R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Предместья Олларии представляли картину столь унылую и убогую, что Ричард порой невзначай интересовался у Марьяна и Пако, а не перепутали ли они дорогу. Адуан сам признавался, что в столице никогда не бывал, но вот кэналлиец должен бы знать путь очень хорошо… Оба его спутника утверждали, что едут они правильно, а Марьян в доказательство вытаскивал карту и пихал Дикону, чтобы тот сам убедился. Верилось всё равно с трудом.       Небольшие ухоженные городки, столетиями процветавшие за счёт торговли и путников, которые в них останавливались на одну или несколько ночей, превратились в разорённые поселения. Многие аккуратные домики почернели от пожаров, камни мостовой валялись осколками, пышные каштаны, яблони, акации облетели и засохли, людей было практически не видно. Как такое могло произойти?       – Раканий выродок лихо тут прошёлся, – со злостью сплюнув, дал ему ответ Марьян. – Хуже седунов, жабу его соловей! Лично удавил бы!       Действительно ли Альдо виноват в этом разорении? В прошлом было не так! А может, герцог Окделл просто ничего не видел?       Во Фрамбуа они въехали на рассвете. У ворот города стоял недовольный жизнью солдат в чёрно-белом мундире. На мгновение Дик испугался. Лагерь Эмиля всё ближе, его солдаты, по всей видимости, стерегли предместья столицы, дабы не пропустить возможных врагов. Вдруг, они признают Ричарда, Марьяна или Пако? Его лицо скрывали платок и капюшон, но остальные были открыты. Прятаться от Эмиля глупо – он ничего не сделает Дику, да и выдать Алве не сможет. От Рокэ сбегать тоже уже не казалось единственно верным решением. Слова Пако проросли в голове и в сердце. Ричард теперь сильно сомневался, что маршал будет искать его, чтобы потом запереть и использовать в своих целях.       И всё же Дикон боялся, что Савиньяк узнает о его возвращении. Бессмысленно – встречи не получится избежать. Раз Эмиль держит Олларию в осаде, Ричарду придётся увидеться с ним, чтобы попасть в столицу. И он хотел разобраться в том, что происходит. Но когда солдат лениво осмотрел вещи Марьяна и Пако и угрюмо бросил:       – Вам не стоит здесь задерживаться, господа, – Дик тихо выдохнул с облегчением.       Пёстрые вывески, мелькавшие на их пути, казались издевательством. Богатый и приветливый Фрамбуа сгорел, и только вывески громко кричали, каким этот городок был всего год назад. На них даже краска не потрескалась. Глаза святой Октавии, мечтательно смотрели вдаль с таблички "Талигойской звезды". Юная девушка всё ещё надеялась на светлое будущее. Фрамбуа, казалось, больше не имел сил надеяться. Из окна таверны выглядывал знакомый мужчина. Эркюль Гассинэ – "папаша Эркюль", как называл его Рокэ. Папаша Эркюль не поспешил выскочить к трём всадникам и пригласить занять его комнаты – очень хорошие комнаты – лишь искоса глянул на них и тут же скрылся. Похоже, его трактир более не мог принимать гостей. Ричард решил проехать мимо. Он помнил, как в "Талигойской звезде" было тепло, как там витал аромат яблок и дымка, как уютно поскрипывали полы. Он помнил, как они с Рокэ сидели там у камина и разговаривали. Если теперь хорошие комнаты папаши Эркюля столь же убоги, как и весь Фрамбуа, то заходить туда он не хотел.       Сона с подозрением шевелила ушами, Огонёк и Граф, бурый конь Пако, фырчали и порой вставали на месте, не желая идти дальше.       – Они гораздо лучше людей чуют беду, дор Рикардо, – успокаивая лошадей и озабоченно хмурясь, твердил кэналлиец. – Здесь опасно.       Он говорил не о разорении, не о солдатах – в этом опасности и не было уже. Захватчики пронеслись, разрушив всё, что могли, и остановились за стенами столицы, а армия пришла, чтобы запереть их. Фрамбуа лишь зализывал раны.       