R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Веселье разрасталось с каждым опрокинутым кубком, с каждой новой песней... Изначальные твари кружились в диких танцах, а Дикон, будто знамя, переходил из рук одной красотки к другой.       Не забывали и про Оскара – генерал, наконец-то, полюбился обитательницам этих мест. Сам друг, впрочем, не казался воодушевлённым подобными изменениями, но и не сопротивлялся.       Паоло, вспомнив, о том, что вообще-то родился кэналлийцем – а кэналлийцы просто обязаны купаться в вине и объятиях, – тоже отплясывал. Прыгать через пламя, правда, всё не решался.       А вот Цилла весело прыгала туда-сюда. И каждый раз кричала Дикону, чтобы тот обязательно посмотрел.       Алан и Рамиро сидели и со смехом что-то обсуждали. И безо всякого смущения требовали новые кувшины.       Диамни Коро на последнем своём шедевре изобразил пир в чертоге Стражей Заката. Картина во многом походила на то, что творилось сейчас на вершине скалы Лита.       Ричард снова вспомнил о празднике бакранов. Тогда он тоже кружился в диком танце у костра, переходя от одной черноглазой девицы к другой. Тогда тоже было много выпивки и музыки. Тогда ему тоже никак удавалось стать частью общего веселья, забыться... Тогда он присел на ближайшее бревно и думал, как же будет возвращаться в Олларию. Тогда к нему подошёл весёлый и подвыпивший Марьян и спросил, чего это Ричард такой кислый…       Дикон и не заметил, как ушёл из нежных рук красавиц и сел рядом Аланом и Рамиро.       – Всё? – усмехнулся ему предок. – Надоело через костёр прыгать?       – Надоело, – пожал плечами Ричард, принимая кубок из рук кэналлийца.       – Домой не собираешься?       Отвечать на опостылевший вопрос он не стал.       – Не дави на него. – Рамиро положил руку на плечо Дикона. – Молодой человек устал и имеет право ещё отдохнуть. Давайте лучше выпьем!       Алан закатил глаза и удручённо покачал головой. Надеялся, наверное, на поддержку друга, а тут такое предательство... Но Алва наполнил и его кубок священным вином, чем заслужил прощение.       – За что пить будем? – поинтересовался мёртвый Окделл.       Рамиро ухмыльнулся и хитро посмотрел на Ричарда, затем на Алана.       – За союз наших детей! – объявил он, поднимая кубок. – Спустя целый Круг Окделлы и Алва пришли к миру и пониманию.       Только осушив кубок, кэналлиец заметил, что ни один из Окделлов тоста не поддержал.       – Почему не пьёте?       – Да пить пока не за что... – скривился Алан.       – Я бы хотел сначала понять смысл вашего тоста, – перебил Дикон.       – А что тут понимать? – Рамиро с ухмылкой поднял бровь, вызывая желание немедленно отвернуться. – Разумеется, я о вашей любви…       – Рамиро, – предостерегающе нахмурился предок.       – Я могу сбросить вас обоих вниз, – холодно сказал Ричард. – Либо попросить изначальных разорвать на куски.       Камень, гудевший в кармане, предложил Повелителю бросить его в головы мерзавцев.       – "Не нужно", – отказался Дик. – "Ты слишком велик, чтобы я тобой постоянно кидался".       К тому же можно просто снова устроить дуэль. Он сейчас достаточно разозлился, чтобы желать протыкать тела. Карасы на шпаге были готовы немедленно оказаться в руке Повелителя…       – А чего ты смущаешься? – рассмеялся Рамиро, ничуть не испугавшись. – Мёртвых смущаться не нужно. Я, конечно, не ожидал, что наши дома объединятся таким... необычным способом, однако…       – Рамиро! – уже громче перебил Алан. – Перестань.       – Да что? – возмутился кэналлиец. – Ты же сам рассказал!       – Ты слишком поторопился с…       – А четыреста лет назад рыцари сплетничали не хуже придворных дам. – Ричард разозлился сильнее прежнего. – Что ещё вы обсудить успели?       – Ты злишься? – Мёртвый Повелитель Ветров, по всей видимости, после смерти стал медленно соображать. – Почему? Неужели тебе, в самом деле, стыдно из-за?..       – Там всё не так просто! – с досадой воскликнул Алан.       – А по-моему, проще некуда, – спокойно возразил Рамиро. – Наши дети любят друг друга.       Ричард раздражённо махнул рукой, подозвав танцевавшую рядом змейку. Та улыбнулась и стремительно оказалась возле него.       – Не наливайте больше моему предку и его другу, – попросил Дикон. – Им уже достаточно.       – Эй! – с негодованием воскликнул кэналлиец.       – Хорошо! – кивнула змейка и помчалась передавать сёстрам.       