R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      – Я, Рамиро, герцог Алва, клянусь служить Эрнани Ракану, королю Талигойи, наследнику Золотой Империи и Золотой Анаксии, – со скучающим видом произносил слова клятвы смуглый черноглазый кэналлиец. Властителей Кэналлоа признали правопреемниками Великого Дома Борраска, но отказывались доверять. Каждый новый герцог Алва должен был приносить клятву верности талигойскому королю. И свидетелями тому были холодные стены и воющие сквозняки. – Я отдаю свой меч, свою жизнь, свою честь и свою кровь в руки своего короля. Я клянусь защищать его жизнь, хранить его тайны, исполнять его волю. Да буду я проклят, а имя моё подвергнуто позору, если я предам своего короля…       Рамиро Алва любил свою жену, любил свою жизнь и не любил Талигойю – чужую и давно издохшую. Но он оставался верен короне, что бы другие не утверждали. На чужие слова он лишь смеялся в ответ. Придд действительно смешон, а ещё глуп и жалок. Эрнани Ракан – просто жалок. Не король, а посмешище. Эпинэ – этот ещё неплох, да только другом "полкуровки" точно не станет. Дорак, Ариго, Карлион – об этих и сказать-то нечего. Все Люди Чести одинаково безнадёжны. Все они либо слишком глупы, либо слишком наивны, либо слишком трусливы, либо слишком держатся за собственные блага и власть чтобы признать правду: Оллар победит. А если даже и удастся подавить и прогнать Бездомного Короля, Талигойе не жить.       Алан Окделл отличался на фоне остальных, и Рамиро не знал, хорошо это или плохо. Окделл всё понимал. Окделл не цеплялся за своё положение. Окделл не верил в победу, но биться продолжал. Потому что верил в клятвы, которые давал. Потому что верил в Честь. Искренне верил. У Окделла жена-красавица, сынишки подрастают. Окделла уважают и любят. Казалось, сдастся Окделл – сдастся и Талигойя.       Окделл не сдастся. Но Талигойя падёт.       Рамиро не мог понять, почему Алан продолжает сражаться за мёртвую страну и ничтожного короля, и очень хотел разобраться. Наверное, чтобы понять, а зачем бьётся он сам…       Они сражались бок о бок, пили вместе вино, беседовали о самом разном. Судьба королевства, предназначение Повелителей, Октавия, Ричард – они думали об одном и том же, но друг друга не понимали.       Рамиро очень хотел понять Алана и полагал, что тот тоже желает понять его.       Окделл был точно таким же Человеком Чести, как и остальные. Таким же, да не таким. Не смотрел он на Алву свысока, не считал зазорным воевать, пить и говорить с "полукровкой".       Так уж вышло, что у Рамиро не было друзей. Он чувствовал себя свободно только со своими кэналлийцами, но для тех герцог Алва – соберано. Правитель, а не друг.       Так уж вышло, что Алана Окделла Рамиро Алва считал первым и единственным другом. Вышло, к слову, просто: Алва однажды сказал – да, теперь Окделл мой друг.       Рамиро предаст доверие единственного друга. Рамиро будет убит единственным другом.       Октавию считали худородной трактирной девкой, а она, подобно всем верным жёнам Великих Домов, последовала за супругом в осаждённую Кабитэлу, чтобы разделить его участь. Только она не обычаями и Честью руководствовалась, а любовью.       Октавия каждый день молилась и выглядывала возлюбленного в окошке.       Октавия не знала, но чувствовала: Рамиро она потеряет.       Октавия не помнила родителей, но видела их во снах. Мама и папа со слезами на глазах говорили, что дочь обречена терять всех, кого любит, пока у неё своё дитя не появится. Оставалось лишь надеяться, что ребёнок родится до того, как Рамиро покинет её навсегда.       В конце Круга Молний в Кэртиану вновь пришёл потерявший имя и память воин. Хрупкая девушка с ярко-синими глазами смотрела в окошко и не видела его.       Она о чём-то волновалась, а он отчего-то виновато отвернулся. Эти глаза напоминали ему о том, что безымянный странник когда-то потерял. Невинный и беззащитный облик незнакомой девочки будоражил нечто, отчего живший в бесконечной череде схваток воин испытывал ужас и непонятное ему самому раскаяние.       Она ждала, когда любимый супруг сможет прийти. Она ждала ребёнка…       Такая молодая, такая несчастная. Страж Заката, защищавший на Рубеже всё Ожерелье, помочь ей ничем не мог.       Октавия вот-вот станет вдовой и королевой.       Кабитэла вот-вот станет Олларией.       Никто уже не верил в то, что марагонского ублюдка можно победить. Оллар собрал войско, которое, в отличие от талигойских рыцарей, было сильным и сплочённым. Оллар в три раза больше заплатил наёмникам, которые явились сражаться за Талигойю. Оллар давал хлеб голодающим горожанам, которых осаждённая столица не была способна прокормить. Оллар предлагал будущее, а Талигойя существовала прошлым…       – Я для вас чужак, полукровка, но я знаю, что талигойский король в Гальтаре обретает особую силу.       Рамиро не любил Талигойю и никогда не хотел быть её частью. Ворону не стать белой ласточкой, но на беду всех герцогов Алва, носители фамилия Борраска закончились. Рамиро не желал принимать наследие Повелителей Ветра, но ему пришлось собирать знания по крупицам. Чем больше он узнавал, тем сильнее жалел о том, что правители сластолюбивого, шумного и свободного Кэналлоа отдали себя во власть надменной, жестокой и слабой Талигоий. Однако он сумел и найти возможный путь к победе!       Кэналлиец не знал, что тот путь уже закрыт. Эрнани Ракан, воспряв было духом, слишком быстро вспомнил о том, что ничего сделать не сможет.       – Мой государь, – Эктор Придд, презрительно и оскорблённо кривя губы, говорил медленно и решительно, – ваша болезнь не позволяет вам мыслить трезво. Вы слишком полагаетесь на полукровку…       – Герцог Алва неоднократно вытаскивал вас из лужи, маршал, – резко перебил Эрнани. – Вы ненавидите его за то, что он куда удачливее, сильнее и умнее вас, как ненавидите и Алана Окделла за то, что он гораздо смелее, честнее и получил уважение, любовь и доверие, которых вам не добиться никогда. Это знают все. Вы боитесь, Придд, боитесь марагонца, боитесь Алву, боитесь Окделла, ведь кто-то из них способен лишить вас вашего места. Я знаю, чего вы хотите. Вы – предатель, маршал Придд.       Эктор бешено втянул воздух.       – Я верно служу Талигойе! Я положил свою жизнь и не жалел сил, чтобы занять своё место! Оно моё по праву! Я защищал вас, королеву, государство. Я защищал Честь, которая связывает все Великие Дома, на которых держится Талигойя. А Раканы впустили чужака, который не имел права на наследие Дома Ветров.       – Имел и имеет, – тихо и твёрдо произнёс король.       – Альбин Борраска предал отца и отрёкся от своего рода! Дом Ветра исчез, и нам следовало отпустить его, а не втаптывать в грязь его память, делая правопреемниками поганых кэналлийцев. Не я предатель, а вы, Раканы! Но я исправлю ошибки – ваши и ваших предков. Я не позволю продолжаться этому позору. Отдайте правление мне и тихо царствуйте во дворце, пока я либо спасу Талигойю, либо позволю всем нам умереть с Честью.       Эрнани устало прикрыл глаза.       – Вы глупец, Эктор. Вам не победить Оллара. За вами не последуют другие. Регента избирают на Полном Совете. И вы знаете, что Люди Чести выберут Алана.       Но только Алан поступит так же, как Эктор. Герцог Окделл не глуп и не тщеславен, не жаждет власти. Но биться Алан станет до конца. Сначала он последует безумному плану Алвы, а когда поймёт, что успеха в том деле не достичь, примет последний бой. Окделл выберет смерть, а не поражение…       – Вы назовёте моё имя, – оскалился Придд. – Меня поддержат и другие, но ваше слово станет решающим.       – Я люблю Алана и верю ему. Почему вы думаете, что я выберу вас?       – Потому что иначе все узнают правду о вашем наследнике. Мне безразлично, что сделают со мной. Я готов и к казни. Но готовы ли вы к тому, что принц станет бастардом, королева шлюхой, а вы – рогоносцем? Даже смерть лучше позора.       – Я искренне презираю вас, Эктор Придд.       Эрнани чувствовал, что умирает – как умирает и его страна. У него никогда не было достаточно сил, а теперь не хватало даже воли, чтобы плюнуть в лицо дряни, нацепившей маршальскую перевязь. Он хотел бы напомнить всем, кто здесь является королём. Назло судьбе прорваться в Гальтару, сделать регентом Окделла. Но что это изменит?       Эрнани был болен телом и слаб духом, но не являлся дураком. Он с самого начала знал, что Эркюль не его сын. Он с самого начала знал, что Бланш состоит в связи с Эктором. Он с самого начала знал и то, что Талигойя обречена. Но у того, что придёт на её место, надежда на будущее ещё есть. Возможно, у Раканов тоже есть шанс.       Молодую беременную герцогиню Алва король видел пару раз от силы и никогда с ней не говорил. Эрнани часто читал записи великого предка, в честь которого был назван. Синие глаза Октавии наводили на определённые мысли…        Одинокий шёл по знакомым улицам и понимал, что когда вернётся в следующий раз, изменится многое.       Он пришёл к Повелителю Скал. Хотел рассказать, что совесть стоит выше чести и закона. Алан либо не услышал, либо не понял, либо понял неправильно.       Эрнани Ракан любил Алана Окделла, слушал Эктора Придда, а говорить решил с Рамиро Алвой. Кэналлиец – единственный, кто не сможет пойти против слова короля. Раканы не верили последним, в ком текла кровь Повелителей Ветра, но именно Алве Эрнани мог доверить последнюю свою волю.       – Герцог Алва, – он смотрел в насмешливое лицо кэналлийца, который и не догадывался, что должен будет свершить, – Талигойя проиграла. Марагонец получит свой трон и чем раньше, тем лучше для всех.       – Вы сдадите город и подпишите отречение? – Рамиро был настолько поражён, что не скрывал этого.       Он ведь предложил план, который мог бы переломить ход! Да, безумный и отчаянный, но разве не стоит хотя бы попытаться?       – Не я сдам город, – улыбнулся слабый король. – Это сделаете вы.       – Почему я? – Голос Рамиро звучал хрипло.       – Потому что никто другой не согласится. – Король прав. Никто не согласится стать предателем.       Маршал Придд предавал короля и Талигойю каждый день, но никогда не позволит вписать своё имя в книгах, как имя предателя. Даже если иное погубит всю страну.       Эпинэ из последних сил верит в победу, а ещё он всегда поддерживает Окделла.       Окделл в победу не верит, именем и шкурой не особо дорожит, но будет биться до конца, пока король не прикажет обратного.       – Вы должны говорить о таком не со мной – по крайней мере, не только со мной. – Алва внимательно посмотрел в глаза короля. – Герцог Окделл…       – Герцог Окделл – последний рыцарь эпохи, которая уже мертва, – вздохнул король. – Я бы доверил свою жизнь ему, я бы поставил регентом его – его, а не Эктора Придда, – если бы был способен биться дальше. Но я не способен.       – Почему вы не хотите попробовать вызвать силу?..       – Потому что я не могу этого, – признался Эрнани. – Даже если мы и обладаем какой-то силой, мне она не подвластна. Тайна Зверя погибла вместе с Эридани Самопожертвователем. Он не передал знания Эрнани Святому, своему последнему брату. Мы, талигойские короли, лишь считаемся потомками богов, но на деле не отличаемся от простых людей. Неудивительно, что в конце концов кто-то усомнился и решил сместить нас. Мы даже слишком долго умудрялись лгать… У меня нет сил, нет воли и даже нет наследника.       – Что? Принц Эркюль…       – Эркюль – сын, которого я люблю. Но он не мой сын и не принц. Не Ракан. Он – Придд. – Король жалобно усмехнулся. – Муж из меня столь же плохой, как и король... Я не хочу сейчас говорить об измене Бланш и иных своих бедах... Я болен – очень болен. Герцог Алва, я умираю... Я умру вместе с Талигойей, а вы откроете врата и впустите марагонца. Вы позволите ему править и убьёте, если он вздумает не править, а грабить... Что касается отречения, я его уже подписал. Оно у Шарля Эпинэ. Будет предъявлено в случае необходимости. Впрочем, победителю не нужно отречение проигравшего.       Впервые в жизни Рамиро не мог подобрать слов. Король устроил заговор против себя самого! Голова даже шла кругом…       – Эпинэ всё знает?       – Не всё, – покачал головой Эрнани. – Только то, что должен знать. Пока что…       – А Окделл? – Разумеется, Окделлу никто не скажет…       – Герцог Окделл не будет знать ничего, – отрезал король. – Он намерен биться до конца и готов расстаться с жизнью – особенно, если жёнам и детям позволят уйти. Знаете, почему я отдал голос Эктору, а не Алану, которого люблю как брата и сына? Я вовсе не боюсь Придда. Я уже ничего не боюсь. Но Алан равно, как и Эктор, примет решение сражаться! Только за ним пойдут, даже не думая сомневаться и принимать победу марагонца... Алан никогда не согласится с моим решением, а, значит, и не узнает, пока поздно не станет.       Рамиро хотел возразить. Алан – не идиот. Алан подчинится воле короля. Подчинится скорее, чем…       – Я отказываюсь, – поднял голову кэналлиец. – Я дал клятву защищать страну – и буду её защищать до последней капли крови.       – Вы дали ещё и клятву служить королю, герцог Алва. Вы ведь знаете, что цена за нарушение кровной клятвы высока. Вы клялись исполнять волю короля. – Эрнани тяжело вздохнул и поморщился от боли, которую вздох вызвал. – И король приказывает вам открыть врата, сдать Кабитэлу и убить короля.       – Что? – От неожиданности Рамиро вытаращил глаза.       – Я умираю. Медленно и мучительно. Я вижу, как погибает то, что осталось от моего королевства. То, что осталось от Золотой Империи, от Золотой Анаксии. Я хочу умереть последним королём Талигойи, а не сдавшимся немощным слабаком. И я отдаю вам столь подлый приказ.       – Подлый, – согласился Рамиро.       Стать предателем в глазах остальных, сдать столицу – либо позволить сгинуть Кэналлоа. И не только Кэналлоа, но и тем землям, которыми когда-либо владели Борраска. Покрыть позором весь свой род – либо обречь его на гибель…       – Мне жаль, что я так поступаю с вами. – Глаза Эрнани заблестели. – Вместе с отречением я оставил ещё и завещание. Его можете прочесть вы или ваши потомки. Не скажу, что прочитанное принесёт вам счастье, но оно поможет очистить ваше имя.       – Окделл убьёт меня прежде, чем я успею добраться до вашего завещания, – грустно хмыкнул Рамиро. – Мне бы успеть Октавию обезопасить – мало ли, что решат сделать с женой предателя?       – С вашей супругой и вашим ещё не рождённым наследником всё будет хорошо, – твёрдо прозвучал голос короля. – Это я вам обещаю. С неё не упадёт ни один волос. Алан же... Он уйдёт в Агарис вместе с Бланш и Эркюлем. Эпинэ однажды расскажет ему. Если вы когда-нибудь встретитесь, Алан Окделл будет знать правду. Вы лишь слуга короны и не могли не подчиниться моему приказу.       – Да будет так, – тихо ответил Рамиро.       Врата открыты, Завоеватель вошёл в столицу. Эрнани убит. Первый маршал Талигойи Эктор Придд тоже убит – по приказу короля.       Алан Окделл провёл Бланш и Эркюля по дороге королев, но дальше идти не стал. Он вернулся, чтобы убить предателя. Эпинэ не успел рассказать. Алва не успел объяснить – кинжал оказался быстрее слова.       Рамиро Алва любил свою жену, любил свою жизнь и не любил Талигойю. Во имя Талигойи он пожертвовал и женой, и жизнью.       Он умер в один день со своим единственным другом. Солдаты Франциска Оллара схватили герцога Окделла и по приказу короля Талига отрубили ему голову. Два друга хранили верность государю и стране до самого конца. Один друг стал Предателем, второй – святым.       Октавия родила сына с ярко-синими глазами и потеряла возлюбленного. Мама и папа были правы: она теряла всех, кого любила. Перед тем, как провалиться в беспамятство, женщина подумала, что если бы новорождённый сын только забрал её проклятие чуть раньше, любимый супруг остался бы жив… Как же отвратительно это проклятие!       Октавия вышла замуж во второй раз и стала королевой. Она питала тёплые чувства к Франциску, но навсегда сохранила в сердце Рамиро. Воля к жизни оставалась у неё только благодаря сыну. Она хотела бы стать хорошей матерью, хорошей женой и хорошей королевой. Получилось только первое.       Октавия не была способна стать опорой королю нового государства, ответить на его любовь, подарить наследника. Первые роды оказались слишком тяжёлыми, а известие о смерти Рамиро настолько потрясло и подорвало здоровье молодой женщины, что вторые роды пережить бы она не смогла. Франциск не собирался ею рисковать. Покорная молчаливая служанка родила ему наследника. Франциск и сам был бастардом, но сумел стать королём. Не так важно, кто родил…       Октавия любила ребёнка, которому подарила жизнь другая женщина, не меньше, чем собственного сына. Она даже радовалась, что хотя бы в одном из её детей не течёт проклятая кровь…       Рамиро-младший узнал, каково быть сыном предателя и пасынком короля, захватившего страну.       Сын Алана Окделла Ричард узнал, какого лишиться всего и стать изгоем за то, что отец сохранил Честь и доброе имя.       Окделлы ещё долго не смогут вернуть Надор и титул, а когда вернут, не будут рады.       Алва до последнего своего потомка не отмоются от клейма предательского дома.       Франциск Оллар на руинах Талигойи построил Талиг – сильный, воинственный. Он отбросил эсператизм и поставил государство против остального мира. Он похоронил всё, на чём держалась старая знать, и разделил государство изнутри. Ненависть, неприятие, непонимание и незнание отныне жили бок о бок с людьми.       Раттоны ещё не вылезали из укрытий – кровь Четырёх оставалась в Кэртиане, и они боялись. Они ждали своего часа. Ждали, когда однажды рухнет одна из стен, державших столь хрупкий мир…       Эпинэ в один из дней достал отречение и завещание Эрнани. И пригласил сына Рамиро и сына Алана. Они узнали, что отец одного не был предателем, а отец другого не являлся святым. Они узнали, что отцы однажды бросили их ради долга. Они узнали, что Эрнани Ракан оставил трон Франциску Оллару, но в случае его ненадёжности или преждевременной смерти, трон переходил к Рамиро Алве и его детям. Рамиро-младший забрал завещание. Ричард Горик и Шарль Эпинэ дали клятву молчать.       Сын Франциска Октавий был мальчиком добрым, умным и болезненным. И он слабо подходил на роль короля. Пасынок Франциска Рамиро был умным, сильным и решительным. Такому наследнику король Талига отдал бы трон с большей охотой. Когда Октавий заболел, король подписал указ, согласно которому в случае пресечения рода Олларов, трон переходил герцогам Алва.       Рамиро молился, чтобы брат скорее поправился.       Рамиро дал клятву стать слугой короля.       Когда умерла Октавия, Рамиро положил в гроб матери завещание.       Он не знал, что спустя Круг гробницу откроют, а завещание прочтёт мальчишка из Дома Скал, давший клятву служить Раканам. Давший клятву служить последнему потомку королевы Бланш…       Прошёл Круг. В доме Алва родился мальчик с ярко-синими глазами. Он не был первым сыном, но останется единственным и последним.       – Я бы оказал тебе услугу, если бы убил в колыбели. – Алваро Алва безжалостно и холодно смотрел в наивные и чистые глаза десятилетнего сына.       Соберано Кэналлоа и Первый маршал Талига испытывал ужас от того, что говорил правду. Первый ребёнок, второй, третий… Его дети, следуя друг за другом, передавали проклятие отца, отбирая всё больше сил и жизни у матери. Когда родился Рокэ, лекарь прямо объявил, что герцогиня следующих родов не переживёт. Малыш-Росио оказался вынужден нести проклятие в себе. А остальные были обречены на смерть…       Рокэ с детства слышал странные голоса и видел лиловоглазых чудищ во сне. Тени с горячей кровью шептали, что он потеряет всех. Мальчик не знал, с кем поделиться своими страхами.       