Но было что-то ещё. Незримое для людей и очень страшное. Прохладный осенний ветер поднимал и раскидывал дорожную пыль и опавшие листья по сторонам и доносил слабый, едва уловимый дух гнили… Марьян брезгливо морщил нос и гадал, что и где стухло. Пако предположил, что где-то за городом есть место, куда сбрасывали трупы животных и, возможно, людей. Дикон не спорил, хотя точно знал, что вонь идёт не от трупов и не от протухшей еды. Синий камушек, привязанный к его запястью и скрытый под красной плотной повязкой, трещал, предупреждая о приближающемся зле и указывая путь. Карасы на шпаге и камень в кармане с тревогой перешёптывались. Враг очень близко. И Ричард догадывался, где именно он таился.       – Остановимся здесь? – он кивнул на вывеску "Четырёх всадников".       С крыши трактира кое-где осыпалась разноцветная черепица, зато стены не были выгоревшими и рядом стояла вполне большая конюшня.       – Можно и здесь, – согласился Марьян. – Эх, жаль, нас всего трое.       Шутка получилась несмешной.       Хозяин, подобно папаше Эркюлю, не вышел, чтобы встретить их, а когда три незваных гостя вошли внутрь, едва не скривился от досады. Он опирался на трость, на левой щеке виднелся длинный шрам.       – Добрый день, – вежливо поприветствовал Пако. – Нам нужны три комнаты и стойла для наших лошадей.       – Есть, – сухо ответил трактирщик. – Вы надолго?       – Завтра уедем, – пообещал Пако.       Мужчина не обрадовался его словам. Даже один день и одна ночь были слишком долгим временем для него. Он явно и на час не был готов.       – У меня только хлеб и каша, – предупредил хозяин. – Мяса нет. И вина тоже нет.       Ричард думал, что сильнее поразиться просто нельзя. Даже у бакранов было мясо, которым они с готовностью угощали их отряд!       – Это… Солдаты Альдо Ракана всё забрали?       Трактирщик со злостью сверкнул глазами.       – Не стоит даже поминать этих тварей, сударь, – процедил он. – Они за ночь уничтожили практически всё! Врывались, грабили, избивали, убивали – безо всякой причины! Мы ведь даже сопротивляться не могли! Я теперь без трости и ходить не могу. Вот! – трактирщик выставил правую ногу вперёд, задирая штанину, спуская чулок. Его нога от щиколотки до колена была покрыта страшными неровными шрамами и ожогами. – Наших женщин… Мою жену!..       Его голос сорвался. Мужчина, обмякнув, привалился к стене, чуть сильнее оперевшись на трость, закрыл глаза. Он был далеко не стар – чуть более сорока лет, наверное. Но казался стариком.       Дикон знал, на что способны те, кто потерял милосердие и честь, осмелев от вседозволенности. Он видел, как висельник придавливает своим телом совсем юную дочь ювелира, как стояли разбойники над беспомощным Бартолемью… Солдаты, которым разрешено всё, ничем не отличаются от мародёров.       – Лилиан не смогла жить с этим… – прошептал хозяин. – Не вынесла… Она не одна такая… Не произносите этого имени, сударь! Вы ничего не знаете.       – "Солдаты заходят в любые дома, берут, что хотят, пьют, едят, принуждают женщин…" – говорил ему Реджинальд.       Кузен проживал среди обычных мещан и видел многое. Он знал, о чём говорит. А Ричард поселился в роскошном особняке на улице Мимоз, ходил по столице в сопровождении стражи и не знал ничего.       – "За всё нужно платить", – ответил он, даже не задумавшись, какая страшная правда скрывается за словами Наля.       – Простите… – пробормотал Дикон. – Простите!       Сколько же зла на са́мом деле принесли захватчики? Они мечтали о короне Талигойи, о великой Золотой Анаксии, о низвержении всех врагов. А платили за эти мечты вот такие люди – люди, которые просто жили.       – Не произносите этого имени, – тихо – почти с мольбой – ещё раз повторил трактирщик, открыв глаза и выпрямившись. – Ни здесь, ни где-либо. Наша боль ещё слишком сильна. Надеюсь, мы никогда не забудем о ней.       Дикон молча кивнул. Он точно не должен забывать…       – Мы практически всё, что осталось, отдаём армии, – смягчившись, поведал трактирщик. – Люди маршала Савиньяка недалеко, солдаты приходят сюда, чтобы проверить, защитить, если придётся. Мы отдаём мясо, вино и большую часть хлеба им, чтобы воинам было, что есть, и корм для их лошадей.       – Нам хватит и каши, господин, – подал голос Марьян. – Мы не задержимся здесь, нам бы только денёк передохнуть.       – Я подготовлю комнаты, – кивнул трактирщик. – Вы можете оставить своих коней, я им корм найду.       – Как ваше имя? – спросил Дикон, когда мужчина собирался уходить.       – Клод, – вздохнул хозяин. – Клод Вуд.       Ричард не мог сам себе ответить, зачем ему знать имя трактирщика. Но отчего-то почувствовал себя немного увереннее, когда узнал. Будто теперь понимал, кого должен защитить. Он не мог вернуть Клоду его жену, не мог вернуть Фрамбуа отнятое. Но Ричард был способен уничтожить зло, о котором жители этого городка даже не подозревали. Жаль, что это не умалит его вины…       Марьян и Пако сели за один из столов пустого трактира. Настроение у всех было прескверным.       Ричард вытащил из кармана плаща шкатулку с кровью Лита и протянул другу.       – Держи её при себе. Я заберу, когда вернусь.       – "Приглядите за ними", – коротко приказал Повелитель Скал камням. – "Оно далеко, но если вдруг придёт…"       – "Враг не успеет прийти сюда", – шепнули камни. – "Мы не пропустим, если он окажется рядом".       – Дор Рикардо, куда вы собрались? – с едва слышным волнением спросил Пако.       – Когда вернёшься? – поинтересовался Марьян, в глазах которого мелькнула догадка, которая адуану точно не нравилась.       – Хочу осмотреться, – пожал плечами Дик. – Я вернусь к ужину.       

2

      Дорога от Фрамбуа до Лаик заняла примерно три часа. Ричард чувствовал вину перед Соной – бедняжка даже отдохнуть не успела, а всадник уже требует везти к очередной опасности. Хорошо, Пако проследил, чтобы лошади были накормлены перед тем, как они выехали во Фрамбуа, иначе мориска ещё и голодной бы осталась.       Сона с отвращением всхрапывала, прислушивалась, всматривалась вдаль, но не сопротивлялась. Понимала, что Дикона она не остановит. Останавливаться и нельзя было.       До Олларии оставалось совсем немного – высокие башни отсюда были хорошо видны. Сердце тревожно сжималось от понимания, что очень скоро Дик окажется там, где его жизнь превратилась в абсурдную и несмешную комедию с несчастливым концом. Ещё сильнее сердце сжималось от предчувствия того, что́ придётся увидеть, когда он туда попадёт. Беззаботный Фрамбуа лишь за ночь стал молчаливой разрушенной ямой. В Олларии захватчики уже примерно два месяца. Во что они превращают столицу? Что приходится выносить горожанам? Они заперты в клетке с озверевшим чудовищем. Осада не могла радовать Альдо. Ему и в прошлом не было дела до бесчинств, а сейчас он ведь может и лично разрешить обирать людей. И если его солдаты захотят чего-то, кроме денег, возражать Альдо не станет… Айри проживает в доме вместе с королевой – их тронуть не посмеют. Но каково тем, кого не защищают имя "святого" брата и брачный обет с низвергнутым королём? Что с Реджинальдом? Его необходимо найти в первую очередь. А ещё Коррину, Кончиту, Мэри, Пика, Хуана… Получится ли отыскать безопасное место или незаметно вывести их?       