R.R: шёпот мёртвых, крик живых

1

      С каждым шагом земля под голыми ступнями становилась всё твёрже и холоднее. Лето в Надоре заканчивалось быстрее, чем в других краях. К середине Летних Молний солнце уже не грело, листья начинали желтеть, птицы допевали свои последние песни. Но в этом месте существовала лишь тень Надора. Здесь не было их птиц. Вместо них пели камни, которые попадались всё чаще.       – Наш из камня дворец –              То пристанище для сердец.              Нам его защищать              Ценою жизни.              Ценою жизни…              Алая луна искрилась золотом и будто расплывалась в чёрной пелене, отдавая ей свой цвет. Надорский замок, росший прямо из серой крутой скалы, практически упирался в багровеющее небо. Дворец из камня…              – Лжи осколки в глаза…              Сказка жизнь забрала.              Не вернуть никогда              Тех, кто ушёл…              Кто сам ушёл.              – "Этого не было…" – промелькнуло у Дика в голове.       Он плохо помнил слова той песни, но был уверен в том, что прозвучавших слов не слышал никогда.       Сона недовольно стукнула копытом, отряхивая землю. Ричард тихо усмехнулся. Дорога, которая вела прямо к замку, такая неудобная, такая грязная. Почему-то ни один из правителей Надора так и не озаботился тем, чтобы привести её в порядок. Лошади шли медленнее, чем полагалось, колёса телег и карет частенько застревали. Пожалуй, следует отыскать необходимые средства и проложить пристойный путь. Так, глядишь, и ездить к ним станут охотнее.       Но неудобство дороги не умаляло практически восторженной радости, охватившей Дикона. Даже, если это лишь тень, но это – тень его дома! Никогда Ричард не испытывал подобной радости, когда проходил по родовым землям, видел исполинские сосны и серые незыблемые скалы. Сердце не билось чаще, когда он смотрел на свой замок. Дикон был мальчишкой, который с досадой хмурился от того, как с каждым годом стирается былое величие севера, ёжился от промозглой сырости. А после сверкающей Олларии Надор казался ему дырой. Дикон стыдился бедности. Родной край стал чужим и слишком блёклым для такой великой личности, как последний Повелитель Скал. Он предал Надор. Гораздо раньше, чем прокричал слова роковой клятвы. Ричард предал Надор, когда впервые устыдился… И теперь бесконечно жалел.       Эти сосны, эти скалы, эта сырая дорога – каждый камешек Надора был частью самого Дикона. Он здесь родился, вырос. Здесь он был счастлив. Здесь он впервые познал горечь потери. Дик позволил себе ослепнуть и позабыть о шестнадцати годах жизни в своём доме.       – "Я буду помнить всегда!" – пообещал он себе.       Сквозняки в коридорах, жар камина, цветущие яблони в саду, скрип дверей, стук дождя, пение птиц, игра на лютнях, проповеди Маттео, звонкий смех Айрис, молитвы матери – Дикон будет отныне помнить каждую деталь. Он обязательно посмотрит, какие картинки Дейдри и Эдит успели вышить за время его отсутствия, навестит Баловника и Тучку в конюшнях, попрощается с Анной и устроит для неё достойные похороны. Надор – его дом. Надор – он сам. Надор погиб, как и Ричард. Надор продолжал жить. Как и Ричард.       – Наш из камня дворец –              То пристанище для сердец.              Долгий путь приведёт              Тебя в твой дом…              Тебя в твой дом.              Дорога закончилась у массивных ворот. Стены родового замка были так близки, что можно было разглядеть каждую трещинку… С этим тоже нужно будет что-то делать. Хватит уже просто смотреть, как медленно разрушается его дом. Надор достоин того, чтобы правители находили деньги и силы на его содержание.       Ричард сделал несколько шагов по покрывшемуся зелёным налётом мосту, коснулся ладонью врат. Они бесшумно раскрылись, напомнив, что Дикон ещё не дома…       Он оказался во дворе. По левой стороне виднелся одичавший сад. Ветви гнулись к земле из-за тяжёлых поздних яблок, сочная зелень смешивалась с лёгкой желтизной. По правой стороне располагалась площадка для тренировок. Дикон улыбнулся, когда узнал мишени из детства. Ему не нравилось целиться в скучные круги, а потому выбирал всегда нарисованных зверей и птиц.       Живая картина прошлого возникла так естественно…       В Надоре выдался один из тех редких дней, когда солнце светило очень ярко. Воздух был чист и свеж. Эгмонт много времени проводил в кабинете и оружейных, готовясь к очередному отбытию, но посчитал, что проводить такой день в стенах замка просто грешно. Дикон обрадовался, когда услышал, что вместо урока богословия будет стрелять с отцом.       Тяжёлый мушкет еле умещался в детских ручках, но Ричард старательно сжимал его, желая как можно скорее выстрелить и попасть прямо в цель. Эгмонт с мягкой улыбкой придерживал сына за локоть, помогая не выронить оружие.       – Терпение – кольчуга сильного. Не спеши, Дикон. Сперва выбери цель.       Мальчик кивнул, не обернувшись на отца. Терпение ему несвойственно – герцог Окделл слишком хорошо видел это. Ричард был не таким шумным, как Айрис, но слишком упрямым и порывистым. Хотел научиться всему и сразу, а потому бросался в дело, не дослушав наставлений учителей. И, как правило, набивал шишки, которых могло и не быть. Зато неудачи не заставляли мальчика сдаться. Падения, ушибы и царапины злили его, а злость делала сильнее. Дикон падал и поднимался до тех пор, пока не добивался своего. Он не умел учиться на ошибках других, но его собственные ошибки становились лучшими учителями. Эгмонту порой становилось тревожно за сына. Сколько ему придётся допустить ошибок в жизни?       Дикон без какого-либо сомнения выбрал самую сложную из всех мишеней. Попасть в крошечного ворона, задорно застывшего на самом краю, удавалось только самым зорким и умелым стрелкам. Мальчишка, впервые взявший оружие только в прошлом месяце, считал себя именно таким…       Ричард, с самым серьёзным видом прожигая нарисованного ворона глазами, выстрелил. Толчок от отдачи оказался слишком сильным для семилетнего ребёнка, но Эгмонт продолжал держать его, не давая упасть.       Мальчик, разумеется, промахнулся. Пуля пролетела мимо мишени и пробила стоявшее рядом дерево.       Эгмонт рассмеялся, увидев разочарование на лице сына.       – Ничего. Ты выбрал слишком сложную мишень и почти попал, – подбодрил он мальчика. – Попробуй ещё раз, только выбери что-нибудь другое. Например, кабана.       Кабан, волк, лиса, медведь – герцог Окделл специально заказал эти мишени для Дикона. Чтобы ребёнок учился стрелять по крупным целям, чтобы обязательно попадал и не огорчался.       Но Дикон никогда не выбирал лёгких целей.       – Я хочу птицу!       – Почему-то тебе всегда становилось интересно только тогда, когда было сложно, – смех отца из воспоминаний смешался с его же голосом.       Ричард обернулся. И сердце его замерло.       Эгмонт Окделл сидел на низкой скамеечке и с мягкой улыбкой смотрел ему в глаза. Он был одет в довольно простой, но добротно пошитый багряный колет. У самого сердца можно заметить небольшую дырку – от шпаги, которая пробила грудь в один удар…       – Я умер очень быстро, – чуть усмехнулся Эгмонт, – но всё же успел представить вас.       