К ним тут же подбежали две девушки, забирая из рук болтливых мертвецов кубки и кувшин.       – Я, между прочим, не допил! – крикнул им вслед Алва, а затем со злостью посмотрел на Ричарда:  – Ты, что, обиделся? Что я такого сказал?       – Либо глупость, либо подлость. – Дикон сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Он не чувствовал, что его трясёт, как раньше, но рисковать нельзя. Нельзя, чтобы Скалы вновь обрушили его гнев – тем более, из-за такого.       – Я тебя не понимаю. – Рамиро стал серьёзным. – Ладно, ты бы с живыми так реагировал, но какой смысл здесь-то скрывать? Об этом все знают и осуждать не собираются. Я, наоборот, рад... Или… Ты не любишь моего потомка?       Нет, если Ричард продолжит сидеть здесь, то нового землетрясения не избежать!       – Куда ты?       – Рамиро, оставь его. Я тебе объясню…       – А чем тебе не нравится мой потомок? – Наверное, кэналлиец не услышал просьбы своего друга. – Он красив, как и все Алва. Ещё и глаза, как у моей Октавии. Богат, силён, талантлив... Он тебя обидел? Или ты считаешь его слишком старым для себя? Так мы, кэналлийцы, долго сохраняем молодость и красоту.       Дикон с бешенством выхватил шпагу и хотел уже приставить остриё к горлу болтуна, да вмешался предок.       – Ай! – вскрикнул Рамиро, потирая затылок. – А ты-то чего?       – Ну так ты слов не понимаешь! – выразительно посмотрел на него Алан. – Сказал же, что ты торопишь события. Мой потомок ещё не разобрался. Слушай внимательнее... Дикон, иди! Дай взрослым поговорить.       У Ричарда даже глаз дёрнулся. Не утруждая себя прощанием, он развернулся и пошёл прочь.       Больше всего хотелось вытащить Оскара и фехтовать до тех пор, пока ноги держат. Или взобраться на Сону и умчаться прочь отсюда…       – Тебе здесь не нравится? – Тонкий шелестящий голосок заставил изменить планы.       Девушка с длинными белыми волосами и круглыми лиловыми глазами была очень красива. И она раньше просила о поцелуе.       – Я устал. Я хочу побыть один, – улыбнулся ей Ричард. – Или с тобой.       – Со мной? Правда? – просияла змейка.       – Давай ненадолго сбежим отсюда?       

2

      – Разрубленный Змей! – выругался Марсель. – Рокэ, неужели вам совсем на месте не сидится?       За все те дни, что Алва вынужденно отсиживался в палаццо, Валме успел вжиться в роль заботливой, но сварливой мамаши и принялся не развлекать маршала, а опекать и поучать. Совсем оборзел.       – Виконт, – Рокэ лениво подлил себе касеры, – наши друзья рассчитывают на мою поддержку в душевном разговоре с дуксами и генералиссимусом. Разве могу я подвести их в таком вопросе?       – Но разговор вполне можно отложить до вашего выздоровления, – подал голос Луиджи.       Алва молча выпил из стакана.       За все те дни, что он вынужденно отсиживался в палаццо, не только Валме успел порядком поднадоесть. Капитан Джильди, преисполнившись благодарности, решил, что просто обязан сию благодарность выразить не только на словах. Дружбу, к счастью, пока не предлагал, зато несколько раз повторил, что отныне готов в любой момент отдать долг, и регулярно приходил – между прочим, без приглашения – справиться о здоровье маршала.       Рокэ намекал, что хотел бы остаться в одиночестве.       Марсель и Луиджи дружно делали вид, что намёков не понимают. Нечего было шутить про то, что два соучастника преступления должны непременно его развлекать.       Развлекали, к слову, скверно.       – Не вижу смысла тянуть, – поставив стакан на стол, Алва снова потянулся к бутылке. – Насколько мне известно, вопрос с пленными до сих пор не решён окончательно, а Фельп не предъявил Капрасу ультиматум.       – Дуксы сейчас заняты восстановлением города, – кивнул Луиджи.       – Не сомневаюсь в том, что восстановление трёх домов и пяти памятников занимает много времени и внимания, – усмехнулся Рокэ, – однако не стоит затягивать с тем, чтобы покончить с дожами.       На самом деле, домов и памятников пострадало чуточку больше, но всё же Алву раздражала медлительность дуксов. Его вообще раздражало практически всё, но пока это удавалось скрывать.       – Они также заняты поисками Гастаки, – добавил Джильди. – Всё надеются, что смогут получить за неё хорошую сумму.       