С каждым шагом Соны вонь становилась всё отчётливее. Это было хуже, чем в степи у Рассанны – острый приторный запах гнили смешивался с чем-то затхлым, густым, утратившим яркость. Словно язва на теле мертвеца, которая долгие годы причиняла боль, но не мешала жить, вдруг вскрылась, выпуская наружу застарелый гной.       Ричард плотнее завязывал платок на затылке – так, чтобы отравленный воздух не мог проникнуть сквозь него, – но от вони это мало помогало. Глаза слезились, а внутри то опускалась, то вновь поднималась волна тошноты. Сона вертела головой, не зная, как спастись от смрада. Нужно как можно скорее уничтожить раттонов, иначе они оба просто упадут здесь и помрут столь нелепо!       Подъёмный мост, словно ждал их, пролегал над неглубоким и нешироким рвом. Здесь не стоял часовой, который должен бы проверять каждого путника и отправлять восвояси тех, кого в поместье не ждали. В прошлом Лаик был выбран в качестве временного пристанища для захватчиков, в стенах их встречали лишь слуги. На сей раз было так же? Солдаты, менторы – они ушли? Камень, прижатый к левому запястью, бормотал, что всё не так…       Сона осторожно пошагала по сырым доскам. Мост трещал и скрипел под копытами, что в мёртвой тишине казалось пронзительным визгом. Блёклое солнце и серое небо отражались в грязной воде рва.       Они миновали унылый парк. Огромные голые деревья казались сухими и ломкими, на них не осталось ни листочка, зато сморщенные грязно-белые ягоды нагло держались на ветках колючих кустов. Недаром в Надоре "Ведьмины слёзы" считались растением нечистым – лишь оно продолжало жить здесь, словно питалось скверной. На земле лежали упавшие птичьи гнёзда. В большом пруду застыла чёрная вода.       От вони кружилась голова. Ричард знал, куда должен идти, и почти с ужасом гадал, какой же смрад стоит в Старой галерее.       – Подожди меня, – сипло проговорил Дикон, спрыгивая с мориски, когда они подошли к дому.       Из маленьких тусклых окошек не проглядывал свет. До наступления темноты ещё далеко, но в поместье были слишком тёмные стены и слишком мало окон, пропускающих солнечные лучи, так что слуги зажигали свечи и днём. Отчего же сегодня не видно слабого света? Солдаты Альдо разорили Лаик, как Фрамбуа? Или всё же причина в другом? И совсем не слышно карканья ворон, чьего-нибудь шуршания…       Сона с тревогой посмотрела на него и положила голову на плечо.       – Не бойся за меня, – Дик обнял её за шею и погладил. – В этом нет ничего опасного для меня.       Несколько капель крови и несколько ударов – это просто. Он не был способен воевать со злом, у которого есть тела, лица, имена, но разобраться с врагом, что куда страшнее, мог. В этом деле Ричард Окделл был полезнее многих. Здесь он знает, что делать.       Сона покорно опустила голову и замерла. Она будет ждать, пока он не вернётся.       Камень из Лабиринта засиял так, что даже сквозь плотную красную ткань был заметен синий свет.       – "Я справлюсь без твоей силы?" – уточнил Дикон.       Ринальди сказал, что его крови достаточно, чтобы справиться с раттонами.       – "Ты силён, но и они сильнее того, что ты встречал", – прошептал камень. – "Они здесь обитают очень долго. Я помогу, если ты ослабнешь".       Карасы на клинке и булыжник в кармане глухо загудели, но не стали уговаривать Повелителя отказаться от крови Лита. Смирились – или понимали, что враг слишком силён?       