизнь и знание. Лишь одному дитя гора позволила оставаться так долго – потому что он нуждается в покое и сохраняет уважение и тишину. А теперь наглый мальчишка смеет беспокоить её! Паршивец, что не знает ничего, смеет зваться Повелителем, карабкается, разрушает её – и ради чего? Чтобы взять пламя, не принадлежащее ему, ради собственной забавы! Сбросить бы его вниз, чтобы на мелкие кусочки раскололся...       – "Мне жаль, что я беспокою тебя", – Ричард не мог придумать лучшего ответа.       Его камень робко оправдывался, убеждал. Скала слушала и не отвечала. И оставалась недовольной.       Ему казалось, что мышцы рвутся при каждом движении. Дыхание мало-помалу стало сбиваться. Нужно дышать ровно, да трудно это. В груди болело. По спине и по лбу скатывался пот. Очень хотелось пить. Хорошо одно: удалось забыть обо всём и всех. Позади остались и Оскар с его глупыми попытками убедить вернуться, и мёртвый кэналлиец со своими рассказами о том, что давно случилось и не имело уже значения.       Холодный сине-багряный свет позволял разглядеть каждую трещинку на чёрной поверхности. Скала была холодной, и Ричард уже вплотную прижимался к ней, чтобы остудить тело. Подобная наглость вызывала у глыбы ещё большее возмущение. Должно быть, многих раздражала его назойливость…       – Для меня большая честь предстать пред вами, ваше величество.       – Подойди ближе, Айрис Окделл. Присядь.       Ричард едва не сорвался вниз, услышав голоса сестры и королевы. Айрис готовилась стать фрейлиной. Он не должен удивляться. Айрис уже становилась фрейлиной, и всё с ней было хорошо. Он не должен переживать. Айрис погибла из-за него. Он не имеет права ни следить за сестрой, ни вмешиваться в её жизнь...       Рука потянулась вверх, чтобы ухватиться за очередной выступ и ощутила лишь пустоту. Ричард поднял глаза и понял, что добрался до вершины...       Последний рывок – и вот он уже лежит на гладкой холодной поверхности. Сердце заполошно стучало, рот жадно хватал воздух, из груди вырывались сухие хрипы. Очень саднили ладони – он всё-таки умудрился стереть их в кровь. Как и ступни... Оставалось надеяться, что Синеглазая вновь залечит той чудодейственной мазью. Только вот Ричард довольно долгое время уже не видел прекрасной черноволосой женщины.       – Я… Мы видим, что ты очень хорошо воспитана, да ещё и такая красавица. Мы очень рады, что дочь Эгмонта и сестра Ричарда стала нашей фрейлиной. Надеемся, ты сможешь обрести здесь сча... счастье.       – Благодарю, ваше величество.       Ричард вытащил камень из кармана. Тот гудел, благодаря скалу, что не сбросила Повелителя, но знакомые голоса исходили не от него...       – Мы рады также твоим спутницам. Госпожа Арамона, вы теперь являетесь не только дуэньей Айрис, но и нашей придворной дамой. А ваша дочь – фрейлиной. Как тебя зовут, дитя?       – Селина, ваше величество.       – Ты очень красива, Селина. И также прекрасно воспитана. Это заслуга твоей матушки?       – Вы правы, ваше величество. Матушка с детства следила за моим обучением. И бабушка...       – Твой отец служил Талигу и не мог много времени проводить с семьёй. Славно, что мать и бабушка заботились о тебе. Госпожа Арамона, у вас ведь есть ещё дети?       – Мой старший сын Герард стал порученцем маршала Савиньяка, ваше величество. Есть ещё младшие – Жуль, Амалия и... Они ещё совсем дети.       Ричард приподнялся и повернул голову в сторону, откуда исходили звуки. На ожившей картине королева сидела в кресле и печально улыбалась гостьям, сложив тонкие руки на животе. Она казалась бледнее обычного и очень уставшей. А платье было столь огромным, что женщину едва можно увидеть: пышная юбка, пышные рукава. Кто только додумался так обрядить королеву?       – "Она беременна", – сам себе кивнул Дикон. – "И скрывает это".       Напротив Катарины стояла госпожа Арамона. В прошлой жизни он видел эту женщину несколько раз и никогда не вглядывался, не пытался запомнить. Обычная уродина во вдовьем платье. В этот раз столь пренебрежительно отнестись к Луизе уже было невозможно. Вдова капитана Лаик помогла ему. Она помогала и в прошлом: когда утихомирила Айрис, когда предложила обработать раны. Пришлось умереть и заново прожить, чтобы заметить чужую доброту. И вовсе Луиза не являлась уродиной. Она совсем не красилась, очень скромно одевалась и не стремилась выделяться. Чем-то напоминала его матушку. И держалась с достоинством. Женщина вежливо улыбалась королеве и с некоторой прохладой глядела на неё. Чуть позади Луизы стояла Селина. Всё такая же красавица, хрупкая и бледная. Действительно похожа на Катарину…       На алом пуфике рядом с королевой сидела высокая красивая девушка. Ричард не сразу понял, кого видит…       – Айрис… – изумлённо выдохнул он.       Неужели эта молодая аристократка в роскошном багряно-золотом наряде в самом деле его нескладная сестрёнка? В прошлом Айри сильно похорошела от столичной жизни, но Дикон никогда бы её ни с кем не спутал. Эту же девушку он просто не мог узнать. Сложная причёска со множеством шпилек – Айрис ненавидела таким образом заплетать волосы и твердила, что от шпилек голова болит. Пышное тяжёлое платье – у сестры аж зубы сводило от одежды, которая мешала свободно бегать. Наряд сшит из очень дорогих тканей, украшен драгоценными камнями. Не нужно было долго гадать, чтобы понять, кто платил. Во рту появился привкус крови – Дикон сильно прикусил щёку.       – Айрис, – королева взяла руку сестры в свою ладошку, – как вам понравилась столица?       Айри никогда не избегала чужих касаний и с радостью бежала в чужие объятия, держала за руки младших сестёр, висла на Ричарде. Она была ласковым ребёнком, но если человек ей не нравился, то даже сам Создатель не заставил бы подойти близко – разве что только за тем, чтобы избить. И сейчас Дик отчётливо видел, что сестра едва не передёрнулась от прикосновения королевы. Серые глаза недобро сверкнули, но Айрис сдержалась. Даже бровью не повела.       – Я совсем немного успела увидеть, ваше величество, – вежливо ответила девушка. – Я была занята уроками и старалась проводить время с матушкой.       – Верно, – вздохнула королева. – Герцогиня Окделл болела. Вы, должно быть, были сильно встревожены, когда не обнаружили герцога Окделла. Он едва успел получить звание, как тут же отправился по поручению. А эти слухи…       Слухи? О каких таких слухах сейчас говорит Катарина? Она ведь не станет рассказывать о…       – Герцог Окделл – фигура популярная, – осторожно встряла Луиза. – Чего только не успели придумать горожане. Назвать молодого дворянина королём висельников ещё ничего, но говорить о его смерти…       Айрис чуть слышно вздохнула и удивлённо посмотрела на свою дуэнью. Ричард разделял чувства сестры. Его называли новым королём Отверженных? Ничего глупее и придумать нельзя. Нелепее только прозвать Святым Аланом.       – Порой люди говорят жестокие вещи, чтобы вызвать чужой интерес. – Голосок её величества слегка задрожал. – Они не понимают, что своей ложью могут причинить боль. Проделать нелёгкий путь и услышать, что твой сын погиб – я боюсь даже представить, что испытала ваша матушка, Айрис… Хорошо, что всё разрешилось благополучно. Вам хорошо живётся в доме герцога Алва?       – Герцог Алва очень добр к нам, – Айри улыбнулась уголками губ.       Дикон снова прикусил щёку. На сей раз намеренно. Он знал, в чьём доме обитают сестра и матушка, и понимал, на чьи деньги они живут. Не понимал лишь причины. С Айрис всё ясно: она ещё ребёнок, который, к тому же, не испытывал неприязни… Но матушка? Что же такого произошло, раз Мирабелла Окделл спокойно жила в особняке самого ненавистного человека, позволила дочери остаться в столице и носить столь дорогие наряды? И с чего бы ему́ заботиться об Окделлах? Что это за игры такие? И почему ему опять показывают, что происходит с живыми?       Ричард посмотрел по сторонам, пытаясь отыскать Синеглазую, но той здесь не было. Был кое-кто другой. Дикон знал, что встретит этого человека, и надеялся, что избежит.       Изображения святого Алана украшали многие дома Надора и окрестных земель, а легенды и баллады о герое знал каждый ребёнок. Ричард всегда представлял великого предка похожим на отца – каким его сам запомнил. Сейчас подозревал, что на многих витражах и впрямь был не Алан, а Эгмонт, ибо человек, сидевший прямо на земле и повернувшийся лицом к нему меньше всего походил на главу великого древнего рода, героя и уж тем более святого.       – "Это действительно он?" – промелькнула мысль, когда Дикон посмотрел в слишком знакомые серые глаза.       На него будто глядело собственное отражение. Только из будущего. Ричард редко задумывался, как будет выглядеть через десять или двадцать лет, но сейчас ясно понимал: вот именно так. Впалые щёки, короткая борода, усы. Плечи широкие, а вот худоба останется, похоже, навсегда. Крупные кисти рук в царапинах и мозолях. Усталый и пустой взгляд. Чуть нахмуренные брови. У человека, что равнодушно изучал его лицо, волосы были русые, спутавшиеся и отросшие почти до плеч. Волосы Ричарда тоже успели немного отрасти – ещё не до плеч, но были такими же растрёпанными. Он давно уже не видел собственного отражения, но сейчас хотел бы посмотреть и сравнить. На мужчине были только фрагменты доспеха, а на некогда белой рубахе расплывались пятна крови. Дикон вспомнил, как выглядел в день погромов, и понял, что горожане не так уж и ошибались...       – Разочарован? – Голос мёртвого предка тоже походил на его собственный. Только грубее.       Ричард и не знал, что ответить. Он совершенно не так представлял святого Алана. На изображениях был могучий рыцарь, красивый и печальный. Перед Диконом сидел измученный отощавший человек. Возможно, когда-то он и был красив, но теперь... А ещё у него кровавая полоса пересекает шею. Алану Окделлу отрубили голову.       – Легенды берут лишь имена и некоторые события, – спокойно сказал мужчина. – Остальное – выдумки, которые год от года всё дальше от правды. Я даже рад, что умер и узнал, что из меня слепили, только здесь...       Полоса тонкая и ровная. Голову отсекли одним быстрым ударом. Раз – и темнота. Ричард тоже умер быстро. Почему Алан выглядит столь жалко, в отличие от тех же Рамиро и Оскара? Как после смерти выглядел Дикон? На Феншо остались следы от пуль. Рамиро погиб от удара кинжалом, и на его кольчуге блестела кровь…       – У тебя голова отпадает? – Он сам не понял, что брякнул.       В серых глазах мелькнуло удивление.       – Ты проделал такой сложный путь, прошёл сквозь Её барьер, чтобы спросить об этом?       – Нет... – тихо пробормотал Дик.       Смехотворно: он стоит перед легендарной личностью и спрашивает про голову. Кажется, его собственная совсем пуста.       – Нет, – усмехнулся Алан, – голова у меня не отпадает. Но след остался. Я выгляжу точно так же, как в день смерти, но тело будто живое.       – Рамиро выглядит лучше тебя.       Пожалуй, Синеглазая была права, когда лишала способности говорить. Что за бред он несёт?       – Какой именно? – Алан не разозлился. – Старший или младший?       – Тот, кого ты убил.       Предок устало прикрыл глаза.       – Он всё ещё у подножия?       – Да.       – Никак не успокоится...       – Он хочет поговорить с тобой. Называет другом, – зачем-то поделился Ричард.       – Она рассказывала, – кивнул Алан. – Со мной многие хотели поговорить – но зачем?       Дикон пожал плечами. Он не знал и не мог объяснить этого предку.       – На эту скалу сложно подняться. А барьер никого не пропускает. Славное место для того, кто хочет остаться в тишине… – Святой Алан вздохнул и вновь посмотрел на него. – Но ты нарушил моё уединение. Я так и думал, что ты придёшь. Не знаю, о чём ты хочешь говорить, но давай сперва посмотрим. Иди сюда, Ричард.       Мужчина махнул рукой и указал на место рядом с собой. Дик медленно подошёл и сел. А на живой картине Катарина спросила, умеет ли Айрис играть на музыкальных инструментах.       