При землетрясении практически не было пострадавших и совсем не было погибших, однако случилась неприятная пропажа Зои Гастаки. Дожиха просто-напросто испарилась – равно, как и в прошлом, только раньше. И на сей раз оставшиеся "пантерки" не посходили с ума. Фоккио в кои-то веки сошёлся с дуксами в желаниях и пытался отыскать пропавшую живой или мёртвой.       Никто не мог понять, куда исчезла капитан "Морской пантеры" – из трюма всех пленных должны были доставить в палаццо Джильди. Ответственные за это теньенты клялись, что Зоя оставалась среди остальных всю дорогу. Потом началась тряска, и пленённых дам поспешно увели вместе со всеми обитателями палаццо. Когда всё самое плохое осталось позади, офицеры во главе с адмиралом ходили по городу в поисках пострадавших и погибших, а внимание Фоккио сначала занял маршал с переломанной ногой, а потом юная "пантерка", которой среди пленных изначально не было. Пропажу Гастаки обнаружили лишь на следующее утро. Некоторые из дамочек утверждали, что за ними следовал странного вида незнакомец в форме чужой страны верхом на упитанной пегой кобыле. Они его даже описали: толстый, оплывший, усатый, с красным лицом и носом-пятачком, не очень-то опрятный и совсем не красивый. Такого мужчины никто не знал и найти не мог.        Алва не выдвигал никаких предположений и лишь спросил, не появлялось ли где изображение слепой подковы. Услышав от прислуги, что на двери палаццо в самом деле такой рисунок появлялся, пожал плечами и посоветовал Зою не искать, дабы не тратить время. Само собой, его совету следовать не стали. Других пропавших в Фельпе не было. Зачем выходцу-Арамоне понадобилась дожиха, Рокэ понять не мог, но выбросить данный вопрос из головы нельзя. Ещё одно странное исчезновение. И странное явление природы. Чем бы то ни было вызвано, глупо отрицать явно мистический характер событий.       Тряска прошла по всей Кэртиане: Оллария, Кэналлоа, Старая Эпинэ, Надор, Агарис, Сагранна, Дриксен, Гайифа... И нигде не было погибших. Но люди пропадали. Мало, кто стал задумываться о причинах, но те, кто всё-таки не позволил себе закрыть глаза и жить, как ни в чём не бывало, практически впадали в фанатичное мракобесие и твердили о каре Создателя, гневе природы... То были фанатики и полусумасшедшие старухи, которых – пока что – не слушали, но Рокэ знал, что надвигается нечто, чему он до сих пор не подобрал правильного определения, несмотря на владение многими языками и обширный словарный запас. И возникло подозрение, что это нечто надвигается куда быстрее, чем в прошлом. До Излома ещё год, но будет ли у мира этот год?       Больше всего на свете Рокэ Алва ненавидел ждать и гадать, а нынче к этому прибавились сломанная нога и неприятное чувство, когда уже знаешь, что произойдёт, изменить не можешь, как ни старайся, так ещё и не понимаешь, как относиться к тем изменениям, которые всё-таки произошли, не представляешь, какие последствия они повлекут... Что должно случиться, непременно случится. Отбыть в Олларию раньше, ехать так быстро, чтобы ни один гонец не успел поймать и передать приказ отправляться в Ургот, не вышло. Случайность или предопределённость?       В прошлом приказ пришёл в начале Летних Молний. Сильвестр был мёртв к тому времени, о чём Рокэ не сообщили, а Катарина взята под стражу. Не будь он столь увлечён слежкой за тем, что делает Ричард, то мог бы точнее знать, когда и почему те события произошли, а также – в какой момент Робер Эпинэ прибыл в Талиг и попал в ловушку.       – "А следить бы тогда и не пришлось, если бы ты сам не отослал его. Возможно, ничего бы не случилось", – безжалостно напоминали, объединившиеся в кои-то веки, разум и сердце.       Последствия собственного идиотизма будут преследовать до самого конца…       В столице по-прежнему тихо. Практически все занимались восстановлением города, а Сильвестр копался в книгах и документах, готовился посылать резервную армию во главе с Савиньяком в Надор. И порой общался с королём, словно пытался хоть как-то подготовить того к самостоятельному правлению. Вряд ли интриган так просто откажется от плана, который выстраивал годами, но хотя бы уже не надеется только на малоразумного сына старого друга.       