В последний раз, когда он смог увидеть и поговорить с отцом, тот рассказал о проклятии и признался, что всегда любил сына, хоть и боялся. Рокэ не поверил ни единому слову Алваро.       В двадцать шесть лет Рокэ Алва стал для всех грозным и опасным противником, которого невозможно одолеть честным способом. Он был врагом и для Людей Чести, и для новой знати. Друг отца использовал его как фигуру в своей игре, потому что хотел сохранить Талиг сильным.       В двадцать шесть лет Рокэ Алва случайно увидел светловолосую хрупкую девушку и не смог не влюбиться в неё. Он едва не был убит, потому что возлюбленная оказалась приманкой тех, кто желал вернуть Раканов на трон и не мог победить Кэналлийского Ворона иначе.       Одинокий случайно именно в то время захотел вновь увидеть Кэртиану. Одинокий случайно заметил молодого воина с чёрными волосами и знакомыми ярко-синими глазами. Одинокий не смог не вмешаться и не спасти.       Рокэ изучал старые записи и легенды и всё никак не желал принять правду. Однако проклятие оставалось в его крови. Что бы Рокэ Алва не делал, для мира он оставался мерзавцем и чудовищем. Его прозвали Отродьем Леворукого. Люди не видели ни одного его доброго дела. Ни одна его победа не приносила ничего, кроме новых приказов и новых войн. Те, кто становился дорог, либо предавали, либо умирали…       В доме Окделлов родился мальчик с характерными для его рода русыми волосами и серыми глазами. Он был первым и единственным сыном. В двенадцать он стал герцогом Надора, услышал голос Скал и узнал, каково быть сыном героя и мятежника.       Подавив восстание Эгмонта Окделла, Рокэ Алва стал Первым маршалом Талига и принёс клятву Фердинанду Оллару. И тем самым связал себя кровью и ложью.       – Герцог Алва, – Фердинанд говорил тихо, почти умолял, – я прошу вас исполнить эту просьбу. Я слаб и не могу защитить Катарину, но ваша связь в глазах других…       Рокэ хотел рассмеяться в голос и послать короля ко всем закатным тварям. Изображать любовника королевы? Спасибо, но никто не поверит, что у Первого маршала настолько отвратительный вкус!.. Режущая боль в руке и в сердце, вызывающий мигрень гул напомнили ему, что отказаться не получится.       Полыхая от ненависти – к Фердинанду, к Катарине или к самому себе? – он согласился. Старые сказки вовсе не сказки. Почему Рокэ не понял этого раньше – до того, как принёс клятву?       В тридцать пять Рокэ Алва пришёл на площадь Святого Фабиана и стал единственным, кто назвал имя Ричарда Окделла. Сына, убитого им же мятежника.       В семнадцать Ричард Окделл дал клятву тому, кто убил его отца, тому, кого однажды должен будет убить он сам. Именно так ему говорили мать, дядя, друзья семьи.       – Я, Ричард из дома Окделлов, благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва – мой бой, его честь – моя честь, его жизнь – моя жизнь…       Он сказал, и его услышали. Кровь, проступавшая в травмированной руке, подкрепила слово. Древняя невинная кровь забрала проклятие…       Ричард смотрел и молчал. Он уже не думал, что в Олларах нет крови Октавии, нет крови Раканов. Его не волновало, что Ричард Горик знал правду о предательстве Рамиро, но не рассказал потомкам. Он не задавался вопросом, почему Одинокий продолжал приходить в Кэртиану и вмешиваться в дела смертных, но ни разу не попытался предотвратить хаос или хотя бы отыскать спрятавшихся раттонов и избавиться от них. Он ничего не почувствовал, когда увидел стоявших на линии Рокэ и Эгмонта, когда увидел, как шпага пронзает сердце отца. В голове лишь звучали слова "бой герцога Алва – мой бой, его честь – моя честь, его жизнь – моя жизнь…."        Все унары, чьи имена были названы, приносили такую клятву. Кто-то искренне, кто-то чисто формально. Ричард знал, что лжёт, когда клялся. Он не видел для себя иного выхода. Он не хотел возвращаться в Надор униженным и отвергнутым. Он не знал, что Рокэ просто пошутил. Он ухватился за ветку, которая надломилась…       Юный Повелитель Скал принял участь последнего потомка проклятого рода. Он был обречён проигрывать до тех пор, пока очередное поражение не принесёт смерть. От него отрекутся те, кто когда-то называл его другом. Ему будут лгать все, кому он верил. Что бы не делал Ричард Окделл, он становился в глазах других ничтожеством, дураком, мерзавцем. Его прозовут Свиньёй в вороньих перьях.       Ричард слепо доверял Августу Штанцлеру, кансилльеру государства и дриксенскому шпиону. Старый друг семьи использовал юного герцога точно так же, как и всех других.       Ричард не мог не влюбиться в Катарину Оллар, королеву и внебрачную дочь Августа Штанцлера. И также слепо верил каждому её слову. Катарина делала всё, чтобы сохранить своё положение, свою жизнь и жизни своих детей.       Ричард пытался быть хорошим сыном и братом, но с каждым днём всё больше сомневался в правильности решений своей семьи. Увидев эти сомнения, Мирабелла Окделл отреклась от сына. Позже от брата отречётся Айрис Окделл – за то, что от сомнений он избавится.       Сошедший с ума конь, напавшие разбойники, семеро, желающие дуэли, затаившийся стрелок – смерть преследовала свою новую добычу.       Мир не прощал Рокэ Алве ни одной слабости. Мир не простит Ричарду Окделлу ни единой ошибки.       А мир медленно умирал на Изломе. Войны начинались и не заканчивались, короли ждали свержения, люди всё сильнее ненавидели друга друга и пытались разорвать. Раттоны плотоядно ухмылялись и ждали. Совсем скоро они покинут свои укрытия…       Перстень с ядом – ещё одна слабость, ещё одна ошибка. Событие, запустившее целую череду слабостей и ошибок.       Рокэ Алва покинул Талиг, чтобы принести ещё одну победу. Талиг захватят, короля пленят. Король прикажет маршалу сдаться, и тот не сможет не подчиниться. Король выступит против маршала на суде, и тот не сможет возразить. Король будет убит.       Ричард Окделл покинул Талиг и направился в Агарис и Сакаци, чтобы найти хоть какое-то место в жизни. Он встретит своего короля и принесёт клятву, о которой никто не просил и которую он нарушит, не нарушая.       Талиг захвачен и разрушен, но на его пепелище уже не отстроят что-то новое. Надор ждала погибель.       Убить! Уничтожить! Он сказал – и его услышали. Он дал клятву – и он её нарушил!       Лиловоглазая тень, преисполненная ярости и ненависти, рвалась наружу, раздирая внутренности своего носителя. Скалы не наказывали предателя, значит, это сделает она.       – Нет… – отхаркивая кровь, Рокэ безуспешно пытался остановить тварь. – Он не нарушал! Он не знал…       Умрут все или один. Носитель не позволял разорвать предателя, значит... Тень без раздумий неслась к Надору. Камни вопили от гнева, боли и непонимания, рассыпаясь на осколки…       Великий замок на горе за несколько ударов сердца обратился в могилу… Тень окинула бездумным взглядом каменную яму, закрыла лиловые глаза. Медленно поплыла обратно. Гнев и жажда крови оставили её…       Ричард Окделл потерял всех, кого когда-то любил, и стал последним в роду. В глазах других именно он был причиной всех случившихся бедствий. Глупец, предатель, свинья, убийца! Именно из-за него погибает мир! Он виновен! Виновен! Виновен!.. С его смертью все катастрофы закончатся. С его смертью прервётся род Повелителей Скал…       Единственный выстрел оказался последним. Рокэ, загнавший до смерти не одну лошадь, не успел…       Скалы завопили в один голос от ненависти. Этот мир… Они держали этот мир, берегли от напастей, хранили, как завещал их Повелитель. А этот мир убил Повелителя… Так пусть всё рухнет, как рухнул Надор!       Раттоны подняли головы и вдохнули чудесный аромат смерти одного из Четырёх. Вот и обрушилась первая стена… Теперь ничто не сможет их остановить.       Чуждое взглянуло на обреченную Кэртиану и спокойно объявило, что совсем скоро придёт и поглотит её. А затем поглотит всё остальное.       Одинокий бродил по миру, который когда-то забыл. Случилось то, чего он боялся: ненависть, неприятие и непонимание окончательно отравили души живых. Грань, что скрывала мир от внешнего врага, слабела, скверна просачивалась сквозь неё. Кэртиану придётся уничтожить, чтобы зараза не распространилась, и уничтожать Кэртиану придётся именно ему.       Синеглазая со скорбью смотрела на то, как мир встречает свою смерть. Она родилась здесь, видела, как Кэртиана необратимо меняется. Она пыталась сохранить то, что осталось от Её дома. Она устала надеяться, что этот мир можно спасти…       Четверо оставили своих детей хранить мир, который они когда-то спасли, захватили, отстроили заново. Четверо не знали, что их дети не будут жить в мире и согласии, как когда-то жили они сами. Четверо оставили своим детям слишком непосильную ношу….       

2

      – Рокэ, знаете, что меня больше всего смущает в вашей затее? – вполголоса поинтересовался Марсель.       – То, что форма бордонских матросов плохо на вас сидит? – предположил Алва.       Одежда и в самом деле не очень хорошо подходила ни виконту Валме, ни капитану Джильди – один сильно исхудал в дороге, второму оказалась великовата по росту. Впрочем, Рокэ всё равно был готов назначить полковниками в своей армии четырёх адуанов, которые быстро и без лишних вопросов достали необходимое. А то, что украденная одежда не особенно красила трёх самонадеянных лазутчиков, не страшно.       – Нет, что вы, – Марсель покачал головой. – И меня даже не волнует, откуда вы раздобыли форму вражеской матросни. А вот почему из нас троих остаюсь стеречь лодку именно я – волнует, и даже очень.       – Виконт, неужели вам тоже приглянулась одна из красоток, которую вы хотите уберечь? – Алва иронично поднял бровь. – Вы должны были сказать раньше – в нашей лодке места может не хватить.       Валме нервно рассмеялся и поправил платок на голове.       – Меня не тянет спасать дамочек. Даже не знаю, зачем за вами увязался. Но раз уж увязался, то не могу не заметить, что внешность у меня самая неприметная.       В словах Марселя был резон: молодого Джильди "пантеры" могли видеть во время прошлых сражений, да и Алву по характерным чертам распознать несложно. Загвоздка состояла в том, что только Луиджи знал, как выглядит прекрасная незнакомка, а кроме лица у них ничего и не было; Рокэ же являлся единственным, кто мог привлечь незаменимого и крайне полезного в таком деле помощника. И о втором знать кому-либо не следовало.       – Вы недооцениваете себя, Валме. Ваше появление на борту может вызвать ажиотаж среди дам. Вдруг они ещё удумают забрать вас в плен или, что гораздо опаснее, женить на себе?       – Действительно, опасно. – Марсель снова рассмеялся. – Пожалуй, лучше всё-таки сторожить лодку.       – Мы приближаемся, – подал голос молчавший до этого Луиджи.       Валме нервно оглядывался по сторонам и всю дорогу то шутил, то задавал вопросы. Джильди, напротив, предпочитал грести молча, при этом вздыхая и кусая губы. Из них троих абсолютное спокойствие сохранял лишь Рокэ, из-за чего остальные могли ошибочно предположить, что у маршала есть какой-то план. Само собой, плана не было – если таковым не считать проникновение на вражескую галеру под видом вражеских матросов. Алве приходилось уже совершать нечто подобное, однако тогда стоял вопрос государственного значения, а сейчас он собирается выкрасть ничего не подозревающую девушку, нечаянно ставшую объектом мечтаний фельпского капитана.       Глупость сию Рокэ оправдывал тем, что даже если их поймают, победе нового флота ничто помешать не сможет: плоские галеры начинены взрывчаткой, пауканы пойманы и будут выпущены, а Вейзель на этот раз знает куда больше. И ещё тем, что неизвестная девица в прошлом погибла, а девиц – к тому же красивых – нужно беречь.       Очередное безумство Кэналлийского Ворона в случае успеха обещало стать захватывающей историей, которой он бы с удовольствием поделился за несколькими бутылками "Чёрной крови". У камина. И чтобы Ричард сидел напротив. Ему бы понравилось. Раньше понравилось бы...       На их удачу, "Морская пантера" стояла в некотором отдалении от остальных галер. Дамы под командованием Зои Гастаки, по всей видимости, вызывали недоумение и отторжение не только у фельпских моряков, но и у самих бордонов. Либо сама дожиха не терпела соседства мужчин-офицеров.       Охрана на галере оставляла желать лучшего. На помосте стояла одна-единственная недовольная жизнью девушка – не та, кого они искали, к сожалению. Пышные формы и густая чёрная коса, а также сверкавшие дерзостью глаза навевали воспоминания о неловких телодвижениях и собственном конфузе. Рокэ виновато усмехнулся. Бедная девушка и понятия не имела, что Первый маршал Талига, держа её в объятиях, видел совсем другого человека – и лишь неимоверным усилием воли не придушил любовницу, не стал остервенело вбиваться в неё, не принялся умолять о любви… Как зовут эту "пантерку"? Латтона? Клеменция? Клелия? На празднике Андии пленённых дам было много, но он умудрился нарваться на весьма скандальную девственницу, которая обещала, что Алва никогда не забудет её.       