2

      – Я немного играю на лютне, – ответила Айрис, радуясь, что голос звучит достаточно ровно, чтобы её не посчитали испуганной, и достаточно вежливо и тихо, чтобы не приняли за грубиянку.       Госпожа Мерседес очень хороший учитель и славная старушка. Айри обязана поблагодарить её сегодня же. Осталось только сбежать из этого дворца. Девушка уже не помнила, как они здесь оказались. Вот она поднялась со стула, Кончита и Мэри поправили платье, разгладив складки, Сэль восхищённо вздохнула, а Луиза одобрительно кивнула. Айрис в последний раз взглянула в зеркало и отметила, как ярко блестят подаренные Диконом подвески... И вот она уже во дворце. От страха сердце билось быстро-быстро, перехватывало дыхание, в глазах темнело, руки и ноги были ледяными. Ещё хуже, чем ночью и утром. Селина что-то едва слышно говорила ей на ухо о красоте дворца, но Айри не видела ничего. И не думала ни о чём. Их встретил какой-то офицер в чёрно-белом, проводил до дверей приёмной её величества. Двери раскрылись. Айрис совсем не чувствовала ног, но сделала реверанс, как учила Мерседес, что-то пролепетала. Кажется, всё правильно... В себя девушка пришла только, когда села на пуфик и почувствовала, как кто-то взял её руку.       Королева печально и нежно ей улыбалась, голубые глаза доброжелательно сияли. Но Айрис вдруг ощутила неприязнь. И это чувство возрастало с каждым сказанным приторным голоском словом.       О Катарине Ариго девушка знала совсем немного: та вышла замуж, повинуясь долгу, стала любовницей Первого маршала из-за того же самого долга, считалась чистой и благородной Талигойской Розой. Эти факты никогда не могли ужиться в голове Айрис Окделл, а потому она просто не думала о королеве. Матушка отзывалась о её величестве с уважением, но порой Айри замечала, как она поджимает губы. Словно думает о чём-то мерзком, но знает, что не может озвучить мысли вслух.       Когда начались уроки госпожи Мерседес, Айрис тихо ругала королеву последними словами, заранее посчитав женщину чванливой, напыщенной и скучной куклой, которую лишь платья да манеры заботят. Но то несерьёзно, не со зла. Девушке было досадно от собственной неуклюжести. Айрис понимала, что Катарина Ариго должна быть восхитительной. Особенно, если её связь с Рокэ Алвой реальна. А Ричард в самом первом своём письме поведал, что её величество очень добра.       Её величество действительно казалась доброй. А ещё нежной, хрупкой, беззащитной и ранимой. В двадцать шесть лет. Будучи матерью троих детей. Внутри зародилось странное подозрение, что её пытаются обмануть. Только кто и зачем?       Айрис, как могла, держала лицо, украдкой поглядывая на Луизу. Дуэнья так же украдкой слегка улыбалась ей. Значит, вела себя юная герцогиня верно. А вот Катарине Ариго манер не хватает! Что бы сказала госпожа Мерседес, узнай, как кто-то хватает малознакомого человека за руку, не спросив разрешения? Или королевам всё можно? Айрис полагала, что как раз королевы должны пример своим поведением подавать.       В приёмной стоял слишком сладкий аромат цветов и были закрыты окна и двери, из-за чего кружилась голова. Айри поняла, что очень голодна, и молилась про себя, чтобы в животе не заурчало. Она ведь завтракала! Завтракала же? Она хоть что-нибудь ела? И здесь было слишком много людей. Разодетые в цветастые платья женщины, молодые и не очень, беззвучно перешёптывались…       Королева обращалась то к ней, то к Селине, то к Луизе, а потом заговорила о Диконе. Сперва Айрис обрадовалась, но услышав о каких-то нелепых слухах, вспомнив разговоры о пропаже и гибели брата, о том, как мама кричала и задыхалась, ощутила самую настоящую ненависть. Какое право эта женщина имеет вот так вздыхать? Это не её брат несколько раз едва не погиб, а затем уехал Леворукий знает куда, не сказав семье. Королева не знала Дика, не была близким человеком и другом для Окделлов, так с чего подобные притворства? Вспомнились те дни, когда стало известно о гибели отца. Чужие слёзы, чужие стенания – а детям Эгмонта Окделла плакать не позволяли! И матушка тоже не плакала. И соболезнований с сочувствиями не принимала, потому что они были лживы и отвратительны. Может, Катарина и при матушке так вздыхала? И тем самым испортила настроение ей.       Потом еще и про герцога Алва спросила. Зачем? На что это она намекает? Айрис посмотрела в лицо её величества и вдруг поняла, что женщина не так уж и красива. У Сэль тоже светлые волосы и голубые глаза, но подруга куда красивее этой блёклой дамы. Неужели Рокэ Алва мог полюбить такую женщину? Неприязнь смешалась с досадой. Духота приёмной лишь усугубляла дурное настроение. И корсет болезненно сдавливал рёбра.       А Катарина никак не могла отстать от неё! То хвалила наряд и манеры, то спрашивала, какие цветы любит девушка, и нравится ли ей дворец. Закатные твари, да Айрис сейчас ничего не нравится! Она ненавидит этот дворец, этот корсет и все цветы, кроме ирисов. И музыку она тоже сейчас ненавидит.       – Лютня – чудесный инструмент, – с улыбкой кивнула королева, так и продолжая держать руку Айри в плену. – Верный друг менестрелей. Лютня – это душа Талигой... душа Талига. Поющая, страдающая, любящая душа. Я так давно не слушала лютню... Айрис, милая, ты не сыграешь что-нибудь?       – "Как, если вы не выпускаете меня?" – мысленно возмутилась девушка и сказала: – Если вашему величеству будет угодно.       Одна из пёстрых дам притащила лютню и впихнула её Айрис. Катарина, наконец-то, отпустила руку. Девушка села чуть удобнее и пробежалась пальцами по струнам.       