Алве же оставалось делать то, что он так не любил – гадать и ждать. До Андий уехать не получится точно. Возможно, удастся улизнуть позже. Уехать тайно, чтобы никто не смог отловить по дороге. Надеяться на милость судьбы последнему представителю проклятого рода глупо. Рокэ и не надеялся – он был готов и выжидать в Урготе, и прозябать в Багерлее. Но опускать руки и покорно принимать удары не собирался. У него получилось перевернуть мир, изменить судьбу Дикона – значит, ничего не предрешено, даже если что-то и обязательно случится.       – Вы действительно собираетесь пойти на совет Фраки, вооружившись костылями? – продолжал бурчать Марсель.       Виконт не был столь громок и упёрт, как Вейзель, но всё же умудрялся капать на мозги и отвлекать от созерцания огня.       – Мне сделали великолепную трость, – улыбнулся Рокэ. – Она весьма удобно лежит в руке, помогает держать равновесие, да к тому же может стать прекрасным аргументом в том случае, если дуксы не захотят слушать адмирала.       Валме недовольно закатил глаза и вздохнул. Луиджи ухмыльнулся.       Беседовать с дуксами Первый маршал не имел ни малейшего желания, но и сидеть в своей спальне не мог. Нет, если бы его оставили в покое и позволили напиваться и предаваться тяжёлым мыслям и душевным мукам, Алва бы не возражал, но поскольку двум капитанам совесть и наглость не позволяли бросить "больного", нужно любым способом прервать затворничество.       – Капитан Джильди, – Рокэ вновь наполнил стакан, – я польщён тем, что вы каждый день предпочитаете мою компанию обществу своей возлюбленной, но не могу не отметить, насколько неудачен ваш выбор.       Он не оставлял попыток хотя бы одного собутыльника выдворить прочь.       Луиджи перестал ухмыляться и отвёл взгляд в сторону. Зато Марсель, наконец, рассмеялся:       – Рокэ, вы слишком жестоки к капитану!       – Разве? – поднял бровь Алва. – Я всего лишь пытался намекнуть, что совсем не похож на юную черноглазую девицу, подобных которой больше нет и быть не может.       – Вы по-прежнему смеётесь надо мной, – вздохнул Джильди.       – Вовсе не смеюсь, – возразил маршал, откинувшись на спинку кресла и уложив ногу поудобнее. – Я просто вас не понимаю. Вы пошли на абсурдную авантюру, дабы уберечь совершенно незнакомую девицу, клялись в своих самых искренних чувствах, а теперь и носа к ней не кажете. Бедная девочка сначала стала пленницей раньше, чем случился бой, а теперь вынуждена оставаться в одиночестве.       На самом деле "бедная девочка", которую, как оказалось, звали Поликсена, в одиночестве не оставалась – Фоккио приставил к ней нескольких слуг и поселил в палаццо на правах не пленницы, а гостьи. Адмирал был поражён выходкой сына настолько, что забыл, что бедняжка являлась ещё одной "пантеркой". Джильди-старшему было весьма неловко от сложившейся ситуации и стыдно перед похищенной девушкой, а потому Поликсене старались обеспечить наилучшие условия. К тому же, девица оказалась троюрдной племянницей Зои Гастаки и родственницей одного из дожей. Фоккио намеревался отправить её домой, как только все вопросы будут урегулированы.       Девчонка не шумела, не скандалила, но отказывалась выходить из комнаты и говорила лишь со служанками и с самим адмиралом. Луиджи видел свою любовь дважды: когда она его исцарапала и искусала, показав своё отношение, и спустя день, когда Фоккио разбирался в ситуации. Джильди-младший заявил, что готов жениться. От новых укусов и царапин спас крик отца, велевший уйти прочь. После этого Луиджи ещё несколько раз пытался поговорить с зазнобой, но видел лишь запертые двери.       – Она не хочет меня видеть, – скорбно скривился капитан. – Наверняка ненавидит и желает смерти.       – Разумеется, – подтвердил Алва. – Разве может быть иначе? Вы её против воли утащили в свой дом, поставили в неудобное положение перед соотечественниками, да ещё и здорово напугали. Не будем забывать и тот факт, что вы – враг.       Касера стала неприятно горчить. Изо дня в день прокручивать в голове всё былое, каждое гадкое слово, каждое неправильное действие, думать, как следовало поступить и что сказать, и гнобить самого себя за то, что собственными руками уничтожил то хорошее, что было – занятие бесполезное и болезненное. И Рокэ с упоением предавался ему, потому что ругать себя лучше, чем просто страдать и продолжать мысленно умолять вернуться.       