Массивная дверь с бронзовыми накладками без сопротивления – но с душераздирающим скрежетом – раскрылась от его руки. Дикон сделал шаг и едва не упал. Запах плесени и тлена встретил его с распростёртыми объятиями. То, что сопровождало их с Соной ранее, оказалось лишь лёгким эхом. Он не ощущал вони открывшейся язвы – он оказался внутри этой язвы. По его лицу, шее, рукам будто сползал густой застарелый гной. Во рту и в горле будто образовалась плесень. Сделать хоть один вдох казалось подвигом, совершить который герцогу Окделлу не хватало сил…       – "Как здесь живут?" – ошеломлённо думал Дикон, продвигаясь по мрачным коридорам.       Это же невозможно выносить! Они слышали запах, находясь во Фрамбуа, но как его выносят обитатели Лаик?       Ричард проходил коридоры, залы, этажи – и сам себе ответил: никак. В Лаик никто больше не жил. Здесь не было стражи и слуг – лишь мёртвая тишина, холод и смрад. Даже стены не говорили с ним. Здесь не осталось жизни…       Когда он подошёл к узкой дверце, ведущей в Старую галерею, глаза увидели первые остатки прежних обитателей поместья. Засохшие тёмно-багровые лужи и кусочки плоти – более ничего. Даже костей не осталось. Дикон чувствовал, как в его жилах стынет кровь. Никто отсюда не ушёл. Они все стали едой…       Ричард Окделл ненавидел Лаик всей душой. Он не желал оставаться в бывшем аббатстве и смотреть вслед Эйвону, считал месяцы и дни, когда срок обучения подойдёт к концу. У него не сохранилось особенно приятных воспоминаний об этом месте. И если бы Альдо именно здесь разрушил всё до основания, Дик, вполне возможно, не жалел бы сильно. Но то, что тут творилось, было… Ужас – единственное слово, которое приходило на ум. Ужас настоящий. Неотвратимый и тихий.       Это не смерть. Смерть была лишь тенью жизни, её продолжением. Смерть Дикон знал. А то, что видел сейчас, было демонстрацией истинного конца. Ничего не останется. Не будет ни жизни, ни смерти, ни радости, ни боли, ни печали, ни памяти – ничего. Пустота вместо буйной бусины Ожерелья.       Ричард толкнул рукой дверь. Визг ржавых петель ударил по ушам.       Угрюмый свет располагающихся под самым потолком окон нехотя пробивался сюда. На первый взгляд ничего страшного в Старой галерее не было. Это самый обычный старинный сводчатый коридор – разве что очень длинный и холодный. Вот только стены целиком, словно ковёр, покрывала густая чёрная плесень, по которой пробегали полупрозрачные искорки, а по полу расползался липкий мутно-зелёный туман, который накрывал собой ошмётки сожранных людей, поднимался по камину, что стоял посередине. Искорки падали на пол и собирались в рыхлые продолговатые фигуры, напоминающих огромных крыс. Они чуяли Дикона и не нападали на него, поскольку боялись. Он был слишком живым и слишком сильным для них. Но и сбегать будто не собирались.       Здесь очень холодно. Холоднее, чем в родовом замке суровой зимой. Холоднее, чем на промозглой земле под дождём. Холод проникал под кожу, сковывал мышцы, замораживал дыхание. Это даже не могила – колыбель конца. Их мир болен. Ричард оказался внутри одной из язв. Она вскрылась и поглотила всё живое, находившееся в опасной близости. И зараза пойдёт дальше, если не вычистить язву…       Дикон сжал лезвие в кулаке… Короткая приглушённая боль… Кровь закапала на сырой каменный пол. Раздалось пронзительное шипение…       Туман дрогнул и отступил назад. Ричард надавил на свежую рану и брызнул кровь прямо в него. Снова прозвучало шипение.       А потом крысиные фигуры дёрнулись. Дикон покрепче прихватил эфес шпаги и бросился на них. Удар! Удар! Удар! Удар! Остриё проходило сквозь пустоту. Пустота разлеталась, из неё вытекала зловонная маслянистая жижа. У раттонов не было крови – но искры впитывали в себя кровь всех сожранных. Жадно, ненасытно, обращая кровь в гной…       Шипение перемешивалось с противным писком и скрежетом – будто тысячи крошечных острых когтей царапали камень. Искры рассыпались и уже не собирались в фигуры. Они пытались скрыться, забиться в какую-нибудь щель… Дикон снова и снова резал левую ладонь, не чувствуя боли. Кровь стекала на пол, омывала клинок, летела в пищащих тварей. Туман отползал всё дальше. Мерзкая жижа разбрызгивалась по стенам, плесень от соприкосновения с ней росла ещё гуще. Искры прилипали к плесени, втягивали гной в себя.       