Дикон ничего не ответил. Он просто смотрел на отца, которого не видел семь лет и целую жизнь, и жадно изучал каждую деталь. С лёгкой досадой отметил, что те, кто говорили о его схожести с Эгмонтом Окделлом, пусть и не лгали целиком, но очень и очень сильно льстили. И не знали Алана Окделла. С потрёпанным жизнью отощавшим рыцарем умершей эпохи у Ричарда было куда больше сходств, чем с собственным отцом. Эгмонт обладал широкими прямыми плечами, мощной шеей, сильными ухоженными руками. На его одежде не виднелось следов грязи и крови, а волосы не топорщились в разные стороны. Это был дворянин, вид которого не смог бы оскорбить чей-нибудь взор. Настоящий герцог Окделл... А Ричард стоял перед ним в заляпанной и ободранной рубахе, босой и растрёпанный. Эгмонт Окделл не утратил достоинства и лоска ни после войны, ни после восстания, ни после смерти. Его сын и преемник напоминал отброса со Двора Висельников. Но смущения Дик не чувствовал. Он пришёл к отцу. И он знал, что отец не станет ругать его за непристойный внешний вид. Отец никогда и ни за что не ругал его…       Сердце забилось быстрее. Ричард захотел прямо сейчас рассказать обо всём, что с ним произошло. О том, как принесли весть о смерти Эгмонта, как явились гвардейцы, как Дик и Айрис срывали яблоки и прятались по углам, как проходили дни в Лаик и в столице; поведать о Варасте и Сагранне – и обязательно признаться, как уходила из него ненависть к Ворону; поделиться, как Дикон продолжал приходить к Штанцлеру и верить всему, что тот плёл; он желал в деталях описать тот вечер, когда взял кольцо с ядом и постучал в дверь, чтобы отравить того, кто оказался таким важным для него человеком… Рассказать о своём изгнании, встрече с Альдо и всех преступлениях, которые последовали затем. То, как он умер, то, как в первый раз оказался в Лабиринте, как шагнул в лиловое пламя, потому что хотел исчезнуть навсегда, но вместо этого лишь забыл. То, как Рокэ вытащил его в новую жизнь и как Ричард проходил всё заново и чувствовал обман, как он вспомнил всё и вернулся в Лабиринт – Дикон хотел рассказать обо всём. В малейших подробностях. Не таясь.       И он молчал. Потому что понимал: отец уже всё знает. В серых добрых глазах отражалось то, что Ричард пережил.       – Я не особенно боялся чего-то в жизни, – вздохнул Эгмонт. – Но по-настоящему испугался после смерти – когда увидел, как ты лежишь на земле. Эта картина лишь на миг появилась, а потом сменилась тем, как ты собираешься на Фабианову площадь, но я не настолько беспечен, чтобы выбросить её из головы. Я испугался так сильно, что начал кричать. И умудрился через грань докричаться до живых. Мирабелла и девочки увидели то, что видел я. И твой конь… Я нечаянно повредил его рассудок, кажется, и он стал бояться тебя, как живого мертвеца. Извини. Хорошо, что у тебя появилась Сона.       Мориска согласно фыркнула. А Дикон удивился. Значит, Баловник так странно вёл себя из-за отца? Эгмонт увидел его смерть и кричал, а надорский жеребчик не мог понять того крика. Увидел всадника мёртвым – потому и не хотел везти его на себе. Бедолага… К счастью, матушка и Айрис остались в здравом рассудке. Хотя их поведение заставляло усомниться в справедливости данного вывода. Мирабелла Окделл приехала к Ворону, а сестра спуталась с "навозником" – может, они тоже просто сошли с ума?       – Кольцо моего брата с тобой? – голос Айри отчётливо прозвучал из кармана.       – "Точно сошла с ума", – недовольно кивнул себе Ричард и устремил взгляд в ту сторону, где возникла живая картина. Ему было мало слышать. Он должен увидеть, при каких обстоятельствах младшая сестра опять встречалась с подлецом-Колиньяром.       И Дикон остолбенел, когда увидел.       Полутьму будуара её величества разгоняли зажжённые свечи и огонь камина. Катарина сидела в кресле, скорбно опустив голову, а подле неё стояли госпожа Арамона и её дочь. Королеве было явно плохо. И это не волновало Ричарда. Его внимание было сосредоточено на двух фигурах у двери. Взволнованная Айрис с сияющими глазами глядела на… Дик на миг усомнился в своём зрении, часто заморгал.       Эстебан Колиньяр, полный непонятной решимости, влюблённо смотрел на сестру Ричарда Окделла. И он был одет в женское платье и чепец…       – "Совсем сдурел?" – спросил Ричард, не зная, кого именно.       Будуар королевы. "Навозник" стоит перед Айрис. И, кажется, лишь Ричард Окделл, находившийся в тени Кэртианы, недоумевал. Остальных совершенно не заботило то, с какой кошки Колиньяр заявился к ним в платье. В том числе, самого Колиньяра.       Айрис сняла с плеча одну из подвесок и положила в ладонь Эстебана.       – Верни мне лично. – Ричард был столь изумлён, что даже не разозлился, когда сестра отдала его подарок "навознику". – Я не прощу, если она пропадёт. И не прощу, если её вернёшь не ты.       – Я вернусь, – смотря на девушку так, будто уходил на войну, поклялся Эстебан. – Всё будет хорошо. Я вернусь к тебе. А ты береги себя.       Дикон лишь на миг поймал себя на мысли, что происходящее было связано с чем-то очень плохим. Не просто так Айрис вечером сидела в будуаре Катарины, не просто так прощалась с Колиньяром. А затем сестра вынудила брата отбросить всё, кроме желания убивать.       Её серые глаза загорелись огнём, который кричал всем об очередной выходке юной герцогини. Айри выдохнула и, резко схватив Эстебана за голову, потянула к себе и поцеловала.       Ричард едва не задохнулся от ужаса и гнева. Да что с его сестрой?! Девчонка точно потеряла и стыд, и разум. На глазах собственного брата посмела целовать "навозника"! А Колиньяр – труп. Он прожил слишком долго…       – Я должен идти… – оторвавшись, наконец, от Айри, вздохнул Эстебан. – У меня больше нет времени.        – "Наслаждайся оставшимся временем", – мрачно напутствовал Дикон. – "Я прострелю твой поганый рот…"       – Я вернусь, – поправляя чепец на голове и не подозревая о скорой кончине, заявил Колиньяр. – И сделаю тебе предложение. У тебя есть время его обдумать…       Дикон передёрнулся. Этот гад в самом деле намеревался сграбастать его сестрёнку в свои паршивые руки? Да что о себе возомнил "навозник"? Ричард спас ему жизнь, а тот посмел морочить голову Айрис. Сестра слишком юна и глупа, вот и поддалась. Айри необходимо увезти в Надор и запереть, чтобы больше никогда не глядела на подлеца с таким обожанием.       На плечо легла тёплая и тяжёлая рука. Видение растворилось. Ричард очень любил, когда Сона укладывала на него свою голову, вырывая из неприятных мыслей. Он совсем забыл, что когда-то отец одной рукой умел его успокоить и ободрить…       – Айри и этот молодой человек любят друг друга, – спокойно улыбался Эгмонт Окделл. – В их действиях нет ничего дурного, чтобы ты так злился. Ты не должен мешать счастью своей сестры. Они оба ещё молоды, но таков её выбор.       – Тебя не злит, что твоя дочь выбрала того, кто носит платье? – возмутился Дик.       Эстебан Колиньяр – напыщенный "навозник", умеющий только хвастаться деньгами семьи, не способный держать язык за зубами и руки по бокам, нарывающийся на дуэль. Его едва не прирезали висельники, потому что в страшную ночь бунта он напивался в трактире. И он обрядился в женское платье!       – "Зачем?" – пронеслось в голове.       И Ричард не стал рассуждать, когда понял, что заговорил с отцом. Было столь много, о чём они могли говорить, а он прервал своё молчание из-за Колиньяра…       Эгмонт рассмеялся.       – Если бы меня злил выбор моих детей, я бы начал с тебя, а не с Айрис, – выразительно поднял брови он. И серьёзно добавил: – Но о твоём выборе мы говорить не будем.       Дикон скривил губы. И замер, когда понял, о како́м именно выборе сказал отец.       – Не будем, – охотно согласился он.       