Сейчас эта самонадеянная особа даже не пыталась делать вид, что следит за порядком – в подзорную трубу, и то, не смотрела. И матросов на палубе не было – ветер доносил их смех из трюма. Пьют, да капитана своего обсуждают. Остальные офицеры, судя по всему, по каютам разошлись и десятый сон видят. Просто замечательно! С такой дисциплиной нет ничего удивительного, что они едва собственное судно не перевернули, когда пауканов увидели. И тем бездарнее теперь выглядели в глазах Рокэ фельпцы, умудрившиеся потерять свои корабли в схватке с "Морской пантерой"...       Лодка, едва заметно покачнувшись, замерла у борта галеры. Алва достал крюки и верёвки, проверил, хорошо ли закреплены на ремнях кинжалы и, прикрыв глаза, обратился с просьбой к стихии. Когда Ричард сбежал, Рокэ, опрокидывая очередной бокал, размышлял, как же ему это удалось: особняк охранялся не хуже дворца, а уж его людям о порядке напоминать не нужно. Однако же Дикон умудрился прошмыгнуть мимо всех, оставшись незамеченным. Ночь тогда выдалась тихой – слишком тихой. Ни единого звука. Сила Повелителей загадочна и непредсказуема. Могли ли камни подсказать верный путь и оглушить всех, кто имел возможность помешать уйти? И сможет ли так же помочь Ворону ветер?       – Марсель, – Рокэ говорил едва слышно, слова практически растворялись в шуме моря, – ждите нас полчаса. Не вернёмся – уходите. Услышите выстрел – уходите.       Валме кивнул, а по глазам было видно, что ждать он будет ровно до тех пор, пока горе-лазутчики не вернутся. Ну или проберётся на борт сам – он и запасной крюк захватил, который спрятал в своей сумке, рассчитывая, что маршал не подглядывал за его сборами.       Алва спрятал пистолет и, бросив Луиджи холщовый мешок, кивком велел следовать за ним.       Вонзив крюк между досками, Рокэ подтянулся и зацепился сапогом за вырезанную на борту морду хищной кошки.       Продвигаясь наверх, он не забыл заглянуть в окошки двух кают – одна была пуста, а во второй крупная женщина с кривым носом расчёсывала редкие чёрные волосы. Вряд ли эта та самая красавица, но на всякий случай Алва вопросительно глянул на следовавшего за ним капитана.       Луиджи робко заглянул в чужую каюту и решительно покачал головой. Хорошо, хоть морщиться не стал – некрасиво по отношению к даме.       Порыв ветра ударился о стенки галеры, ворвался в приоткрытые окошки. Почти все девицы спали бравым матросским сном. Кое-кто только готовился ко сну. А из одной каюты доносились голоса:       – Мой капитан, сегодня такая тихая ночь. – Девушка. Очень молодая – младше Ричарда. Голос звонкий и нежный, немного застенчивый.       – Тихая, – практически пробасила дама, которой могло быть около сорока. Капитан, значит. – Славная примета.       – Славная?       – Для нас, пантер, любая примета может сулить лишь удачу, – снисходительно пояснила старшая. – Беду везде видят и находят лишь мужчины…       – "Любопытное наблюдение, эрэа", – хмыкнул Рокэ, продвигаясь ближе к капитанской каюте.       Крюк надёжно впивался в дерево, но ни единым звуком не выдавал злостных нарушителей спокойствия "пантерок". Ветер и впрямь оказался помощником хорошим. Алва зацепился подошвой сапога за резной выступ, потянулся влево. Полноценно разглядеть убранство и оценить великолепие знаменитой Зои Гастаки он не мог, но вот заметить молоденькую девушку с повязкой адъютанта успел. Миниатюрная, с большими чёрными глазами – как у оленёнка. Луиджи не пожалел слов, когда описывал свою красавицу: невероятная, нежная, хрупкая, чистая... Слов много – конкретики мало. Но про оленьи глаза Рокэ запомнил.       Подозвать капитана, дабы тот тоже заглянул и подтвердил – или опровергнул – догадку было бы просто и глупо. Слишком легко попасться на подглядывании. Лучше уж забраться, а потом подойти к капитанской каюте и дождаться, когда девица выйдет. Не будет же она сидеть подле капитана до самого утра. Даже Рокэ никогда не держал Ричарда при себе так долго – понимал, что Повелителю Скал и спать нужно…       На палубе было очень тихо. Слышались лишь поскрипывание оснастки и раздражённые выдохи Клелии – или Латтоны. "Пантерка" стояла далеко и упрямо смотрела в противоположную сторону. Плохо для команды, и хорошо для Рокэ и Луиджи.       Они добрались до люка, ведущего к каютам. В нос ударил аромат смолы, смешанный с сырым деревом. Коридоры узкие, но зато тёмные, так что скрыться, притворившись тенью, можно.       За спиной раздался писк – Луиджи едва не наступил на уснувшую жирную крысу. К чести капитана, сам он звуков не издавал, однако Рокэ, на всякий случай, схватил его за локоть и заставил прислониться к стене, скрываясь за выступом, и прижал указательный палец к губам. Джильди кивнул – мол, знаю, нужно быть тихим. Замечательно, что знаете это, капитан! Постарайтесь теперь больше на крыс не натыкаться.       Каюта Гастаки была пятой слева. Тут и считать не нужно: двери украшены литыми узорами из золота, ручки в форме голов хищных кошек. И самые высокие и широкие, к тому же. Подойти ближе? Нет, лучше просто ждать. Ждать. Ждать…       Через четверть часа двери тихонько скрипнули. Черноглазая девчонка показалась в коридоре, надёжно закрыла за собой. Луиджи едва слышно вздохнул. Значит, в самом деле она. Немного постояла, с надеждой посмотрела на двери. Её никто не стал звать. Девушка хотела было пойти прямо к себе, да вдруг передумала. Огляделась по сторонам. Устремила глаза в сторону своих похитителей. Заметила либо торчавшие из-за выступа фигуры, либо подозрительные тени. Внимательной оказалась. И слишком уверенной в себе – вместо того, чтобы окликнуть или поднять сразу тревогу, устремилась прямо в их лапы. Рокэ обернулся и кивнул Луиджи. Тот нерешительно приготовил мешок и верёвку.       Когда девчонке оставалось всего несколько шагов, Алва бесшумно выскочил перед ней и схватил в охапку, зажав рот и нос платком в руке. Бедняжка, не успев пискнуть, дёрнулась.       – Прошу прощения, эрэа, – прошептал Рокэ, – вам придётся пойти с нами, если хотите выжить.       Большие чёрные глаза оленёнка смотрели на него с таким непониманием и ужасом, что даже совестно стало. Девочка ещё раз дёрнулась, пытаясь высвободиться, и обмякла, потеряв сознание. Кэналлийский дурман действовал быстро и надёжно. Джильди обмотал руки и ноги девушки верёвкой, накинул на неё мешок, после чего принял драгоценную ношу из рук Ворона. Пора уходить.       