Их много – очень много. Одного, двух, трёх, четырёх ударов – мало. Значит, нужно больше. Ещё больше.       Карасы что-то кричали ему, а лезвие шпаги покрылось кровью целиком. Дикон направлял её в искры, продолжая разбивать…       Кровь уже рекой лилась из его руки, пропитав насквозь плотную ткань. Кровь Лита принимала её в себя и горела ярко-синим.       Удар! Удар! Удар! Удар! Нельзя останавливаться. Нельзя бояться. Нельзя сомневаться. Нельзя жалеть себя. Это не война между двумя коронами. Не бой одних живых с другими. Это даже не драка с мерзавцами, что заставляют невинных страдать. Ничего не останется, если хоть на мгновение отступить. Не будет виноватых и безвинных, не будет подонков и жертв. Не будет ничего!       Шипение, скрежет и писк резко оборвались. Сердце едва билось, между рёбер будто образовался лёд. Он кололся и плавно рос, трещал где-то в позвоночнике, сжимал внутренности. Ричард застыл и попытался выдохнуть. Не получалось. Лёгкие словно превратились в камень.       Он окинул взглядом галерею. Искры и туман исчезли. На полу и стенах виднелись капли его крови и мутная вонючая жижа. Кажется, получилось…       Но плесень осталась.       – "Она уйдёт", – прошептал горевший на запястье камень.       – "Убери её", – велел Дикон. – "Убери здесь всё, что от них осталось. Ты выпил достаточно крови".       Камень согласно прогудел, ярко-синий свет охватил всю галерею. Ричард вдруг почувствовал нестерпимую усталость. Голова закружилась, в глазах начало расплываться. Он резко осел на пол.       И сразу лёг, проваливаясь в сон.       

3

      Его тело окоченело от пальцев ног до макушки. Будто он слишком долго пробыл в подземельях Надорского замка либо проделал нелёгкий путь под осенним дождём. Хотелось закутаться в тёплом одеяле и уснуть рядом с камином. Между рёбер кололась ледяная глыба. В ушах стучало. Во рту было очень сухо. И дышать тяжело – но не потому что он был вынужден вдыхать запахи плесени и мертвечины. Той вони и не осталось вовсе. Просто было душно.       Дикон удивился. Он ведь уснул в Старой галерее – и там не было душно точно. Сыро, зловонно, ужасающе холодно – но не душно. А сейчас воздух стал тяжёлым и… горячим? И лежал он на чём-то, что не походило на каменный пол. Дик чуть подвинулся – и ощутил, что почти свисает откуда-то. Рядом что-то шевельнулось, что-то скрипнуло. То, на чём он лежал, продавилось. Ричард распахнул глаза.       Перед ним лежал Рокэ. Он пронзительно смотрел на него и тянул к нему руку.       – Ты можешь упасть, – едва слышно сказал маршал.       Дикон, толком ничего не понимая, почувствовал, что лежит на самом краю кровати. А Рокэ вплотную прижимался спиной к стене. Кровать была узкой, но двое кое-как могли уместиться. Но лежали они столь близко, что почти касались друг друга. Дику казалось, что он чувствует даже биение чужого сердца...       По замёрзшему телу пронёсся жар. Стук в ушах стал сильнее – и ему вторило сердце, разбивающее застывшую в рёбрах глыбу. Рокэ не моргал, не двигался и, похоже, не дышал. Появление бывшего оруженосца должно было удивить его. Хотя должно ли? Ричард уже в четвёртый раз оказывается в его камере. Здесь жарко – или ему просто так кажется?       