Ричард был готов признаться отцу во всём. О каждом неправильном поступке, о каждой ошибке. Но э́ту тему он не поднимет никогда! Проще броситься с Великой Скалы…       – Ты жив, – отец с теплотой посмотрел на него, – и это главное. До самого твоего прихода в Лабиринт я думал лишь о том, что ты можешь лежать мёртвым на земле. Когда понял, что это уже в прошлом, меня ничего более не волновало. И я рад, что ты заглянул ко мне прежде, чем вернуться.       – Почему ты сам не пришёл? – спросил Дикон, ощутив грусть.       Он не видел отца так долго… И пришёл, чтобы увидеть в последний раз. Он должен уйти к живым. Времени мало. У них могло бы быть больше времени.       – Моё место здесь, – улыбка отца тоже стала грустной. – Всегда было здесь. В последние дни своей жизни я проклинал себя за то, что ушёл, и страстно желал никогда больше не покидать Надор. Моё желание исполнилось.       – Значит, ты теперь не можешь никуда уйти?       Отец покачал головой.       – Не мог и не хотел. Я стал тенью самого себя и оставался в тени нашего дома. Я смотрел за вами и думал. Много думал… – Эгмонт с тоской окинул взглядом башни замка. – У меня был выбор. Я много раз мог поступить иначе, в отличие от тебя. Но всегда выбирал не то, что хотел… – И вновь посмотрел на Дикона: – Я покину это место. Мой сын стал Королём Лабиринта и подарил узникам шанс на свободу. Я хотел увидеть тебя в последний раз. Ты пришёл, и теперь я могу уйти.       – Ты обрёл покой? – уточнил Ричард.       Отец самым естественным и до боли знакомым образом протянул руку к его голове и взъерошил волосы. Ещё один жест, который Дик почти не вспоминал, но сохранил в сердце. В носу защипало. Он давно потерял отца, но смириться до конца так и не смог. Он был готов попрощаться, но наивно желал оттянуть сей момент…       – Я обрёл уверенность, что ты будешь жить, – с улыбкой пояснил Эгмонт. – Что наш дом будет сохранён, что мои девочки будут счастливы. Я променял покой на величие, но ты искупил мои ошибки. Мне не нравится то, что моему сыну пришлось тянуть на себе мою ношу, но ты достойно справился.       – Я погиб, – возразил Дикон. – И Надор погиб. Все погибли.       – Это было, – кивнул отец. – И этого уже не будет. Тебе пришлось пройти путь, сложенный из клинков и яда. Путь, который проложили наши предки, а я стал тем, кто положил последний камень. Ты был обречён идти этой дорогой.       – Я мог не идти.       – Не мог, – тихо и твёрдо сказал Эгмонт. – Я мог. Ты – уже нет. Мой выбор стал твоим проклятием.       Проклятие… Ричард забрал на себя чужое проклятие, которое должно было привести его к гибели. Но не проклятие виновато в том, что он выбирал не то и не тех. Его предавали, но и сам Дикон предавал других. Тех, кто ещё оставался добр. Он не хотел, чтобы его поступки оправдывались проклятием.       – Не то проклятие, – нахмурился отец. – Ты случайно забрал на себя чужую участь, но проклят был раньше. Четыреста лет назад Алан Окделл выбрал Честь вместо жизни. И его потомки в большинстве своём делали точно такой же выбор, уже не понимая, зачем. Я не верил в Честь и в Талигойю, не желал возвращения былых порядков и не испытывал неистовой ненависти к Талигу. Я вполне мог просто жить, не поднимая восстаний. Я мог отказать тем, кто верил в меня.       – Почему тогда?.. – начал Дик, но оборвал себя.       Он не хотел судить отца. Даже ненароком.       – Я не знал, кем буду, если откажусь от Чести. – Эгмонт на секунду прикрыл глаза. – Люди Чести столетиями лелеяли мечту о возрождении Талигойи и возлагали надежды на потомков святого Алана. По крайней мере, говорили именно так. А я… Я видел смысл своей жизни в том, чтобы оставаться их Надеждой. Я считал своим долгом воплотить чужие чаяния в реальность. Я видел, что мне скармливают ложь, но гнал от себя такие мысли. Я не верил, но мне не хватало смелости признаться в этом и заявить о своих собственных желаниях. Я и не знал, чего хотел на самом деле.       – Я тоже.       Каждое слово отца отзывалось внутри сожалением и пониманием. Быть чьей-то Надеждой сложно, но так приятно… Кем был Эгмонт Окделл без Чести? Кем без Чести был Ричард Окделл? Дикон не знал никогда, что ответить на этот вопрос. Он и не задавался им всерьёз. Слишком страшно было…       – Ты жалеешь? – чуть хрипло спросил Дикон.       Отец снова провёл ладонью по его волосам.       – Отросли… – заметил он. – У тебя волосы растут быстрее, чем у меня. А вот бороды и усов до сих пор нет, а у меня растительность начала пробиваться с четырнадцати лет.       Ричард хмыкнул. Ему было досадно от того, что ни бороды, ни усов не появлялось. Он считал себя взрослым мужчиной, но тело упрямо не желало взрослеть. Угловатость и по-детски гладкие щёки громко кричали всем, кто сталкивался с ним о том, что имеют дело с мальчишкой. "Юноша" – обидное прозвище, которое показывало незначительность Ричарда Окделла, на деле было констатацией факта. Рокэ не имел намерения оскорбить его. Просто Ричард ненавидел признавать правду и слишком сильно хотел, чтобы его воспринимали всерьёз.       – Не усы и борода делают мужчиной мужчину, – будто прочитав его мысли, добавил отец. – Ты уже давно не тот мальчик, который учился стрелять по слишком сложным мишеням и любил карабкаться по слишком высоким для ребёнка деревьям и скалам. Ты доказал всем свою силу и свою смелость.       – Хочешь сказать, что гордишься мной? – с иронией поднял бровь Дикон.       Ему много раз указывали на ничтожность. Ему много раз говорили о силе и смелости. В прошлой жизни Ричард, должно быть, раздулся бы от радости и гордости. Но теперь он чувствовал лишь раздражение. Не потому, что считал слова других ложью. Ни Алану, ни Оскару, ни отцу не было нужды лгать ему, чтобы использовать в своих интересах. Просто Дик отныне понимал, какая ответственность ложится на него вместе с силой. Настоящая ответственность – не выращенная из грёз о Талигойе и Золотой Анаксии. Он действительно уже не тот мальчишка.       Отец тихонько рассмеялся. И уже в третий раз растрепал его волосы.       – Я люблю тебя, – сказал он так просто, что Ричард едва не вздрогнул. – Просто люблю. Ты мой сын – и я люблю тебя за то, что ты просто есть. Ты можешь поступать правильно. Ты можешь поступать скверно. Ты можешь героически бросаться в пекло, а можешь прятаться от всего мира. Поступай, как велит твоё сердце. Какой бы выбор ты ни сделал, ты останешься моим любимым сыном.       Где-то в районе переносицы появилась странная тяжесть. Ричард часто-часто заморгал, опасаясь, что сейчас из глаз покатятся слёзы. Он никогда не плакал перед отцом. И он всегда знал, что отец не стал бы ругать за слёзы. Эти слова… Дикон со всей ясностью осознал, что в обеих жизнях хотел услышать именно эти слова. И именно от отца. Больше всего на свете он боялся разочаровать Эгмонта Окделла. Больше всего на свете он желал знать, что отец никогда бы не отвернулся.       – Я не могу жалеть, – серые глаза Эгмонта искрились светом, а улыбка становилась всё теплее. – Решения, которые я принимал, привели меня к смерти и обрекли моих детей на страдания, но если бы я поступал иначе, то никогда бы не получил вас. Жизнь очень странная… Я не знаю, как бы сложилась моя судьба, если бы я выбирал другое. Но знаю, что не было бы тебя, Айрис, Дейдри и Эдит. Я жалею лишь о том, что не успел это понять вовремя…       Перед ними возникла новая картина.       Холодное утро. Эгмонт оседлал коня и помчался к дому Карлионов. Он стискивал зубы, чтобы не кричать от злости. Ужасное решение. И единственно правильное для него. Он оставлял позади сердце, чтобы оно не мешало выполнять долг. Долг… У него есть только долг…       Он зажимал коня в шенкелях, чтобы тот бежал быстрее. Прочь от любви. Вперёд – к долгу.       