Сердце отчего-то заколотилось тревожнее. Она окинула взглядом комнату и поняла, что на неё смотрит множество чужих глаз. От страха Айри перестала дышать. Пальцы медленно наигрывали простенькую мелодию, а в ушах стучало. Ей казалось, что все эти фрейлины, окружившие королеву и уставившиеся на девицу Окделл, смеются над ней, считают дикаркой с далёкого севера, которой не место во дворце. Подлые смешки так и звучали в голове. От вспыхнувшей ярости вздохнуть было совсем невозможно. Катарина просто издевалась над ней! Заставила играть в этом жутком платье, чтобы все видели, насколько нелепа сестра Ричарда Окделла! И герцог Алва тоже издевался. Никто на самом деле не собирался приглашать её во дворец. Они специально обсуждали Дикона, чтобы потом посмеяться над его родными. Матушку таким не проймёшь, а вот у Айри с выдержкой плохо. Ну нет! Она докажет всем... Сердце колотилось всё сильнее и сильнее. Голубые глаза королевы смотрели с печалью и теплотой. Она улыбалась той музыке, что наигрывала Айрис. А что она наигрывала? Колыбельная, которую пела Анна? Баллада о святом Алане? Старая крестьянская песенка?       – "Что я играю? Что со мной? Где я?" – не понимала Айри.       Неожиданно двери распахнулись. Катарина вскочила со своего кресла и присела в реверансе. Фрейлины последовали примеру своей королевы. Айрис и не поняла, куда делась лютня и как она сама склонилась.       – Ваше величество, – из-за стука в ушах она едва различила весёлый мужской голос, – я узнал, что сегодня в вашей свите появились ещё три дамы, одна из которых является сестрой нашего героя.       – Верно, ваше величество! – пропела Катарина. – Позвольте представить вам герцогиню Айрис Окделл. Подними голову, дитя.       – Прелестное создание... Надеюсь, вы не будете сильно скучать по дому?..       – Для меня большая честь находиться подле её величества, – пересохшими губами пробормотала девушка, даже не видя лицо того, с кем говорит. Это король? Или кто-то другой?       – Сударыня, сегодня столь чудесная погода. Не желаете ли прогуляться по саду?       – С радостью, ваше величество! Могут ли герцогиня Айрис и госпожа Арамона с дочерью составить нам компанию?       – Я буду рад столь приятному обществу. Идёмте.       В глазах рябило от яркого света. Удушающий запах цветов вызывал тошноту. Корсет продолжал сдавливать. Ещё немного и ужасная вещь просто переломит рёбра. Нужно сделать хоть один вздох.       – Айрис… – Из ниоткуда прозвучал голос.       Она не слышала этого голоса уже два года, но узнала бы, даже если бы не слышала лет десять.       – Дикон? – изумлённо прошептала девушка, начав искать среди безликой цветастой толпы брата.       И нашла! Он стоял среди остальных, но как будто отдельно. Как будто очень далеко. Дикон смотрел на неё и был чем-то встревожен. А на его одежде виднелись пятна крови…       – Айрис, что с вами? Айрис! Герцогиня Окделл!       Девушка моргнула. Брат вдруг исчез. Айри краем сознания поняла, что Дика здесь быть не может. Ей показалось. Ей, кажется, стало дурно…       Кто-то подхватил её за плечо и куда-то повёл. Кто-то подпихнул под нос нечто очень вонючее, от чего девушка стала кашлять и задыхаться.       – Лекаря! Срочно!       Один вдох. Ей бы только один вдох сделать!       – Уберите эту пакость! У неё надорская болезнь! – проорал смутно знакомый голос. – Нужно избавиться от корсета!       – "Да! Снимите этот корсет! Он убивает меня!" – подумала Айрис, проваливаясь в темноту.       

3

      В приёмной её величества началась суматоха. Луиза Арамона, успевшая быстро обхватить побелевшую падающую Айрис за плечи, усадила сестру на диван. Одна из фрейлин достала какой-то пузырёк, смочила платок и поднесла к носу девушки, отчего та ещё сильнее побелела и начала задыхаться. Гвардеец, стоявший за спиной короля вдруг кинулся к Айрис, отпихнул фрейлину.       – Уберите эту пакость! – гаркнул гвардеец голосом Эстебана. – У неё надорская болезнь!       Ричард почувствовал, как всё внутри замирает. Неужели у Айри приступ?       Маркиз Сабве внимательно посмотрел на обмякшую девушку и вдруг достал нож.       – Нужно избавиться от корсета, – заявил Эстебан.       Луиза принялась быстро ослаблять шнуровку тяжёлого платья, сорвала пояс, затем выхватила у Колиньяра нож и мелкими движениями разрезала корсет, отбросила его прочь. Селина с ужасом вглядывалась в лицо бездыханной Айри. Катарина побледнела настолько, что будто сама сейчас свалится в обморок. Фердинанд стоял с застывшей улыбкой, а взгляд его был растерян. Фрейлины суетились вокруг, не способные сделать хоть что-то. Наконец, прибежал лекарь. Картинка стала рассеиваться.       – Стой! – закричал Ричард. – Я должен увидеть, что с Айри!       – Тогда тебе следует скорее покинуть это место, – спокойно ответил Алан. – Задавай свои вопросы и возвращайся к семье.       Дикон вскочил на ноги и с бешенством глянул на предка:       – Какие вопросы?! Верни сейчас же мою сестру!       Мертвец недовольно нахмурился:       – Угомонись. И не смей впредь говорить со мной таким тоном. Мои сыновья даже будучи совсем детьми подобного себе не позволяли. Что за нравы у этого поколения?..       Разрубленный Змей! Ричард был готов броситься на именитого предка и заколоть шпагой! Неужели тот, кого вот уже четыреста лет зовут святым, на деле являлся редкостной сволочью? Показать его сестру, потерявшую сознание, бледную и не дышавшую, а потом всё оборвать – да разве могут так поступать люди?       – Покажи Айрис! – заорал Дик, обращаясь уже к Синеглазой. – Прошу, покажи мою сестру!       Ничего. Картина перед ним не ожила.       – Не надрывайся, – тихо сказал мертвец. – Она отдала это место мне и давно уже не приходит сюда. Не знаю даже, слышит ли Она...       Ричард судорожно выдохнул и достал свой камень.       – "Позволь мне услышать сестру", – попросил он. – "Пожалуйста, дай мне её услышать!"       