Алва был так близко… Чуть подвинуться – и они действительно коснутся друг друга. От его тела исходил не аромат кэналлийских благовоний, а запах несвежей одежды и пота. От его тела исходило удивительное тепло. Жизнь. В Старой галерее не осталось ничего живого, а здесь Дикон чувствовал настоящую жизнь, горевшую в теле человека. Любимого человека…       Он был так красив… В тусклом свете его белая кожа отдавала жемчужным сиянием, чёрные волосы переливались, будто шёлковые нити, а глаза… В сияющих сапфировых глазах отражалось то, чему было страшно дать определение. Но Ричард знал: никто и никогда не смотрел на него та́к.       Рокэ не прогонял его, не выталкивал с кровати, не шутил и не смотрел с презрением. Он просто смотрел. И от этого взгляда на душе становилось очень хорошо. Осколки льда внутри медленно таяли…       Мысли лениво и неохотно ворочались в голове. Дикон изрядно вымотался, пока уничтожал раттонов. Ему бы стоило уйти отсюда или хотя бы подняться с чужой постели – здесь и без него места мало. Но тело отказывалось подчиняться. Оно хотело улечься поудобнее и прижаться к другому телу. Живому, горячему, желанному…       Он слишком устал, чтобы сопротивляться, чтобы думать... Сердце гулко стучало, желая выпрыгнуть из груди. Жар расплывался по телу, окоченевшие конечности согревались. Внизу живота становилось тяжёло.       А Рокэ продолжал рассматривать его. Синие глаза блестели, будто видели нечто прекрасное…       – "Да он с вас пылинки сдувал, надышаться не мог! Он вам сердце своё отдал, а вы бросили…" – прозвучали слова Пако, которые не получилось забыть.       Рокэ лечил его руку, протирал раны, оставленные диким лисом, никуда не уходил, когда Ричард приходил в себя после того выстрела… Он следил, чтобы оруженосец всегда ел, и отдавал свой плащ, если Дикон оставался в одной рубахе. Он не хотел отпускать его во время погромов, требовал ехать вместе с ним на Моро, орал, когда Дик ворвался в горящий особняк. Ричард злился, но теперь внезапно появилась мысль: "А если Рокэ просто слишком боялся?"       Такая забота чрезмерна для того, кому был просто нужен живой Повелитель Скал.       Рокэ проводил с ним много времени. Слишком много. У него наверняка нашлось бы немало других развлечений. И он не пытался Ричарда в чём-то убедить, переманить на свою сторону. Они почти никогда не обсуждали Штанцлера и Катарину, а ведь Первый маршал многое мог бы рассказать. Может, он просто хотел проводить время с ним?       Рокэ подарил ему шпагу. Великолепную шпагу, сделанную в точности по руке Ричарда. И рукоять была украшена его родовыми камнями… Маршал слишком сильно постарался для того, чтобы вручить обыкновенную подачку…       Рокэ спрашивал, влюблён ли Ричард в Коррину. Ему не должно было быть дела до влюблённостей оруженосца. Не Катарина Ариго – и славно, проблем меньше. Но он спрашивал. И ждал ответа.       Рокэ просил прощения за то, что слишком сильно держал и оставил следы от пальцев на плечах Дикона. Это не похоже на него. Алва не просит прощения за свои действия. И всегда считает себя правым, что, в общем-то, так и было. Неужели он в самом деле мог переживать из-за нескольких синяков?       Рокэ смотрел ему в глаза и тихо говорил:       – "Я вас люблю… Я люблю вас, Ричард…" – по телу пронеслась ещё одна горячая волна, а голова закружилась от неверия и надежды.       Это правда? Мог ли Рокэ любить его?       Сердце быстро-быстро забилось в груди. У Дикона перехватило дыхание. Куда он хочет уходить? Зачем?       – Ричард… – негромко позвал Рокэ, пронзая блестящими глазами.       Ричард подвинулся ближе. Их колени столкнулись друг с другом. Огонь внутри полыхнул со всей силы. Внизу живота стало болезненно тесно. Дикон только что смотрел на нечто, пожирающее жизнь. Теперь его тело требовало той самой жизни…       Он пристальнее заглянул в синие глаза. И не увидел ненависти и отвращения. Рокэ рвано выдохнул. Ричард подвинулся ещё ближе и поцеловал его.       