Слуги встречали его со всем возможным почтением и безо всякого удивления. Глава дома также не удивился. Они уже успели получить подарки от него. Все понимали, зачем молодой Окделл явился. А Эгмонт желал покончить с этим как можно скорее. Больше всего он боялся передумать. Больше всего он боялся на мгновение представить лицо той, кому поклялся в вечной любви и распрощался навсегда…       Безликие слуги проводили его в прохладную комнату. Обставлена так, что даже монастырь мог бы показаться дворцом. Скучно, строго, пристойно до скрежета зубов… Серые стены прикрыты невзрачными гобеленами, несколько строгих канделябров, два низких кресла у камина, на столике закрытый сундучок и эсператия. Должно быть, одна из девиц совсем недавно покинула эту комнату, оставив вышивку и чтение святого текста на потом. Когда дело будет сделано. Одно из окон украшено витражом с фигурой святого Алана. Единственная цветная деталь напоминала о долге лучше всякой добропорядочной серости. Лицо великого предка так походило на его собственное. Эгмонт втянул воздух и коротко кивнул изображению. Алан отдал жизнь и голову во имя долга. Его потомку нужно было лишь похоронить сердце…       Дверь с тихим скрипом открылась. Слуга с тихим скрипом объявил о приходе баронессы Карлион и исчез.       Дикон смотрел на собственных родителей с искренним изумлением. Они были так молоды когда-то… Отец ещё не хромал, мать ещё не усохла. Было так странно видеть их в том возрасте, когда они были едва ли старше самого Дика. Его матушка была красива… Его отец был решителен и порывист. И у него в самом деле уже тогда были усы и борода. А вот угловатости – ничуть. Даже немного обидно. Ричард унаследовал худобу матери и Алана Окделла. Ему действительно бессовестно льстили…       Эгмонт оторвал взгляд от витража и заставил себя посмотреть на девицу. Мирабелла Карлион. Его судьба. Его приговор.       Она стояла и ничего не говорила. Лишь смотрела на него с ожиданием скорой развязки. Она знала, зачем он пришёл. И он тоже знал.       – Доброе утро, – скупо поклонился Эгмонт.       – Доброе утро, сударь, – так же скупо кивнула Мирабелла.       Он думал о том, что следовало вежливо спросить о её здоровье или сделать формальный комплимент. Она гордо стояла с прямой, будто самый прочный клинок, спиной и высоко поднятой головой и всем видом давала понять, что вежливость и формальность ей неинтересны. Девица прожигала его своими серо-голубыми глазами и просто ждала. Наверное, хотела скорее вернуться к вышивке и молитвам. Эгмонт в ответ пронзал её тяжёлым взглядом и зачем-то тянул время молчанием.       Мирабелла была совсем недурна собой. Стройная, пусть и худощавая фигура, – лишь бы их будущие дети не уродились тощими, – блестящие тёмно-русые волосы, светлая чистая кожа и глаза, меняющие цвет в зависимости от настроения. Женщина-фреска. Женщина-статуя. Женщина-клинок. У неё непростой характер – это Эгмонт успел понять за те короткие встречи, что им выпадали. Мирабелла была надменна и смотрела на мир так, будто он погряз во грехе и грязи. Её глаза искрились презрением, когда кто-то смеялся или говорил больше четырёх фраз за вечер. Но её нрав не отталкивал его. Ему не нужна жена, с которой приятно проводить время у камина или за обеденным столом. Ему нужна жена, которая помнила про долг. И Мирабелла помнила. Она была из Людей Чести, как и он. Она была истовой эсператисткой, а он впредь не собирался забывать об истинной вере. Эгмонт Окделл выбрал путь, который приведёт к величию и бессмертию. Мирабелла Карлион, будущая герцогиня Окделл, лучше любой другой женщины пройдёт сей путь вместе с ним…       И всё же что за жизнь их ждёт? Эгмонт прикрыл глаза. Облик милой Айрис Хейл возник так живо и беспощадно. Её тёплая улыбка, её нежный смех, её горькие слёзы…       – Я предлагаю вам свою руку, – решительно прогнав образ любимой, процедил Эгмонт.       Мирабелла продолжила молча смотреть. Лишь голубые глаза чуть загорелись. Она молчала не потому, что думала. Просто ждала, чтобы Эгмонт закончил, ведь ему полагалось поклясться в любви и верности.       – Я не люблю вас. – Но он не хотел лгать. В любви он клялся Айрис. Верность отдана Чести. – И вы не любите меня. Этого не изменить. Я предлагаю вам титул герцогини и власть в Надоре. Вы станете моей женой и хозяйкой моих земель. Я буду уважать ваше мнение и заботиться о вашем благополучии. И я буду всегда честен с вами. Я не потребую от вас любви, но и вы должны знать, что моё сердце отдано другой. Я разорвал все связи с той женщиной и никогда не стану искать встречи с ней, но и забыть не смогу.       После этих слов Эгмонт бы не удивился, если бы Мирабелла прогнала его прочь. Она разорвала прошлую помолвку из-за слухов о связи жениха с куртизанкой и явно не страшилась участи старой девы. Мирабелла была горда…       Её глаза стали ледяными, как зимние озёра, а губы превратились в тонкую ниточку. Мирабелла набрала побольше воздуха в грудь, словно намереваясь обрушить на молодого наглого Окделла неистовый крик.       Но вместо крика прозвучали тихие слова:       – Я принимаю ваше предложение. Надеюсь, Создатель подарит нам долгую жизнь и достойных детей.       Мирабелла не опустилась бы до криков и ревности. Мирабелла оставалась дочерью треклятой Чести. Она из той же породы, что и Эгмонт. Её не прельщала любовь. Обещания долга было вполне достаточно…       Эгмонт снова окинул её взглядом. Красива, горда, умна. Из всех достойных девиц он выбрал именно её потому, что лучшей герцогини Окделл не найти. Мирабелла могла превзойти даже Женевьев. Эгмонту оставалось не посрамить Алана.       – Я бы не хотел оттягивать с нашей свадьбой. Мы объявим о помолвке сегодня же, и как только подготовят ваши комнаты в моём замке, мы поженимся. Ваше приданное останется в вашем распоряжении.       Мирабелла сухо кивнула. На этом можно было расходиться. Им незачем встречаться до дня свадьбы…       Эгмонт не спешил уходить. Он изучал взглядом её холодное лицо, зеленеющие глаза, скучное серое платье. В этой женщине не было недостатков. Крутой нрав, родовитость, принадлежность к правильной стороне. Мирабелла станет его союзником. Самым верным. Но он упорно искал хоть что-нибудь, что могло бы заставить усомниться. Их брак будет благословен в глазах Создателя. Их брак станет проклятием… Ему не хватало смелости, чтобы прямо сейчас отменить предложение и сбежать прочь, вернуться к Айрис и вымолить у той прощение.       – Если у нас родится дочь… – почти жалко выдавил Эгмонт. – Я бы хотел, чтобы её звали Айрис… Это единственное моё условие.       Глаза Мирабеллы полыхнули зелёным огнём. Вот сейчас она точно прогонит его, отвесив напоследок звонкую оплеуху…       – Как вам будет угодно, – она лишь выше подняла голову. – Ирисы чисты, как сам Создатель…       – В тот день я думал лишь о своей участи, своём долге и своём сердце, – с сожалением произнёс отец, не отрывая глаз от исчезающей супруги. – Я жалел себя и был уверен, что приношу своё сердце в жертву. Я не думал о женщине, которой пообещал любовь. И не думал о той, кому предлагал руку.       Ричард продолжал смотреть в пустоту, в которой растворилась картина прошлого. Он всегда знал, что отец не любил его мать. И слишком хорошо понимал, почему молодой Эгмонт Окделл женился не по любви. В этом не было чего-то необычного. Людям их положения редко удавалось выбирать по зову сердца, а не долга.       Но становилось не по себе от того, с каким холодом родители смотрели друг на друга. И совсем некстати вспомнилось, как горели глаза Айрис и Эстебана…       Дикон поморщился. Он не желал сестре прожить жизнь так, как её прожили родители. Это не жизнь, а наказание!       – "Но почему именно Колиньяр?" – хотел бы спросить он Айрис.       Из всех мужчин выбрать именно этого высокомерного поганца? Почему бы просто не дождаться Робера?       – "Но Робер так на неё не смотрел", – услужливо подсказала память, из-за чего Дик скривился сильнее.       Тогда он был слишком зол и слишком глуп, чтобы думать, с какой кошки Айрис и Эпинэ решили пожениться. Но любви в глазах Иноходца Ричард не видел точно. А вот Эстебан смотрел на Айри с такой нежностью и с таким восхищением, что рука к шпаге тянулась. Может, они будут счастливы? Колиньяр Дикону не нравился, но рушить сестре жизнь он не посмеет. Один раз уже умудрился – достаточно.       – "Нужно будет проверить, достоин ли он", – нехотя решил Ричард.       У него нет оснований мешать им, если Колиньяр по-настоящему любит Айри, если готов умереть за неё. Именно умереть – не меньше!       – Ты слушаешь меня? – отец щёлкнул пальцами перед его носом. – Мы можем поговорить о чём-нибудь другом… Например, о том, как много ты стал пить.       – Ты выставил условие моей матери, чтобы вашу дочь звали в честь твоей возлюбленной, – нахмурился Дикон.       Станет он слушать о своём пьянстве – как же! Отец был тоже далеко не святым.       Эгмонт хмыкнул.       – Я был дураком, который не задумывался о последствиях слов и действий. Я не понимал, что в тот день оскорбил свою невесту и лишил нас обоих шанса на счастье.       – Ты любил другую, – неприятно говорить с отцом о таком, – но выбрал долг. Разве могло быть счастье?       Тяжело любить и не иметь возможности быть с тем, кого любишь. Ричард уже во второй раз проходит через это...       Отец грустно ухмыльнулся.       – Я любил не её, – признался он. – Меня с рождения учили быть герцогом Окделлом, достойным правителем Надора. Моя жизнь состояла из бесконечных уроков, вежливых обращений и бесед о великом. Я знал, что во мне видят лишь очередного Повелителя Скал и потомка святого Алана. А потом случайно познакомился с девушкой, которая видела просто Эгмонта. Рядом с ней я мог не вспоминать про долг и Честь. И я любил именно это чувство, а не её саму. Она вышла замуж вскоре, как мы с твоей матерью поженились. Сперва я страшно злился и считал себя преданным. А потом родился ты.       – Мальчик! – Анна ворвалась в его кабинет без стука, но с радостным криком. – Мальчик!       Её глаза горели восторгом, щёки покраснели от бега. Женщина едва стояла на ногах от счастья.       – Создатель! – Эйвон вскочил с кресла, забыв о ноющих коленях, и опрокинул кувшин с вином, даже не обратив на то внимания. – Какое счастье! Эгмонт, у тебя сын!       Эгмонт глупо переводил взгляд с разбитого кувшина и лужи вина на восторженные лица Энн и Эйвона. Он решительно не понимал, что ему говорят. Мальчик? Сын? Что происходит?       Девять месяцев и десять часов он ждал. А когда весть, наконец, пришла, позабыл обо всём…       – Иди! – без привычных церемоний толкнул его Ларак. – Иди, папаша!       Эгмонт нервно усмехнулся. "Папаша"? Вечно рассыпавшийся в вежливых оборотах родич внезапно заговорил, как конюший?       – Идёмте, тан Эгмонт! – воскликнула Анна, прихватив его за локоть. – Идёмте. Вы должны увидеть сына. Ох, какой же красавец вырастет…       Он шёл длинными коридорами, не разбирая дороги. Каждый шаг отзывался словами "сын", "папаша". Неужели это правда? Неужели он стал отцом?       – Мой господин, у нас сын, – произнесла Мирабелла, когда он вошёл.       Эгмонт с недоумением отметил, что не услышал привычного холода в голосе жены. И не видел холода в её глазах. Мирабелла и не смотрела на него. Она не отрывала взгляда от маленького свёртка в своих руках.       Эгмонт застыл, когда понял, что она держит их сына. Мирабелла была очень бледна, её волосы и сорочка пропитались потом. А голубые глаза сияли.       На негнущихся ногах он подошёл к ней. Мирабелла не обращала на него внимания. И крайне неохотно отдала свёрток, когда супруг протянул руки.       – Держите осторожно, – предупредила она. – Поддерживайте головку…       Эгмонт почувствовал, как замерло сердце, когда завёрнутый в шёлковое одеяло комочек оказался в руках. Живой. Тёплый. У него такой крошечный нос…       Младенец внезапно раскрыл глаза. Чистая сверкающая сталь посмотрела в самое сердце. Сердце отозвалось ударами и звоном…       – Здравствуй… – тихо поприветствовал Эгмонт жизнь в своих руках.       На глазах выступили слёзы. Он никогда не видел ничего прекраснее, чем это крошечное, ещё красное личико с огромными серыми глазами. Его сын…       Одна слеза скатилась по щеке. За ней последовали другие… Эгмонт дрожал и молился, чтобы дрожь не помешала держать это сокровище.       – Спасибо… – благодарил он Создателя. И женщину, которая подарила ему сына.       Эгмонт через силу оторвал взгляд от младенца и посмотрел на жену. Он был готов прямо сейчас отдать ей всё, что она только пожелает.       А Мирабелла с огнём в глазах смотрела на их сына. И выдохнула:       – Ричард…       Ричард? Она ведь хотела назвать сына Аланом. Эгмонт не сразу вспомнил, что первого сына называют в честь прадеда…       – Ричард, – улыбнулся он, вновь заглянув в огромные и такие внимательные глаза сына.       Ричард. У Алана была плохая судьба. Его мальчик должен прожить лучшую жизнь…       – Ричард, – повторил Эгмонт.       Это имя звучало как благословение. Это имя отныне означало "жизнь" и "счастье". Ричард… Спасибо тебе. Эгмонт Окделл никогда не жил и никогда не был счастлив, пока не родился ты…       – Я взял тебя на руки, – глаза отца сияли точно так же, как и в оживших воспоминаниях, – и забыл обо всём, что когда-то волновало меня. Я решил, что теперь смогу жить по-настоящему. Быть отцом, видеть, как ты растёшь… Я думал, что вот оно – моё счастье. Мирабелла стала той, кто подарил мне это счастье. Я решил, что теперь мы сможем полюбить друг друга. Мы должны были любить друг друга, ведь у нас был ты! Я забыл о том, что сам на корню обрубил нам такую возможность…       Ричард рассеянно отметил, что они уже не стояли во дворе. Сона с любопытством смотрела на появившиеся холодные серые стены коридоров их замка. Дикон поднял глаза и с удивлением отметил, насколько высоки потолки. Он смотрел вперёд и понимал, что забыл, насколько бесконечны коридоры… Он так давно не был дома…       Вместо потрёпанного гобелена с двумя рыцарями он видел картину.       Эгмонт и Мирабелла дни и ночи проводили в детской. Они обычно встречались лишь за трапезой, но после рождения Ричарда не тяготились присутствием друг друга. Дикон рос быстро. Он любил вертеть в своих ручках игрушки, мало кричал и много спал. Энн с умилением твердила, что маленький тан должен много спать, чтобы расти ещё быстрее. Эгмонт требовал привозить в замок фигурки рыцарей и маленькие мечи, заказывал менестрелей, чтобы те разгоняли мертвенную тишину замка радостными трелями лютни. Мирабелла молилась возле колыбели их мальчика и неустанно проверяла, насколько ровно он дышит.       Эгмонт был счастлив, когда слышал первый смех сына, когда поднимался посреди ночи и бежал в детскую, стоило раздаться редкому плачу. И он был счастлив, когда смотрел на жену. Он думал, что обрекает себя на муки, выбирая её, но именно эта женщина сделала его счастливым.       И они ждали второго ребёнка! Он был готов носить строгую Мирабеллу на руках. Он следил за тем, чтобы слуги исполняли каждый её каприз. Он едва не сошёл с ума от радости, когда услышал возглас Анны: "Девочка!"       