Камень нагревался в его руке, гудел, доносил какие-то едва различимые голоса... Множество людей что-то обсуждали, но сестры Дик так и не услышал.       Он тяжело вздохнул. Убрал камень обратно. Сел на землю и закрыл лицо руками. Что произошло с Айри? Она спокойно играла на лютне. Дикон узнал незамысловатую надорскую песенку, которую часто пели крестьяне, собирая урожай. Потом пришёл король. Катарина представила супругу юную герцогиню. Фердинанд улыбнулся его сестре. Айрис сделала реверанс – на удивление, изящный – и вежливо поприветствовала его величество. Король и королева собирались выйти в сад. Айри неожиданно застыла и уставилась в пустоту – а затем начала терять сознание. Она так резко и страшно побелела, стала очень быстро и тихо падать. Хорошо, Луиза, в отличие от остальных, не растерялась и поймала девушку, а Колиньяр догадался снять корсет. У Айри начался приступ? Сестрёнка страдала от надорской болезни и плохо переносила холода, но в столице куда теплее. И там должно быть лето сейчас... Всё дело в туго затянутом корсете? Или... могли ли её отравить? Дикон снова достал камень, надеясь всё-таки услышать голос сестры... Ничего. Нужно спуститься вниз и попросить Оскара посмотреть на сестру. Или докричаться-таки до Синеглазой.       Алан, продолжавший сидеть на своём месте всё это время, чуть слышно вздохнул:       – Ну хорошо, смотри.       И вновь перед ними ожила картина. В приёмной королевы людей стало куда меньше. Видимо, Катарина разогнала своих фрейлин, позволив остаться только Луизе и Селине. Эстебан также ушёл. А вот Фердинанд остался, продолжая растерянно глядеть в сторону Айрис и толстого старого лекаря. Сердце с облегчением забилось, когда Дикон увидел, что сестра пришла в сознание.       – С герцогиней Окделл всё хорошо теперь, – объявил врач. – Ей стало душно, а корсет мешал дышать. Не стоит так сильно утягивать. Вы ведь страдаете от надорской болезни?       Айрис молча кивнула, придерживая спадавшее с плеч платье.       – У вас и так тонкая талия, герцогиня, – добродушно улыбнулся толстяк. – Вам вовсе незачем мучить себя корсетами.       – Видишь? – поинтересовался Алан. – С твоей сестрой всё хорошо. Теперь мы можем говорить? Не люблю оттягивать.       – О чём говорить? – рассеянно спросил Ричард, не отрывая глаз от исчезающей Айри. В самый последний миг он заметил, что на чёрном банте, украшавшем её наряд, были закреплены две подвески. Те самые, что сделал господин Бартолемью. Внутри приятно кольнуло.       – Тебе лучше знать. Это ведь ты ко мне пришёл.       – Я не к тебе пришёл, – Дик посмотрел в лицо мертвеца. – И не за тем, чтобы говорить.       – Зачем же тогда?       – За огнём.       В серых глазах появился вопрос. Его предок о чём-то задумался. Ну и пусть себе думает.       Рамиро сказал, что чувствует пламя, а Оскар подтвердил, но Дик о себе сказать такого не мог. Придётся искать. Вершина горы была ровной и плоской, а ещё казалась бесконечной. Куда ни посмотри – всюду гладкий чёрный камень, освящённый багряно-синей луной. Лишь один жалкий куст торчал, ничего более. А на кусте тёмные ягоды… Ричард внимательно смотрел по сторонам, пытаясь понять, куда пойти в первую очередь. Слева, если очень долго вглядываться, можно заметить лиловые искорки. Это и есть тот огонь? В любом случае, с других сторон ничего не видно, так что сперва он пойдёт туда.       – Зачем тебе огонь? – спросил Алан. – Ты и сам источаешь свет, тебе не нужно пламя.       Дикон едва не закатил глаза. Да не видит он никакого света!       – Я хочу развести костёр, – пояснил он.       – Костёр? – удивился мертвец. – А зачем? Тебе разве холодно?       – Чтобы прыгать через него, – раздражённо ответил Ричард.       И с чего только всех волнует, что и зачем он делает?       Святой Алан уставился на него. Прищурил глаза.       – Ну что? – Раздражение усилилось.       Никогда бы Дикон не подумал, что терпеть великого предка ему будет даже сложнее, чем предателя, погубившего Талигойю.       – Я целый Круг наблюдаю за своими потомками. – Алан медленно провёл пальцами по кровавой полосе на шее. – Кто-то вызывал гордость, например, мой старший сын Ричард. Кто-то разочаровывал. И только ты – последний в роду – вызываешь недоумение. Ну что за болван? Ты пришёл в Лабиринт, чтобы через костёр попрыгать?       – Я не собираюсь оправдываться перед тем, кто лишился головы лишь потому, что не стал разбираться в ситуации! – Никогда бы Дикон не подумал, что станет столь грубо разговаривать с героем легенд.       Но мужчина, представший перед ним не вызывал трепета или восхищения. Последний рыцарь, погибший вместе с эпохой – так сказал Рамиро? Талигойя исчезла четыреста лет назад, а до того медленно загнивала. Какая эпоха, такой и рыцарь.       – А ты считаешь себя самым умным? – Алан наклонил голову набок. – А сам разве разбирался? Думаешь, один раз не повёлся на ложь тех, кто нынче смеет звать себя Людьми Чести, так теперь всё знаешь?       Стало стыдно. Ричард не смел подобного говорить. Алан Окделл до последнего сражался за Великую Талигойю, был верен своему сюзерену, отдал жизнь за Честь. Не его вина, что сюзерен не доверил ему правды. За что бился и кому верен был Ричард Окделл? За Талигойю? Он ничего не знал о настоящей Талигойе, а родился и жил в Талиге – и единственный раз воевал именно за Талиг. За возрождение Гальтары? То была мечта Альдо, а не его. За своего короля? Альдо даже не был истинным королём, а то, что творил Дикон сражением не назовёшь. Сражался Робер, но не он. За любовь? Свою любовь Ричард убил. За честь и за справедливость? Просто смешно. У него не было настоящих идеалов – только желание быть кому-то нужным и получить свой кусок славы.       – Прости… – прошептал Дикон.       