Луиджи со злостью поглядел на него. Наверное, собирался обвинить в том, что именно маршал затеял авантюру от скуки, придумал, как пробраться на "Морскую пантеру". Капитан и не думал никого похищать. Вот только согласился. Шёл вместе с Вороном, держал мешок в руках, в который позже упрятал девицу, скрывал пленницу от отца. Именно Рокэ начал тогда разговор и составил план, но Луиджи ни разу не возразил.       И он помнил об этом – потому взял себя в руки, выдохнул. Злость в глазах потухла.       – Вы правы… – покачал головой капитан. – Я поступил подло. Она имеет право ненавидеть меня.       – Имеет. А вы бы что выбрали: живая, но ненавидящая вас, или мёртвая, но без ненависти?       – Что за вопросы, Рокэ? – нахмурился Луиджи. – Разумеется, живая!       – В таком случае, перестаньте хандрить и прятаться от реальности у меня. Вы сделали всё, чтобы ваша возлюбленная жила. Она не должна вас за это благодарить, не должна даже понимать вашего стремления. Но вы можете попробовать объяснить, можете попытаться изменить её отношение к вам.       – Как?       – Долго и упорно. – Алва прикрыл глаза. – Не обращая внимания на ненависть, непонимание, возможные унижения, боль. Всеми силами доказывайте, что не враг ей. И никогда – слышите? Никогда! – не обижайте её. Даже если в какой-то момент станет очень больно, если она нанесёт вам страшную обиду, если поймёте, что все ваши старания бесполезны – ни словом, ни действием не смейте её обижать. Потому что после вы начнёте раскаиваться, да только обратного пути уже не будет. Помните о том, кто из вас двоих любит и хочет быть рядом. Хоть один раз оттолкнёте – ничего уже не измените.       – Рокэ… – Марсель хотел что-то сказать, да передумал.       Повисло молчание. Джильди что-то обдумывал, Валме пил и старался не думать. Рокэ потянулся за гитарой. Мелодия старой кэналлийской песни развеяла тишину.       Ричард имел полное право его ненавидеть, не понимать, не принимать. Он не должен был испытывать благодарность ни за что. Рокэ слишком много раз поступал против его воли, ставил в отвратительное положение. И оставался врагом, хоть никогда таковым и не был.       – "Всё нужно было делать иначе с самого начала", – мысль, которую он повторял себе часто. Только пользы от неё никакой…       – Что за мелодию вы играете? – Вопрос Марселя вызвал лёгкое недоумение.       Кэналлийскую песню виконт слышал множество раз.       Рокэ не сразу понял, что играл совсем другое... Песня, которую слышал только один человек. Песня, которую и должен был слышать один человек.       – Это малоизвестная песня, – слабо улыбнулся Алва. – Дурак пытается объясниться в любви, да только слов верных подобрать не может…       – Споёте? – чуть слышно спросил Луиджи.       – Нет, эту песню я не спою. Не стоит вам, капитан, слушать дураков и про дураков. И становиться дураком тоже не следует. Идите к своей возлюбленной. Идите и пытайтесь изменить её отношение к вам.       Джильди допил из своего стакана. Поставил на стол с негромким стуком.       – Вы правы, – со спокойной решительностью молодой человек встал с кресла. – Закатные твари, я совершенно не понимаю, как последовать вашему совету, но вы правы! Я пойду.       – Идите. – Рокэ оторвался от гитары и наполнил ещё один стакан.       Луиджи большими шагами проследовал к выходу. Остановился, приоткрыв дверь.       – Герцог Алва, значит ли, что вы?.. – внезапно капитан осёкся, бросил взгляд на Валме. – Нет, простите. Доброго вечера.       Марсель тихо рассмеялся и покачал головой, стоило двери закрыться.       – Что вас так развесило, виконт? – поинтересовался Алва, отхлёбывая касеры. Неприятная горечь. Нужно потребовать кэналлийское.       – Что вы! Я практически плачу, – возразил Валме. – И тихо радуюсь, что меня обошла стороной столь страшная участь. Любовь хуже всякой хвори и войны забирает лучших…       – Идите спать. – Рокэ продолжил наигрывать жалобную мелодию. – Завтра нас ожидают ранний подъём и душевный разговор с дуксами.       Лицо Марселя вновь стало серьёзным. Новый спор виконт, к чести своей, решил не начинать – лишь недовольно нахмурился, вздохнул.       И, наконец поняв желание маршала остаться одному, вышел из его комнаты.       Теперь можно ни на что не отвлекаться.       Алва посмотрел на потрескивавший в камине огонь. Полумрак и музыка вернули его в комнату в особняке. Можно закрыть глаза и представить, что сейчас дверь тихонько скрипнет, сюда зайдёт Дикон, сядет напротив, нальёт себе крепкого алкоголя и будет задумчиво смотреть по сторонам либо сквозь лицо своего эра.       – "Ты хотя бы раз видел меня, когда смотрел?" – мысленно спросил Рокэ и тихо запел: – Сохнет трава, задохнулись глухие трубы…       