Мирабелла держала их дочь на руках. Она не спешила отдавать драгоценный свёрток супругу. Её голубые глаза сияли…       Она чуть наклонилась и поцеловала малышку в лобик. А затем спокойно произнесла:       – Айрис.       Эгмонт услышал свой приговор.       – Я страшно оскорбил твою мать, – скорбно признал отец. – Я был слишком глуп, что забыл об этом. Но Мирабелла помнила всегда о том гадком условии, что я посмел поставить…       Ричард не знал, что ответить. Его родители выглядели такими счастливыми, когда родился он. Дикон и представить не мог, что его рождение вызвало подобную радость, что его жизнь была когда-то столь желанна и важна… И он не понимал, как рождение Айри могло навсегда поставить стену между их родителями…       – Я люблю Айрис точно так же, как и тебя, – быстро сказал отец, заметив что-то в его глазах. – Я люблю тебя, Айри, Дейдри и Эдит. Я был счастлив каждый раз, когда брал вас на руки. Вашей вины не было в том, что отец оказался глуп, а мать слишком горда…       Мирабелла смотрела на него так, будто точно знала о его вине. Эгмонт злился. Он не понимал, почему должен теперь всю жизнь каяться за неосторожные слова. Его наказывали за честность. Каждый день напоминали о том, что когда-то Эгмонт любил другую. Он давно забыл и лицо, и голос той женщины. Он старался быть заботливым. Он пытался полюбить супругу, которая продолжала держаться холодно и отстранённо. Он хранил верность!       – Эгмонт, – Эйвон говорил мягко, но в глазах родича горело осуждение, от которого хотелось рвать глотки, – это неправильно. Подумай о детях, вспомни о клятвах, которые давал. Дженни…       Дженни. Молочная сестра и подруга детства. Девочка с тёмными глазами и скромной улыбкой, которая восхищалась таном Эгмонтом. Она не судила, не обвиняла и была рядом в те моменты, когда ему становилось паршиво. Дженни утешала его, когда умер отец, слушала о его страданиях, когда пришлось порвать связь с Айрис. С Дженни Эгмонт делился своими сомнениями. И своим счастьем тоже. Она была его сестрой и, возможно, единственным настоящим другом. Но в глазах других стала его любовницей…       Эгмонт чувствовал, как его сердце обращается в камень. Обида смешивалась с кровью и отравляла тело. Он приезжал к Дженни, чтобы просто поговорить и убедиться в её благополучии. А Эйвон обвинял в измене…       Мирабелла не обвиняла. Она была слишком горда, чтобы обвинять. Но в её зеленеющих глазах Эгмонт читал презрение. Супруга не спрашивала. Она просто верила, что женщина из лесной хижины была любовницей. Как же мерзко. Как же несправедливо! Эгмонт не был святым. Эгмонт не умел быть достаточно хорошим мужем. Но он не был изменщиком!       – Айрис выросла за время вашего отсутствия, – выделяя имя, отчеканила Мирабелла.       Эгмонт молча принял укол и отправился к детям.       – Вы снова решили проверить леса? – с холодной яростью поинтересовалась Мирабелла, когда он приказал готовить коня.       Эгмонт молча кивнул и помчался к каменной реке, которую хотел однажды показать сыну.       Он никогда не оправдывался. Не в чем! Его обвинили, не став разбираться. Мирабелла горда. Эгмонт тоже горд! Однажды он честно признался ей, а теперь до конца жизни будет расплачиваться за честность!       – Я злился так, что скулы сводило, – качал головой отец, в глазах которого отражалась откровенная досада. – Подумать только! Дженни! Девочку, которой я собирал приданое, назначили моей любовницей!       Дикон неожиданно вспомнил, как Рокэ спрашивал его о Коррине.       – "Вы любите эту девушку?"       Зачем Рокэ спрашивал? И как он пришёл к столь нелепой идее? Коррина – близкий друг и почти-сестра. Ричард относился к девушке с глазами цвета шадди с трепетом, он искренне желал ей счастья. Каким образом маршал разглядел в их чистых отношениях любовь? Как мог он быть таким слепым?..       – Меня оскорбляла сама мысль, что мне ставят её в вину. Мирабелла не простила мне первой любви. Я не простил недоверия… – Эгмонт горько вздохнул. – Наша жизнь превратилась бесконечную войну. Мы злились друг на друга. Молчание стало нашим оружием.       Эгмонт редко бывал дома. Война, тайные визиты в столицу, охота – он порой сам искал повод, чтобы уехать подальше. Молчание в замке заглушало смех детей, разговоры слуг и песни менестрелей. Когда Эгмонт и Мирабелла оказывались рядом, их ледяное молчание отравляло древние стены. Любой, кто имел несчастье видеть их вдвоём, моментально терял аппетит и ощущал недоброе покалывание в животе. Она прожигала супруга зелёно-голубыми глазами и всем видом давала понять, что помнит о его вине. Он в ответ пронзал её тяжёлым взглядом, в котором читалось, что ему раскаиваться не в чем.       Порой они спорили. Мирабелла не любила, когда Эгмонт принимал гостей. Эгмонт не переносил почти постоянного присутствия за их столом отца Маттео. Мирабелла настаивала на том, что детей необходимо воспитывать в строгости и почтении к Создателю. Эгмонт пользовался любой возможностью баловать сына и девочек, которых видел слишком редко. Мирабелла считала, что Ричард слишком слаб здоровьем, чтобы с малых лет объезжать с отцом окрестности и брать оружие. Эгмонт хотел, чтобы его наследник любил Надор и умел его защищать…       Дикон смотрел на знакомые сцены детства. Он был очень доволен, когда учился стрелять, фехтовать и ездить верхом. Старая Тучка казалась большой и быстрой… Дейдри и Эдит с восторженными улыбками принимали из рук отца нарядных кукол и шёлковые нитки. Айрис к куклам и вышивке оставалась равнодушна, зато охотнее всех бежала в отцовские объятия. Старшая дочь Эгмонта Окделла шумела, прыгала, вертелась. И очень не любила девчачьи платья, которые становились помехой при каждом её движении. Даже красное с золотыми бантами, которое было довольно красивым…       Согласны супруги были лишь в одном – в великом предназначении Окделлов.       – Я готовился к восстанию долгие годы. Мирабелла помогала собирать необходимые средства и вместе со мной отправляла письма союзникам.       Ричард смотрел на отца внимательно. И почти рассмеялся, когда тот скривил губы. Вот эту манеру сын унаследовал. Дик никогда не видел на лице отца ничего, кроме тёплой улыбки и немного печального взгляда. Оказывается, Эгмонт Окделл просто умел скрывать недовольство.       – Когда пришло время уходить, она спокойно проводила меня. В её глазах была вера в победу. – Эгмонт криво улыбнулся. – А я не верил. Даже получив армию и продумав план, я так и не поверил в то, что делаю. Я не мог показать ей, что сомневаюсь. Я не хотел ссориться перед уходом. И я не заставил себя попрощаться с вами…       Ричард ожидал, что сейчас появится очередная картина. Ожившее воспоминание о неудачном бунте, беспощадном разгроме мятежников герцогом Алва и дуэли на линии…       Но стены перед его глазами не раскрыли страшных картин прошлого. Эгмонт не желал вспоминать. Дикон был рад, что ему не придётся вновь видеть, как Рокэ убивает его отца.       – Я не чувствовал ничего, когда наши войска терпели поражение, разбегались, гибли, – поведал отец, в глазах которого стыла тоска. – Я не стал великим спасителем Талигойи. На моих глазах мечты Людей Чести осыпались прахом, но я не испытывал сожалений, боли, гнева… Мне было страшно лишь от понимания, что своим бессмысленным мятежом я обрёк своих детей на позор, свои земли на разорение. Когда пришло с письмо с предложением дуэли, я согласился без раздумий. Это был последний шанс умереть достойно и избавить вас хотя бы от части позора… Я не знал, что эта дуэль станет поводом для нового мятежа.       