Алан хмыкнул:       – Не извиняйся за правду. Я действительно поступил опрометчиво. Не стал слушать, ударил кинжалом. А ведь Рамиро пытался сказать...       – Почему ты продолжаешь сидеть здесь? – Ричарду вдруг стало интересно. – Почему не спустишься?       – А зачем мне спускаться? Мои сыновья и Женевьев ушли далеко и отыскали покой. С ними Шарло и второй супруг Женевьев. Стоит ли отягощать их?       Ричард мог понять своего предка. И от этого стало очень тоскливо.       – Я сижу здесь и наблюдаю за вами, – поделился Алан. – За каждым Окделлом. Хочу разобраться, стоила ли Честь всего этого. Я мог тогда смириться с поражением и преклонить колено перед Олларом. Но выбрал смерть. Думал, не смогу в глаза Ричарда смотреть, если предам короля. И из-за меня мой сын лишился того, что было его по праву, был вынужден выживать и пробиваться сам... Он справился, сумел сделать куда больше моего, не имея практически ничего. Но всё же...       – Ты не знал правды! Никто не сказал тебе, что...       – Пустое! – поморщился Алан. – Расскажи лучше, почему сам здесь оказался? Ты живой. Ты совсем молодой ещё, но успел стать героем. И ты нужен живым. И вот уже почти два месяца слоняешься среди мертвецов и изначальных тварей. Я думал, ты ко мне пришёл, чтобы узнать о клятве или о старых обычаях, но это не так. Зачем ты здесь? И не говори больше про огонь, не зли меня.       Ричард опустил глаза и грустно усмехнулся:       – Ты ведь наблюдал. Должен всё знать.       Оскар не знал о прошлой его жизни. Святой Алан тоже не знает? Те события стёрлись? Остались лишь в воспоминаниях?       – Наблюдал. За тобой особенно внимательно. Ты очень странный: свет отбрасываешь, двоишься. Сначала ничего особенного, а вот перед Фабиановым днём вдруг увидел, как ты мёртвый лежишь. – Дикон дёрнулся и изумлённо посмотрел на мужчину. – Всего на одно мгновение. А потом снова живой, но вокруг тебя свет, а видения двоятся…       – Я был убит, – пояснил Ричард. – А потом меня вернули назад. Похоже, в день святого Фабиана.       Алан задумчиво смотрел ему в глаза.       – Из-за меня рухнул Надор, – при очередном повторении в дрожь уже не бросало, – и все погибли…       Предок спокойно кивнул:       – Я видел всё, что ты показывал своему другу. – Сердце пропустило удар. Значит, Алан знает… – Не могу сказать, что был доволен увиденным – ты много ошибок совершил, – но то была другая жизнь. Надор стоит. А ты снова жив... На Изломе странные вещи творятся... Ты последний из Повелителей Скал. Без тебя Кэртиана обречена...       Правда ли это? Именно поэтому Синеглазая вернула его?       – Ты погиб и вернулся... – совсем тихо пробормотал Алан. – И тебя столько раз пытались убить. Мне стоило бы поблагодарить потомка Рамиро за то, что он вытаскивал тебя.       – "Лучше спроси, зачем", – мрачно подумал Дикон.       Всё дело в том, что он – Повелитель Скал? Может, из-за этого обстоятельства его и держали рядом?       – Ты должен быть среди живых, – твёрдо заявил Алан. – Здесь тебе не место. Видимо, из-за того, что ты уже умирал, Лабиринт тянет назад, но ты должен сопротивляться.       – Не хочу.       – Не хочешь? – Серые глаза сверкнули.       – Я не могу...       – Так не хочешь или не можешь?! – В спокойном прежде голосе прозвучала злость.       Дикон вздохнул:       – Мне нельзя возвращаться. Я не имею на это права. Ты же видел, что я натворил…       – В прошлом, – перебил мертвец. – В другой жизни.       Те же самые слова, которые говорил Оскар…       – А разве это что-то меняет?       Алан резко втянул воздух:       – Меняет! Тебе дали вторую жизнь, чтобы ты смог искупить содеянное!..       То, что он сделал, невозможно искупить…       – Я об этом не просил, – сухо ответил Ричард.       Надоело. Будто не хватает Оскара с его нотациями. Он не просил о прощении, искуплении и втором шансе! Его вернули, не спросив. И он не желал возвращаться туда, где его презирают! Зачем он вообще сидит здесь? Он пришёл за огнём...       Дикон размял шею, поднялся на ноги, отряхнулся.       – Ты куда?       Ричард подошёл к единственному кусту и сорвал ягоду, закинул в рот. Безвкусная, как и в прошлый раз…       – Я пришёл не за тем, чтобы беседовать с давно умершим предком. Я пойду искать огонь.       Мёртвый рыцарь окинул его угрюмым взглядом, а затем уставшее лицо вдруг перекосилось.       – Трус! – заорал Алан, вскакивая на ноги. – Слабак! Ты не можешь быть Окделлом! Прячешься от мира, прячешься от жизни из-за страха! Какой же ты трус!       Оказалось, что и рост у них одинаков… Хоть здесь легенды не лгали. А гнев делал облик Алана Окделла более внушительным. Серые глаза смотрели на него с презрением. Дикону показалось, что это сам он и глядит на себя.        Стало немного смешно. Он ждал таких слов и такого взгляда от своего друга, а получил от предка. Алан говорил правду и мог бы много чего добавить. Да только Ричард про себя уже всё знал. И слушать мертвеца не было интересно.       – Да, – лишь кивнул он. – Прощай.       Дикон развернулся, но не успел и двух шагов сделать, как сильная рука схватила за предплечье и отшвырнула назад. Он с глухим стуком упал на землю и рассадил колено.       – Я не закончил. Ты сейчас же вернёшься к живым!       – Не вернусь, – процедил Ричард, вставая на ноги.       – Ничтожество, – прохрипел Алан, сверкая глазами. – Натворил делов и сбежал? Развлекаешься, пока мать и сёстры себе места не находят? Прячешься от человека, который только и делал, что с тебя пылинки сдувал? Жалкий подлый трус!       – Замолчи! – крикнул Дикон. – Заткнись! Ты ничего не знаешь о...       – Мне и не нужно знать! И без того вижу, какое ничтожество в моём роду появилось.       От охватившей ярости застучало в ушах. Сердце заколотилось так, что почти был слышен грохот в груди. Рука сама собой вытащила шпагу из ножен.       – А какое в таком случае ничтожество ты, если четыреста лет прячешься от того, кого сам же и убил? – вкрадчиво спросил Ричард. – Не хочешь даже поговорить. Не желаешь знать правды. Говоришь, что это уже не имеет значения? Судя по всему, правда вам и не была когда-то важна. А потом твои дети потеряли всё. А потом мой отец поднял восстание, потому что ты не успел узнать правды и рассказать семье. А потом я дал клятву, не зная, кто настоящий Ракан, и Надор был разрушен. Так какое же тогда ничтожество ты сам, а, Святой Алан?       Сначала он услышал звон пощёчины, и только потом ощутил обжигающую боль и вкус крови. Едва снова не упал. Рука у его предка была тяжёлой...       – Считай это вызовом, – мертвец презрительно скривил губы.       Ричард втянул воздух и выпрямился.       – К вашим услугам, – кивнул он, отсалютовав клинком.       – Вышивать с любовником своим будешь, – оскалился Алан. – Твоя иголка сломается от первого же удара меча. Спустись, попроси Рамиро одолжить свой клинок, раз вы так хорошо поладили.       Закатные твари, как же трясло от злости! Взять бы да и броситься на мерзавца, разбить его рожу камнем. Как было с тем уродцем в Лоре. От гнева даже моргнуть не удавалось.       – Хорошо, – тихо сказал Дикон, бросив шпагу перед собой. – Я вернусь. Будут ли ещё какие условия?       – Дерёмся до того, пока кто-то первым не лишится оружия. Когда я одержу верх, ты покинешь Лабиринт.       Ричард вскинул подбородок:       – Когда я одержу верх, ты покинешь эту гору и выслушаешь всё, что хочет сказать Рамиро Алва. А я добуду огонь и буду дальше веселиться со своим другом и местными красавицами.       

4

      – Я уже начинаю всерьёз задумываться о том, чтобы перебраться в Надор и стать семейным врачом Окделлов, – усмехнулся господин Карментис. – Знаете, герцогиня Айрис, я даже не удивился, когда рей Суавес приехал за мной...       Лекарь говорил шутливо-недовольным тоном, смотрел без досады, но Айри слышала лишь упрёк.       Как только королевский врач убедился, что девушка дышит ровно и может ходить, Луиза и Селина её сразу же увели по настоянию Катарины. Её величество погладила Айрис по голове, пожелала хорошо отдохнуть и попрощалась. Герцогиня Окделл пробыла фрейлиной королевы чуть меньше четырёх часов...       Они приехали в особняк, и Айрис сразу же направилась в свою комнату, не желая ни говорить, ни смотреть кому-либо в глаза. Кончита и Мэри о чём-то спрашивали, кричали в след. Девушка не реагировала. Больше месяца ушло на то, чтобы она перестала походить на дикарку. Герцог Алва потратил неимоверные деньги, чтобы сестрица Ричарда Окделла не опозорилась. А что в результате?       – Выпейте, пожалуйста, – Карментис протянул бокал с настойкой, пахнущей какими-то ягодами. – Это поможет хорошо выспаться.       Девушка покорно взяла бокал и выпила. Она бы сейчас и от яда не отказалась, но это всего-навсего лекарство с лёгким кисло-сладким привкусом.       – Не будет ли последствий? – спросила Луиза. – Может ли быть спровоцирована болезнь из-за корсета?       Госпожа Арамона вместе с лекарем решительно вошли в её комнату спустя полчаса, не считаясь с желанием Айрис остаться одной. Следом робко проникла Селина, севшая в углу. Надо бы привыкнуть запирать двери, да какой уже толк? Завтра же её отправят в Надор, а там все слуги знают, что если дверь слегка не приоткрыта, то заходить нельзя.       – Герцогине стало плохо не из-за болезни, – покачал головой старик. – Вы говорили, что в приёмной её величества было много цветов и довольно душно?       – Да, – подтвердила Луиза, – окна и двери были заперты. Но ничего не предвещало: герцогиня Айрис спокойно беседовала с её величеством, играла на лютне. А потом ей резко подурнело. Стала очень бледной, едва дышала...       – Не вспомните, что за цветы были? – уточнил лекарь.       – Лилии, розы, ландыши, орхидеи… – перечисляла госпожа Арамона. – Ещё сирень.       – Госпожа, – старик посмотрел на Айрис, – у вас случайно нет аллергии на что-то из этого?       Девушка покачала головой. Она не любила других цветов, кроме ирисов, а потому никогда не просила слуг нарвать букет и поставить в комнате. Зато Дейдри любила и лилии, и розы. Такие цветы были редкостью, но Эйвон порой приносил. И дядя делал подарки сразу всем... Айрис никогда не становилось плохо.       – Это радует, иначе было бы куда хуже, – нахмурился Карментис. – Причиной обморока стали духота и обилие цветов с насыщенным ароматом. В таких условиях многим стало бы трудно дышать. Да ещё и корсет... Всё это по отдельности может вызвать дурноту, а уж вместе… Да и вы могли переволноваться. Хорошо, что корсет вовремя сняли.       Да, на глазах короля, королевы и толпы придворных герцогиню Окделл раздели, а корсет изрезали. Какой стыд! Луиза умудрилась зашнуровать платье, повязать пояс, но Айри ощущала себя голой, когда шла коридорами дворца к выходу. Но хуже всего то, что свидетелем позора стал Эстебан Колиньяр! Селина рассказала, как мерзавец подбежал к бездыханной Айрис и достал нож. Хорошо, госпожа Арамона забрала его и сама сняла корсет. Но подлец видел...       – Будет лучше, если вы вовсе откажитесь от корсета, – добавил лекарь.       Корсет больше и не понадобится. После сегодняшнего Айрис не сможет и порога дворца перешагнуть. Она подвела всех...       – Отдыхайте, герцогиня, – улыбнулся господин Карментис на прощание.       Стоило старику выйти, как Селина осторожно подошла к кровати и села на освободившийся стул.       – Айрис, – подруга неуверенно коснулась её руки, – ты такая бледная... Ты точно себя лучше чувствуешь?       