3

      Они ушли достаточно далеко, чтобы их никто не видел, но звуки праздника продолжали доноситься до ушей. И пусть…       Гладкий камень холодил голые ступни. Синеглазая залечила все раны, потому идти босиком уже не было больно, но сапоги нужно всё-таки забрать. Нужно спуститься. Позже…       Белокурая дева шла совсем бесшумно. Её хрупкая ручка удобно легла в его ладонь и горячила кожу. Очень горячая. Не человек.       Сона неспешно шагала за ними. Ей не нравились обитатели здешних мест – не считая, разве что, Оскара, – но оставлять непутёвого всадника она не собиралась.       Замечательная лошадь. Самый преданный друг. И ей здесь не место.       – Ты хочешь уйти... – прошелестел тонкий голосок.       Дикон остановился и посмотрел в лицо красавицы. Лиловые круглые глаза смотрели с тревогой и пониманием. Она не спрашивала, а утверждала.       Он не мог ни возразить, ни согласиться.       – Твоё место здесь. Рядом с нами… – девушка села на камень и потянула его за собой.       Ричард молчал. Молчали и камни. Зато Сона протестующе фыркнула – а может, ему только показалось.       Дик был бы и рад обрести своё место именно здесь. В Лабиринте спокойно, тихо, безмятежно. Он нашёл потерянного друга, который принял его, даже зная всю неприглядную правду. А там настоящий он не нужен…       – Тебе было плохо там… – змейка ласково погладила его по щеке.       Она права. И она ошибалась. Жизнь отвесила Ричарду Окделлу крепкую пощёчину. Со всего размаху. Наотмашь. А потом ещё раз. И ещё, и ещё, и ещё... А после пробила дыру в теле и в душе. А после вновь принялась отвешивать пощёчины. Но было и другое…       Светлые, радостные моменты, заставлявшие чувствовать себя почти счастливым. И Дик уже не мог не признаться самому себе, что скучает по этим моментам. Только он знал, что за ними приходит боль. Всегда приходит боль. А он устал от боли…       Змейка приблизилась к его лицу, смотря прямо в глаза и продолжая гладить щёку тонкими пальцами. Слишком горячая. Слишком нежная. Те пальцы совсем не такие, но обжигали гораздо сильнее, а прикосновения, несмотря на мозоли от клинка и струн гитары, были столь нежны, что удавалось забыть обо всём, раствориться…       Ричард закрыл глаза и почувствовал касание чужих губ. Осторожное, робкое. Но не такое ласковое, не такое одуряющее и тягучее. И оно не могло медленно перейти в отчаянную страсть, не кружило голову, не вызывало ускоряющегося стука сердца и желания прижаться сильнее…       Поцелуй оборвался, горячий лоб прижался к его. Горячее дыхание обжигало лицо и шею. В нос ударил приятный терпкий аромат.       – Сохнет трава, задохнулись глухие трубы…– Тихий голос, пробирающий до мурашек, напевал знакомые слова: – Клятвы слова против воли прошепчут губы…              Мне не дано – знать, что сказало мне "Прими!"...              Злое, как кровь вино, любит играть с людьми…              Ричард чуть отстранился и открыл глаза, уже зная, что прямо сейчас увидит поразительно красивое бледное лицо, ярко-синие глаза, острые скулы, прямой нос, тонкие губы, блестящие чёрные волосы... Сердце на мгновение обманулось и пропустило удар.       А существо с лицом Рокэ и с голосом Рокэ продолжало петь. Маршал часто играл на гитаре и пел, но эту песню Ричард слышал лишь один раз... И он запомнил каждую строчку…       – Но как же мог я поступить иначе?              Хоть, впрочем, ясно мне действительно одно:              Вы ненавидите меня – до плача,              И мне от этого смешно…              Тонкие мозолистые пальцы в перстнях смахнули чёлку со лба, провели по волосам... Дикон перехватил руку и заставил опустить.       – Зачем ты приняла его облик?       Во рту пересохло, из-за чего голос звучал слишком хрипло.       – Мне показалось, что именно этот облик самый желанный для тебя…       Сапфировые глаза смотрели серьёзно и пронзительно.       Да, этот облик – самый желанный из всех возможных... Лицо, голос, запах... Сейчас очень легко забыть, что перед ним не Рокэ.       И забыть очень хотелось.       – Перестань.       Только это – не Рокэ. И Ричард не желал более обманываться.       – Прости...       