В глазах отца загорелось то, чего Дикон точно не видел никогда. Даже не злость – настоящая ненависть! И она пугала…       – Моё поражение не остановило тех, кто желал гибели Талига, – голос отца оставался тих, но в нём звенела ярость. – Я думал о своём долге, о своём величии, я думал о том, что не хочу рушить свою жизнь, и полагал, что иначе поступить не смогу. Я видел своё предназначение в возвращении Талигойи и не замечал, что союзники желают лишь краха Талига… Моя смерть оказалась для них полезнее моей победы. Они взяли моё имя и превратили в новое знамя, сделав из меня великого святого. Они не мешали Дораку обдирать Надор и унижать Окделлов, поскольку желали, чтобы в вас росла ненависть. Они заваливали Эйвона и Мирабеллу письмами, в которых убеждали в вечной лояльности, а сами следили, чтобы Сильвестр не ослабил хватку раньше времени. Они вспоминали меня и всё чаще называли твоё имя – чтобы кардинал ни на миг не усомнился, что Окделлам верить нельзя. Они громко радовались и утверждали, что ждут дня, когда смогут взять тебя в оруженосцы и привезти в столицу.       – И Сильвестр открыто запретил это, – с пониманием кивнул Дикон.       Кардинал не был злодеем и точно не испытывал неприязни к самому Ричарду. Зачем бы ему намеренно унижать мальчишку? Дорак просто не мог допустить, чтобы враги короны привели волчонка в самое сердце Талига. Он не собирался рисковать.       – Они прекрасно понимали, что Сильвестр не допустит нового бунта, – почти выплюнул отец. – Ему было достаточно лишь подозрения. Они хотели, чтобы ты был унижен перед всеми, чтобы твоя ненависть обрела новую силу. У меня не было настоящих причин поднимать восстание. Я просто не знал, кем стану, если отвернусь от Чести. Тебе они твердили о наследии, о долге. Назвали самой последней Надеждой. И заставили поверить, что Окделлам в Талиге нет места. Не говори, что у тебя был выбор. Это я мог вовремя остановиться. Тебя просто тянули на цепях по моему пути.       Когда отец закончил говорить, в коридорах ещё звучало эхо его слов. Дикон молчал. Почему-то сейчас ему не хотелось спорить и доказывать, что выбор у него был. Может, действительно не было? Может, он действительно не мог сомневаться, когда на одной стороне искрились мечты о Талигойе, в которой Окделлы будут героями, а на другой оставался Талиг, в котором Ричард являлся сыном мятежника? На него смотрели с подозрением даже тогда, когда он ещё ничего не сделал…       – Я пытался отравить человека, – сказал Дик, уже без стремления выставить себя подлецом. – Честь не допускает такого. Я мог выбрать хотя бы иной способ.       – А я не слишком рьяно возражал, когда к этому человеку отправляли женщину с убийцами, – напомнил отец. – Я смотрел в глаза союзников и не нашёл в себе силы воспротивиться им даже тогда. Когда на кону победа и множество жизней, не так уж и сложно поступить бесчестно. Если это враг Людей Чести, то его можно убить, забыв о чести.       Если это враг Людей Чести. Если на кону победа и множество жизней. А ещё одна несчастная королева, которую враг Людей Чести истязает… Да уж. Дикон тогда умирал внутри от ужаса, но не мог отступить. Список Дорака и слёзы Катарины уничтожали все сомнения…       Список Дорака и слёзы Катарины. Великолепная ложь. Эта ложь стала финальным аккордом в становлении Ричарда Окделла. Враг Талига и марионетка Талигойи. Горе от потери отца, незнание правды о линии, годы унижений взращивали в нём тупую ненависть. Дикон знал, что должен отомстить за смерть отца, низвергнуть узурпатора, помочь вернуться истинному королю, защитить Людей Чести и Катарину. Он видел только ложь и не знал о существовании правды. А Рокэ… Рокэ он был не нужен. Ричард смотрел на него, слушал его, говорил с ним. И ненависть медленно отступала. Дикон начинал робко верить, что можно обойтись без мести и войны. Он привязывался к маршалу всё сильнее с каждым днём. Наверное, всё могло сложиться иначе, если бы Рокэ протягивал ему руку так, как делал это в новой жизни. Только Окделл не был нужен Алве. Маршал не хотел с ним возиться и что-то объяснять. Он просто пошутил в Фабианов день и никак не рассчитывал, что наивный мальчишка примет шутку за чистую монету. Рокэ просто терпел его присутствие и честно давал понять, что не собирается вмешиваться в жизнь оруженосца. Думал ли Алва, что другие весьма охотно интересуются жизнью молодого Окделла и с готовностью объясняют всё, что тот не понимает? Скорее всего, Рокэ никогда не вспоминал о Ричарде без крайней необходимости. А потом случилась катастрофа, после которой волей-неволей пришлось уделять время.       Ричард быстро проглотил горечь. Ничего. Всё прошло. Уже не больно. Он смог выбросить из головы Катарину. Сможет забыть и о Рокэ. Он больше не мальчишка, который не знал, как жить без своей любви.       А ещё он может ответить на вопрос, кем является без Чести. Верить чужой лжи, радостно позволять себя использовать, жить слепым дурачком было проще, чем заглянуть правде в глаза. Но правда терпеливо и неумолимо оставалась за его спиной и ждала, когда жизнь заставит слепца обернуться. Понадобилось девятнадцать лет и полтора года, но Ричард в конце концов обернулся. Он больше не боялся смотреть на себя самого.       Герцог Окделл. Правитель холодного Надора. Повелитель Скал. Неожиданный Король Лабиринта. Это – лишь титулы, без которых он может обойтись.       Не Надежда Людей Чести, не избранный богами эорий, не спаситель Талигойи и всего мира, не святой герой. Ему достаточно лести.       Он не великий грешник – грешников было достаточно и до него, и они были куда более великими. Преступления Дикона остались позади. Он смыл их своей кровью.       Он – просто Ричард. Дикон. Сын Эгмонта и Мирабеллы. Брат Айрис, Дейдри и Эдит. Друг Оскара, Коррины и Марьяна. Он просто человек. Такой же, каким был Алан. Каким был отец.       – Спасибо, – Ричард улыбнулся.       Вот теперь он улыбнулся по-настоящему. Так, как не мог долгое время. Отец рассказал о своей жизни, но Дикон чувствовал себя так, будто исповедовался сам. Оказывается, мало просто рассказать о своих преступлениях. Оказывается, сперва нужно понять, почему именно так поступил…       – Ты благодаришь меня? – немного удивился Эгмонт. – Это я должен благодарить. Я наконец поделился тем, что годами копилось в душе.       – А я просто понял, – пожал плечами Ричард. – Я долго не мог разобраться, почему всё так обернулось. Я ненавидел себя, потому что не понимал. Теперь гораздо легче.       Отец вздохнул. Улыбнулся.       – Значит, пришло время прощаться. Теперь я могу уходить, зная, что ты не утонешь в ненависти к себе. Пройдёмся до каменной реки?       – Да, – кивнул Дик. – Только сперва я хочу заглянуть кое-куда.       – Куда?       Ответить Ричард не успел. Стены коридора сами по себе начали укорачиваться и расширяться. Они оказались в скромной, но вполне просторной комнате Айрис. На большой кровати лежали книги. На полу валялись игрушки, среди которых Дикон заметил своего рыцаря. Ещё не сломанного. Рядом со шкафом стоял сундук. Айри быстро вырастала из платьев, но отказывалась отдавать их младшим сёстрам. Велела складывать в сундук.       Ричард лёгким движением поднял крышку. Красное платье с золотыми бантами находилось на самом верху.       – Извини уж, – улыбнулся он Соне, положив шуршащее платье на седло. – Это ненадолго.       Мориска снисходительно фыркнула.       – Зачем тебе платье Айрис? – не понимал отец.       – У неё теперь много платьев. – Дикон ответил лишь это.       