Она чувствовала себя просто ужасно! Столько стараний пошло прахом. Она обещала доказать всем, что может быть лучше, а доказала лишь то, что и дня не способна прожить, не опозорившись!       – Мне так стыдно… – прошептала Айрис.       – Почему? – Сэль изумлённо распахнула глаза. – Из-за чего тебе стыдно?       Её компаньонка была девушкой доброй и чистой. Селина искренне переживала, не понимая, в насколько дурном свете предстала герцогиня Окделл.       – Такой позор...       – Айрис, – госпожа Арамона присела на край кровати, – что вы называете позором?       Девушка вздохнула и посмотрела на дуэнью.       – Я потеряла сознание…       Луиза удручённо покачала головой и мягко улыбнулась.       – Но это не ваша вина. Подобное может случиться с каждым. Вы бы считали позором, если бы я или Селина вдруг упали в обморок?       – Конечно, нет! – возмутилась Айри.       Она понимала, к чему ведёт Луиза. Не сам обморок страшен, а то, что именно Айрис Окделл стало плохо. В первый же день во дворце. В тот момент, когда пришёл король. За ней наблюдали, оценивали. И вдруг такое...       – Ты всем очень понравилась, – Селина чуть сжала руку. – Я это точно видела. Королева была так внимательна к тебе, и король был доволен...       – Ты ошибаешься.       – Нет, – возразила Луиза, – вы прекрасно себя показали сегодня. Вы были милы и вежливы, достойно отвечали на все расспросы. Ещё и на лютне сыграли. Не сомневаюсь, её величество очарована.       При упоминании королевы в глазах дуэньи что-то промелькнуло. Да и голос стал прохладнее.       – Вам нужно поесть и отдохнуть. Её величество сказала, что собирается завтра посетить аббатство, так что нам нужно прибыть раньше, чем сегодня.       Айрис вздрогнула:       – Завтра? Завтра мы снова пойдём во дворец?       – Разумеется, – госпожа Арамона слегка удивилась вопросу. – Вы и Селина фрейлины, я – придворная дама. Мы должны сопровождать королеву...       – Меня не отошлют? – с надеждой уточнила девушка.       Луиза рассмеялась:       – Из-за обморока? Ну вы и напридумать себе успели... Кто же станет отсылать из-за подобного?       Айрис выдохнула. С плеч будто тяжёлый груз упал. Ей будто снова сняли стягивающий рёбра корсет... Её не прогонят. Она ещё может доказать, что способна показать себя...       – Вы сегодня поразили всех не только красотой, но и воспитанием, – улыбнулась госпожа Арамона и вдруг подмигнула: – А потерять сознание порой бывает даже полезно. Многие дамы каких только ухищрений не совершают, чтобы вовремя побледнеть...       В чём-то Луиза права. Айрис читала в книгах и видела вживую девушек, что оступались, болезненно вздыхали, закатывали глаза и падали – лишь бы привлечь внимание. Ей такое было чуждо. Даже влюбившись в первый раз, девушка ни разу и не подумала через слабость очаровать красавца. Притворство отвратительно. И сегодня она не притворялась, но именно так и могут подумать. Но это неважно. Главное, Айрис не прогнали.       – А что… – вспомнила девушка. – Что теперь делать с Колиньяром? Он всё видел...       – Маркиз Сабве сообразил, что нужно снять корсет, – кивнула госпожа Арамона, чуть нахмурившись. – Уверяю, он и пальцем вас не тронул. И ничего не видел.       – Всё делала маменька, – добавила Селина. – Маркиз только сказал. А потом её величество приказала всем уйти, и господин Колиньяр вышел самым первым.       – Но мне придётся его благодарить, – скривилась Айрис.       И это отвратительно! Подонок изводил её брата, но теперь нужно писать письмо с выражением признательности или – того хуже – благодарить лично. Колиньяр явно не сдержит ухмылки и припомнит, как Айри на него напала.       – Как ваша опекунша я отправлю письмо в особняк герцога Колиньяра. – Госпожа Арамона была лучшей женщиной на свете, достойной того, чтобы ей целовали руки каждый день! – Я попрошу принести ужин. Селина...       – Можно Сэль останется? – попросила Айрис. – Мы могли бы поужинать вдвоём.       – Мама, можно? – с надеждой спросила подруга.       – Хорошо, – Луиза улыбнулась и вышла из комнаты.       Айри откинулась на подушки. Столько переживаний сегодня выпало... А завтра снова идти во дворец. Она больше ни за что не наденет кошкин корсет! А ещё обязательно нормально поест – вдруг плохо стало из-за голода, а не из-за духоты? И нужно меньше волноваться... На прикроватном столике лежали две подвески. Айрис не стала их убирать в шкатулку, когда пришла в спальню, вместо этого лежала в кровати и рассматривала переливающиеся камни. Она хотела плакать, но слёзы всё не шли. А бриллианты сияли и словно утешали.       Девушка снова взяла подвески и улыбнулась. Ричард не умел утешать, но приходил, когда сестра была расстроена, приносил что-то вкусное и книги. Они читали вместе, и настроение улучшалось. Смотря на камушки, Айрис чувствовала, что брат рядом... Она видела его сегодня… То, разумеется, был болезненный бред, но всё же… Завтра Айри тоже наденет подвески.       – Очень красивые, – восхитилась Сэль. – И очень тебе подходят, хоть Окделлы и не носят бриллиантов.       – Их мне Дикон подарил, – поделилась Айри. – Сначала Бьянко, потом подвески. И младшим прислал. А матушке браслет...       Как она могла только подумать, что брат забыл о них? Как могла злиться? Дик старался, чтобы вернуть доброе имя Окделлам, много работал, а она...       – Герцог Окделл очень хороший человек, – тихонько сказала Селина. – Он спас жизнь маменьке, когда случились погромы. А потом помог Герарду. Я рассказала, что мой брат мечтает о военной карьере, и герцог сразу же помог...       Это Айрис знала – Луиза рассказала при знакомстве. Матушка промолчала, но по глазам было видно, как гордится сыном. Айри тоже гордилась братом и хотела обязательно сказать ему об этом.       – Надеюсь, Дикон скоро вернётся, – вздохнула девушка.