Красивое лицо с резкими чертами и синими глазами исчезло. Теперь вновь перед ним сидела хрупкая нежная девушка с белыми волосами и лиловыми глазами. Тоже очень красивая. И совсем не нужная…       – Больше так не делай.       – Не буду, – пообещала змейка, виновато опустив взгляд. – Никто больше так не сделает.       Дикон будет весьма признателен за это. Ни к чему ему постоянные напоминания. Скорее всего, образ Рокэ Алвы и так никогда не отпустит ни разум, ни сердце...       А сердце ходуном ходит. И дышать тяжело. И руки дрожат. Он и не заметил сразу, а ведь чувствам воли давать нельзя – опасно. Нужно успокоиться…       – Прости, – повторила змейка.       – Закончи песню. – Ричард устремил взгляд на топтавшуюся на месте Сону. – Только не пой его голосом…       – Стынет окно, а в Закате играет солнце... – Слова, напеваемые тонким шелестящим голоском, уже не проникали в душу, не завораживали, но песня очень хорошая.       Даже без гитары она звучала так печально. Будто кто-то оплакивает невыносимую утрату. Будто кто-то прекрасно понимает, что однажды придётся потерять, но продолжает не думать об этом, продолжает надеяться, что разлуки удастся избежать. Будто кто-то, даже пережив страшную боль и горечь расставания, продолжает ждать. Будто кто-то понимает, как нелепы его надежды, и потому смеётся – смеётся, чтобы скрыть слёзы. И продолжает надеяться…       – Вы столь близки и это так опасно,              Но разум, верно, утонул в "Дурной крови"...              Вы ненавидите меня так страстно…              В полшаге стоя от любви... – А вот последней строчки Ричард не слышал раньше. Почему-то Рокэ тогда резко перешёл на кэналлийский.       – Откуда ты знаешь эту песню? – кое-как утихомирив сердце, Дикон вновь посмотрел на девушку.       – Я слышу её.       Она ответила просто, но он ничего не понял.       – "Её сочинил один узник Багерлее", – прозвучали в памяти слова Рокэ.       Алва просидел в Багерлее несколько месяцев. Дик ни разу к нему не пришёл и старался просто не вспоминать. И теперь из-за этого покалывала совесть. Глупо – Рокэ не был бы рад видеть своего несостоявшегося убийцу. Наверное, и говорить бы не стал – или осыпал бы презрительными насмешками. Но всё-таки надо было навестить хотя бы раз...       Может, сидя в каменном мешке без света и воздуха, Рокэ едва слышно напевал эти слова? Может, он и сочинил эту песню?       – Сюда идут. – В шелестящем голосе прозвучало недовольство.       Дик моргнул и вспомнил, где находится. А ещё увидел, как к ним приближаются две фигуры. Оскар. Паоло.       Белокурая змейка обратилась бесформенной тенью и уползла по гладкому камню к своим братьям и сёстрам. Ричард не испытывал сожалений, что не удалось забыться в её объятиях – всё равно не получилось бы.       Когда он оказался выброшен за пределы Талига, душу раздирали тоска, сомнения и ужас. Он не понимал, что делать дальше. Он знал, что потерял всё и никогда потерянного не вернёт. Он желал обо всём забыть, а потому пил и падал в объятия любой миловидной девицы. А в мыслях то и дело появлялся облик любимой Катари...       Дикон усмехнулся. Теперь он понимал, что насильно удерживал в голове фигуру и лицо её величества – чтобы не думать о другом. И ничего у него не выходило… Абсолютно всё напоминало о Рокэ и о том, что никогда больше его рядом не будет. Ричард считал вторую жизнь наказанием и насмешкой, но, может, то на самом деле было подарком? Он мог видеть его, мог его слышать, мог касаться... Пусть даже всё обман, но Дикон теперь знал, какого это – любить по-настоящему. Знал, каковы поцелуи и объятия любимого человека.       Катарину было легко любить и легко возненавидеть: и для того, и для другого было достаточно одного разговора.       Рокэ Ричард честно старался ненавидеть – и даже верил, что получается. Он изо всех сопротивлялся... И не заметил, как любовь пробила сердце, словно пуля. Когда это произошло? В их единственную ночь? В месяцы, когда Алва выхаживал Дика, забыв о самом себе? После второй семерной дуэли, когда Ричард узнал настоящую правду о смерти отца? После первой семерной дуэли, когда Рокэ решил вмешаться и не дать глупому оруженосцу умереть? Или в день святого Фабиана, когда сапфировые глаза впервые на него посмотрели, а тонкие губы впервые произнесли его имя?       Неважно. Когда именно это произошло – неважно. Сердце уже пробито. И ничего уже не изменить...       