2

      Каменная река поражала ровно так же, как и в детстве. Широкая извивающаяся полоса из огромных валунов. У неё не видно конца и начала. Её не перейти. И противоположную сторону почти не разглядеть. Когда-то это была скала. Огромная. Недосягаемая. Непокорная. Время и потрясения разрушили её. Но величия своего она не растеряла…       Густой зелёно-жёлтый лес стал её колыбелью.       Ричард с восхищением смотрел, как алый свет луны и золотые искорки отражаются на поверхности валунов. Похоже на настоящее течение реки… Но шума воды не было.       Зато он слышал, что говорят ему камни.       – "Ты пришёл к нам…"       – "Ты слышишь нас…"       – "Мы ждём тебя…"       – Я услышал их шёпот после смерти отца, – поведал Эгмонт, положив ладонь на один из валунов. – Не столь отчётливо, как ты, но всё же слышал. И не мог никому рассказать. Повелитель может быть только один. Я знал, что ты услышишь их зов, лишь после моей смерти…       Ричард посмотрел на отца, на ало-золотую луну, на шепчущий валун… И вдруг вспомнил, какое желание загадал в тот день.       – Я пожелал, чтобы однажды ты узнал, что говорят мне камни…       Отец моргнул и с изумлением уставился на него.       – Я всегда хотел невозможного, – кивнул Дикон.       Они рассмеялись одновременно. Их смех был подхвачен камнями и разнесён по всей округе. Смеялся Ричард. Смеялся Эгмонт. Смеялась каменная река. Карасы на шпаге звонко хохотали. Камень в кармане хихикал. Сона часто всхрапывала. Откуда-то издалека доносился знакомый девичий смех.       – Повелитель получает силу лишь после смерти предыдущего Повелителя. А ты загадал, чтобы я слышал, как ты говоришь с камнями… – качал головой отец. – Камни всегда исполняют желания Повелителей. Даже самые абсурдные… Может, поэтому я никуда не уходил и ждал тебя?       – Может, поэтому я не мог окончательно умереть? – не в силах остановить смеха, пожимал плечами Дикон.       Он забыл о своём желании спустя несколько месяцев. А оно вдруг исполнилось! И для этого пришлось войти в Лабиринт…       – Я не хочу снова терять тебя, – тихо сказал Ричард, когда смех отпустил.       Он понимал, что иначе нельзя. Отец имеет право на покой, а сам Ричард должен вернуться и жить. За пределами Лабиринта оставались сёстры и матушка. Там были люди, которых он называл друзьями. И там скоро начнётся страшное. Дикон не мог оставаться здесь и наслаждаться общением с отцом. Их встреча уже подарок. Самый ценный из всех. И всё же он не хотел снова терять отца. Ему уже не двенадцать, но всё равно горько…       Отец улыбнулся ему в последний раз. И в последний раз растрепал волосы…       – Я всегда рядом. В каждом камне, в каждом шёпоте стен я буду с тобой. Ты всегда будешь моим сыном. Ты не теряешь меня. Ты просто пойдёшь своей дорогой, не цепляясь за мой образ.       Это уже больше, чем мог когда-то надеяться Ричард… Но отпускать всё равно тяжело. Только он уже достаточно взрослый…       – У меня есть просьба.       Дикон был готов исполнить любую просьбу отца. Ком в горле мешал об этом сказать.       – Когда будешь в Надоре, выброси из моего кабинета стол. – Эгмонт с досадой сверкнул глазами. – На нём нацарапаны буквы – ещё один порыв юности. Мирабелла даже после моей смерти не забыла… Выброси его – а, лучше, сожги! Боюсь, иначе я и она никогда не успокоимся.       Ричард хмыкнул. Ком рассыпался. Его родители были такими упрямцами… Портили кровь друг другу, хотя могли бы жить более счастливо, если бы просто поговорили. Грустно за них…       – И ещё, – добавил отец. Глаза его потеплели. – Скажи матери и девочкам, что в самый последний раз я думал обо всех вас. Я слишком поздно понял, что вас мне было вполне достаточно для счастья…       – Обещаю, – кивнул Ричард.       Он скажет. Обязательно скажет. И стол тот сожжёт…       – Иди туда, – отец указал на противоположную сторону каменной реки. – Не волнуйся, пока ты рядом, твоя лошадь пройдёт без труда.       – А куда отправишься ты?       Эгмонт задумчиво огляделся.       – Я уже пришёл. Мой путь заканчивается здесь. Иди, – настойчиво повторил он. – Тебе пора.       – Я тоже люблю тебя, отец, – произнёс Дик, ругая себя за то, что чуть не забыл.       Такие важные слова. Он мог опять их не сказать…       – Я знаю, – широко улыбнулся отец. – Всегда это знал. А ещё я всегда буду любить тебя. Помни об этом…       Одинокая слезинка скатилась по щеке. За ней последовали другие. Прощаться всегда тяжело. Прощаться навсегда – невыносимо.       Сона ласково боднула его в спину. Дикон погладил её гриву и сделал первый шаг к противоположной стороне. Ещё один. Ещё один. Валуны были огромны и круты, но он шёл без труда. Его красавица изящно вышагивала рядом, совсем не опасаясь споткнуться.       Сделав двадцать шагов, Ричард остановился и обернулся. Он хотел увидеть его в самый последний раз…       Но Эгмонт Окделл растворился. Отец обрёл покой. Лабиринт более не держал его…       – Плачешь? – Цилла выпрыгнула к нему столь неожиданно, что Дик чуть не упал. – Точно плачешь! Хи-хи-хи! Плакса! Плакса!       Несносная малышка кривлялась и показывала ему язык. Дикон разрывался между желанием по-настоящему разреветься и порывом дать малявке подзатыльник.       – Я не сделаю тебе подарок, если будешь обзываться, – предупредил он, вытирая слёзы ребром ладони.       – Подарок? – Цилла тут же перестала кривляться и с любопытством посмотрела на его руки. – Где? Где подарок? Я больше не обзываюсь! Где мой подарок?       Ричард молча снял с седла Соны красное платье.       – Держи, – протянул Люцилле. – Хватит в одной сорочке ходить.       Глаза малышки загорелись восторгом. Значит, понравилось.       – Надень! – потребовала Цилла. – Надень его на меня! Папенька всегда помогал. И маменька тоже!       Не дожидаясь его помощи, девочка сама натянула платье через голову. Прямо поверх ночнушки. И едва не запуталась…       – Не спеши, – пробурчал Дикон, присаживаясь на корточки. – Я помогу.       Разобраться во множестве завязочек оказалось трудно. Это даже хуже, чем чёрно-синий колет! И как только девчонки это носят? Эстебану явно нелегко пришлось...       – Всё, – объявил Дик, умудрившись всё распутать и завязать.       Его узлы не отличались аккуратностью и изяществом. Хорошо, хоть не спутал…       Люцилла довольно закружилась, превратившись в красно-золотой вихрь.       – Я красивая? Красивая?       – Красивая-красивая, – успокоил Ричард. – Мне нужно идти.       – Нет, – прозвучало за спиной.       Множество голосов, слившихся в единый рык.       Цилла испуганно схватила его за руку. Сона угрожающе фыркнула.       – Тихо, – велел Дикон. – Не бойтесь.       И спокойно посмотрел на множество теней с горящими лиловыми глазами.       – Мы не отпустим тебя, – рыжеволосая кошечка вышла вперёд.       Черты её лица стали звериными…