3

      – Закатные твари, Рокэ! – Марсель терпеливо дождался, когда они спустятся в лодку и отплывут достаточно далеко от "Морской пантеры", и лишь после этого позволил разразиться удивлёнными восклицаниями. – Вы действительно это сделали! И управились меньше, чем за полчаса!       – Дайте мне касеры, – со вздохом попросил Алва.       Валме покопался в своём мешке и протянул ему флягу. Несколько глотков обжигающего алкоголя вернули в реальность.       Луиджи молча таращился на лежащую без сознания девушку. Она проспит до утра, после чего, должно быть, придёт в ужас, обнаружив себя не в знакомой каюте, а в чужой комнате.       – А её не хватятся? – Глаза виконта горели весёлым недоверием и восторгом.       – Хватятся, само собой, – спокойно ответил Рокэ. – Вопрос лишь, как скоро... Поищут по галере и не найдут. Возможно, заставят одного-двух матросов спуститься на воду и поискать труп. А потом им уже не до неё станет…       Ведь начнётся бой, в котором они уничтожат бордонский флот. Если "пантерки" вместо сражения будут  искать пропавшую подругу, то лишь быстрее примут поражение…       – Капитан, – Алва насмешливо посмотрел на Джильди, – ваша красавица теперь в безопасности. Вы придумали, как будете прятать её? Нам желательно скрыть гостью от вашего отца и других офицеров до победы.       – Я отдам ей свои покои, – тихо сказал Луиджи, не отрывая изумлённых глаз от девицы. – Только…       – Юному невинному созданию, само собой, не понравится делить комнату с незнакомым мужчиной, – с усмешкой кивнул Рокэ. – Вы можете переночевать в палаццо Сирен.       Странное дело, ему была безразлична и судьба "оленёнка", и влюблённость Джильди, но отчего-то настроение сильно улучшилось. Может, нелепая авантюра напомнила о временах, когда Ворон был ещё Росио, обожавшим находить приключения и верящим в доблесть и удачу. Может, его просто обрадовало, что хотя бы тут получилось изменить ход событий... Одна спасённая жизнь. Это не повлияет ни на что в его собственной судьбе, но у девчонки теперь есть шанс прожить долго и даже счастливо.       – Благодарю, герцог Алва… – пробормотал Луиджи.       – Не стоит, – отмахнулся Рокэ. – Я всего лишь придумал очередное безумство от нечего делать, а вот вы, капитан, этой ночью нашли на свою голову проблему, которую теперь будете решать самостоятельно.       Джильди растерянно глянул на него, а затем вновь уставился на спящую "пантерку". Бедная девочка... Зато живая.       – Не знаю, как вам, а мне просто необходимо выпить, – категорично заявил Марсель. – Рокэ, у вас ещё осталось кэналлийское?       – Осталось, и я с удовольствием им поделюсь. Капитан Джильди, что скажете?       – Я тоже, – кивнул Луиджи. – Сегодня я не усну.       

4

      Тонкие нежные руки отпустили его голову, но Ричард продолжал в упор смотреть на себя самого. Оказывается, в него стрелял вовсе не Карваль, а Дювье. Оказывается, Рокэ пытался как можно скорее преодолеть огромное расстояние, чтобы вмешаться, не давая себе возможности хоть немного передохнуть. Оказывается, после выстрела Дик лежал с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, в которых застыли ярость и ужас. По одежде расплывалась кровь, а внезапно полившийся дождь её размывал.       Карваль подошёл к его трупу, пнул ногой, убедился, что "мозгляк" мёртв и махнул остальным, что пора уходить. Ричарда даже хоронить не стали.       – С твоей смертью проклятие оборвалось, – тихо поведала Синеглазая. – Последний потомок Эридани должен был умереть как проклинаемый всеми преступник, но ты забрал себе и его проклятие, и его смерть…       Невинная древняя кровь могла добровольно забрать проклятие. Ричард не хотел приносить клятву убийце отца, но дал её по доброй воле.       Его прозвали Святым Аланом, но Дикон слишком хорошо знал, что не имел ничего общего со святыми. Он не любил каждого человека будто родную кровь, да и с родными оставался недостаточно внимателен, справедлив, почтителен, добр. Он часто думал плохо о других и имел обыкновение оправдывать себя за всё. Дикон ненавидел посты, имел тягу к красивой жизни, любил поспать до обеда. Он мог злиться и завидовать. Он был высокомерен и себялюбив… Но в день святого Фабиана Ричард Окделл не успел ещё убить кого-то, украсть что-то. Он ещё не знал на тот момент греховной сладости, которую дарили нежные руки нелюбимой женщины. Он не успел хотя бы раз сойтись с кем-то в настоящей дуэли. И он совершенно не умел лгать – даже чтобы защитить себя и своих близких. Дикон воспитывался матерью, а Мирабелла Окделл не терпела лжи, не выпускала детей из-под своего пристального надзора, требовала всяческого почтения к Создателю и завещанным Им благодетелям. И её поучения закрепляли каждодневные проповеди отца Маттео. Ричард Окделл никогда не был святым, но, на свою беду, умудрился в семнадцать лет остаться невинным.       – "Вы – создание неиспорченное и местами даже блаженное", – совершенно справедливо подметил маршал.       – Он знал о проклятии, – не отрывая глаз от своего мёртвого тела, пробормотал Дикон. – Когда называл моё имя, он знал, что я заберу проклятие?       В голове крутилось очень много мыслей и вопросов. Катарина действительно была дочерью Штанцлера, а сам Штанцлер являлся шпионом Дриксен. Рокэ дал кровную клятву Фердинанду Оллару и потому не мог не подчиниться приказам короля, даже самым нелепым. Рокэ и Катарина никогда не были любовниками. И ничего из этого Ричарда не волновало. Надор разнесла неразумная изначальная тварь, жившая в теле последнего Ракана, потому что услышала, как Окделл приносит клятву именно Ракану. Тень нанесла Рокэ, который пытался остановить её, серьёзный вред. Ричард пока не знал, что и думать. Вся эта неразбериха с наследниками по крови и наследниками по имени имела катастрофические последствия, но разве должно это волновать того, кто уже умер? После его смерти мир был обречён – это подтверждало догадку Дика, почему его вернули, но не объясняло, как. И это тоже не было интересно. Лишь на один вопрос он хотел получить ответ: знал ли Рокэ Алва о том, что проклятие можно передать потомку другой древней крови? Именно поэтому он назвал имя Ричарда Окделла? Рокэ использовал его, как и все остальные?       – Нет, – ответила Синеглазая. – Об этом никто не знал, кроме меня. Он даже не верил до конца, что проклятие существует. Так сложилась судьба.       – Хорошо, – Дик судорожно выдохнул.       По крайней мере, Рокэ не имел намерения передавать ему проклятие. Рокэ никогда не использовал его. Даже пытался спасти в последний раз. Просто судьба так сложилась. Ричард Окделл никогда не мог похвастаться везучестью.       – Ты произнёс клятву и забрал проклятие. И мир ополчился против тебя. Ты потерял всех друзей, полюбил женщину, которую не должен был любить, верил тем, кому верить нельзя…       – Но ведь я сам! – Ричард обернулся и с волнением посмотрел в синие глаза. – Я же сам всё делал! Меня никто не заставлял влюбляться в Катарину или ходить к Штанцлеру. Меня никто не заставлял брать кольцо с ядом и давать клятву. И Катарину я убил сам! Всё было моим выбором. Я мог поступить иначе!       – Как бы ты не поступил, что бы не выбрал, результат остался бы прежним. – Она смотрела с невыносимым сочувствием. – Это как игра в кости, только что бы тебе не выпало, а проигрыша не избежать…       Ну да, Дикон играл в кости. Проигрывал до тех пор, пока уже нечего стало проигрывать.       – Но ведь я мог остановиться. Признать поражение и уйти. Мог бы вообще не начинать игру.       – Тогда бы тот мальчик назвал тебя трусом и спровоцировал дуэль, что и случилось позже. Или бы на тебя снова напали разбойники. Или ещё что-нибудь бы произошло… – Синеглазая вздохнула. – Но теперь всё позади. Больше никто не проклят! И ты снова жив.       Он снова жив. Потому что миру нужен Повелитель Скал.       Рокэ Алва – измученный, мокрый и грязный, с безумными глазами – медленно подходил к месту, где лежало тело Ричарда Окделла. Дикон отвернулся, чтобы не видеть больше ничего. С него достаточно историй и воспоминаний.       Он снова жив. Проклятия больше нет? А отчего же тогда на него нападали разбойники, стреляли у самого особняка, Баловник сошёл с ума, Соро отравили? В этот раз всё даже хуже – Дик еле-еле выжил. Или проклятие ушло, а вот невезучесть осталась? Ричард Окделл был и остаётся неудачником.       Он снова жив. Во всём мире только два живых человека помнили о прошлом: он сам и Рокэ. Рокэ снова назвал его имя и держал рядом. Миру нужен Повелитель Скал, а потому маршалу пришлось на какое-то время забыть о прошлом.       Он снова жив. В прошлом Ричард Окделл столько всего натворил, но даже если бы он был хорошим человеком, поступал по совести, не верил тем, кто красиво льёт в уши, то был бы обречён на поражение... Может, вечные неудачи и подталкивали его выбирать неверно? Думать так не хотелось – это трусость, а ещё Ричард предпочёл бы считать себя мразью, но не жертвой и пешкой.       – Ричард… Ричард…       За спиной раздавались приглушённые рыдания. Когда он умер, то продолжал чувствовать собственное мёртвое тело. Дождь не может таким горячим – это были слёзы.       – Какая ужасная трагедия… – прозвучал голос Одинокого. Голос Ринальди Ракана. – Я боялся, что однажды приду сюда, чтобы уничтожить. Надеялся, что это не так скоро произойдёт. И совсем не ждал, что опять наткнусь на тебя… Теперь ничего не поделать… Кэртиана не переживёт потерю последнего Повелителя Скал. Скалы уже взбунтовались. Такое оскорбление… Зараза проникнет, пожрёт всё. Я должен уничтожить, чтобы спасти других… Мне очень жаль. И этот мир, и тебя, и его… А ведь Она пыталась предупредить. Она так редко говорит – и не с каждым. А ты не слушал…       – Ты можешь его вернуть?       Ричард не успел закричать, чтобы Синеглазая прекратила показывать, – видение само оборвалось. Замечательно.       Он снова жив. И уже неважно, как и почему. Дикон жить не хотел. Не хотел возвращаться. Ещё живы матушка, сёстры, Эйвон и Наль. Катарина тоже жива, что значительно облегчает тяжесть на его душе. Жив Марьян, погибший из-за него. Господин Бартолемью был убит во время погромов, но на сей раз Ричард успел спасти ювелира. Это хорошо – действительно хорошо. Только сам Ричард Окделл умер и не желал возвращаться. Но его вернули, не спрашивая. Он – Повелитель Скал. Повелитель Скал должен и будет жить. Чего хочет Ричард Окделл – никого и никогда не волновало. После гибели отца больше не было "хочу" – осталось "должен". Он должен был матери, Надору, Людям Чести, Талигойе, Талигу, Раканам, Олларам, своему эру, кансилльеру, королеве... Теперь он знает, что должен всему миру. И не имеет значения, что мир ставил подножки на каждом шагу, плевал в спину, лгал и не прощал ошибок.       Чувств было столько, что Дикон не удивился бы, если бы его сейчас разорвало на клочки. Он не ощущал биения сердца, головокружения и тошноты – самого тела не ощущал. Повелитель Скал словно слился со своей стихией. Скалы шептали, что заберут себе все его чувства. Дик ответил, что предпочёл бы сам стать камнем…       То, что произошло с Ринальди, было страшной несправедливостью. Ещё большей несправедливостью стало проклятие, преследовавшее потомков Эридани Круг за Кругом. И Ричард не мог дать определения тому, что проклятие закончилось на человеке, в котором и капли крови Эридани – и любого другого Ракана – не было. Хотя, нет. Одно слово есть – шутка. Окделлы улыбались редко, зато судьба над ними хорошенько посмеялась.       Ричард почувствовал, что его трясёт так, как никогда прежде...