Ричард Окделл претерпел множество поражений, и это – самое сокрушительное и тихое. И победителю оно безразлично.       – "Я люблю тебя, Рокэ Алва", – признание, не нужное никому. Но хотя бы раз – хотя бы в мыслях – его необходимо озвучить. Чтобы между рёбер больше не застревало.       Некоторые чувства и мысли подавить невозможно – они скапливаются, нарывают, а затем вырываются в тряске и бешеном гуле. Остаётся принять, и жить дальше.       – Дикон, я не знаю, о чём ты думаешь, но от твоих мыслей хочется снова умереть. – Оскар пытался говорить весёлым тоном, но в глазах сверкала тревога. – Что опять случилось?       – Ничего. – У него почти получилось улыбнуться. – Надеюсь вы принесли выпивку?       Феншо страдальчески закатил глаза.       – Мой лучший друг – смутьян, драчун и пьяница, – вздохнул мёртвый генерал, протягивая кувшин и кубок и усаживаясь рядом.       – Ричард не был таким в Лаик, – рассмеялся Паоло, садясь напротив. – А вот в столице совсем от рук отбился.       – Да просто в той дыре было сложно выпивку найти, – возразил Оскар. – И драться не с кем.       – Ну, Эстебан его постоянно подначивал…       – Скажешь тоже! – фыркнул генерал. – Колиньяр ему не соперник.       – Эстебан тогда был сильнее, – заметил Ричард, наполняя свой кубок горьким вином. – Рад, что вы успели познакомиться.       – Мы обсуждали, как померли, – ухмыльнулся Оскар, забрав у него кувшин. – У Паоло смерть более жуткая.       – А у господина генерала более драматичная, – бывший однокорытник наклонил голову набок.       – Должно быть, интересный разговор. – Дикон посмотрел в кубок.       Священное пойло отражало луну, которая из синей становилась изумрудной. Какой сейчас месяц? Летние Ветра уже заканчивались?       – Не такой интересный, как у твоего предка и Рамиро Алвы. – Феншо скривился. – Я не ожидал, что они такие сплетники. Как встретились – так и продолжают об одном. Как две старые дуэньи, Леворукий бы их побрал! Я не знал, куда деться, пока тебя внизу ждал! Хотел сквозь землю провалиться…       Ричард раздражённо закатил глаза и залпом опустошил кубок. Он тоже никак не ожидал от тех, про кого читал легенды и книги по истории, подобной глупости. Должно быть, за четыреста лет Алан и Рамиро растеряли весь ум, если таковой вообще имелся…       – Ты стал лучше выглядеть, – отметил Оскар, легко улыбнувшись. – Всё ещё паршиво, но уже не похож на мертвеца.       Наверное, это был самый честный комплимент в жизни Ричарда.       – От тебя ещё больший свет теперь исходит, – добавил Паоло. – Тебя теперь отовсюду видно.       Дикон по-прежнему не видел никакого света, но начал догадываться, о чём все говорят.       – Я дважды касался огня, – он снова забрал кувшин и налил вина в кубок, – наверное, из-за этого свет…       – Герман тоже так решил, – кивнул кэналлиец. – А ещё он думает, что твоя кровь отгоняет раттонов и может лечить.       Олларианец весьма догадлив. Лечить его кровь в самом деле может. Да и раттонов отгонять тоже... Может ли его кровь их убивать?       – А он ещё что-нибудь говорил? – поинтересовался Дикон.       – Ты лучше его напрямую спроси.       Так действительно будет лучше. А ещё лучше – спросить Синеглазую. Только Ричарду казалось, он уже знает все ответы...       – Дикон, – Оскар внимательно посмотрел на него, – ты расскажешь, что здесь с тобой происходило? Тебя долго не было. Потом землетрясение... Ты разозлился?       Ричард покачал головой.       – Не то чтобы разозлился... Просто сорвался. Я узнал... – Синеглазая показала историю своей жизни и целого мира, раскрыла тайны, что Круг за Кругом скапливались и гнили. Он очень многое узнал, и теперь осталось понять, что из этого важно. – Я узнал, кто и почему вернул меня. А потом отрёкся от него… Представляешь, оказывается, я очень нужен Кэртиане.       Дикон уже приготовился слушать, что обязательно должен вернуться назад. Оскар об этом твердил из раза в раз, не принимая причин отказа. А теперь у него имеется такой хороший аргумент…       – А тебе самому что нужно? – Но его друг решил сей аргумент не использовать. Хорошо, что рядом сейчас не Алан.       Ричард неопределённо мотнул головой и отпил из кубка. Вино хоть и священное, но на вкус – полная дрянь.       На самом деле он уже знал ответ на вопрос Оскара и знал, как поступит. Времени почти не осталось…       Но время ещё есть.