Горячие сухие губы были мягкими, податливыми... Ричард медленно сминал их, заставляя раскрыться... Узкая кровать заскрипела под тяжестью их тел. Дикон целовал губы Рокэ, запуская пальцы в его волосы. Кэналлиец не двигался. Словно обмер...       Дик оторвался от него и снова посмотрел в глаза. Переливаясь в свете свечей тёмной камеры, они горели изумлением, страхом, неверием. Его тонкие губы разомкнулись, будто он хотел что-то сказать. Но передумал – и они сомкнулись вновь.       Сердце упало вниз. Похоже, Дик поступил опрометчиво…       Рокэ подался вперёд и сам поцеловал его, запуская пальцы в его отросшие волосы. Все сомнения тут же улетучились. Они оба хотят этого!       Ричард чуть перекатился – и навалился на Рокэ, вжимая его тело в кровать, накрывая собой. Чужое сердце яростно колотилось об его грудь... А своим животом Дик почувствовал, как что-то шевелится и упирается. Член Рокэ отзывался на его действия…       Маршал судорожно выдохнул в его губы, что-то пробормотал. Тонкие пальцы в перстнях ласково перебирали его волосы. Второй рукой Рокэ накрыл его спину, по которой пробежали мурашки...       Ладонь мягко погладила его от лопаток до поясницы. Рубашка сбилась. Разгорячённой кожей Дикон ощутил касание горячих пальцев.       – Я и не надеялся… – прошептал Рокэ, чуть отстранив его голову и заглянув в глаза. – Даже во сне... Дикон... Я так люблю тебя...       Сердце ударилось с такой силой, что глазам едва не подкатили слёзы. Внутри поднялось что-то обжигающее, дикое... Ричард жадно впился в губы Рокэ.       Тело двигалось само по себе. Он водил руками по плечам Рокэ, целовал его скулы, шею, грудь, которую открывала пропитанная потом и влагой рубаха... Рокэ громко и часто дышал, его пальцы вцепились в спину Ричарда. Желание росло с каждым стуком сердца. Дикон чувствовал жизнь, касался жизни, целовал жизнь… Каждый поцелуй выжигал из памяти ужас той пустоты и гнили в Старой галерее…       Их члены упирались друг в друга, а ткань брюк так мешала...       Дикон принялся двигать бёдрами, тереться. Слишком тесно. Слишком горячо.       Рокэ, обнимая его и прижимая к себе, двигал своими бёдрами в такт ему. Их сердца колотились и рвались друг к другу. Бешеное мучительное удовольствие разбегалось по телу. Возбуждение становилось лишь сильнее.       Дикон протиснул руку между их телами, нащупывая чужой член. Алва вздрогнул и простонал ему в ухо.       Ричард гладил и сжимал плоть, которую продолжала скрывать плотная ткань. Рокэ извивался под ним, громко дышал.       Чёрная рубашка сбивалась и открывала всё больше белой кожи. Ричард увидел тёмное пятнышко. Оно затвердело и немного заострилось. Во рту стало слишком сухо... Продолжая массировать член, Дикон прижался губами к соску, провёл кончиком языка... Рокэ вскрикнул и дёрнулся. Ричард втянул сосок в рот. Он был твёрдым, словно камушек, пульсировал. А под грудью неистово колотилось сердце...       Рокэ рычал, что-то бормотал. Одной рукой он гладил Ричарда по голове, а другой схватил его левую руку и поднёс к губам, принявшись целовать…       Внезапно Рокэ замер. И, отпустив его руку, схватил за голову. Будто хотел потянуть на себя…       – Дикон...       Дик выпустил изо рта сосок и прижался губами к шее, к пульсирующей вене. Рокэ шумно выдохнул. Дикон всасывал тонкую кожу и запустил пальцы под пояс брюк, касаясь, наконец, голого и горячего члена. Уже влажного.       – Ричард... Не... Ах!.. Дик…       Рокэ с силой сжал его за плечи. Ричард, продолжая массировать его член, погладил его по щеке и вновь поцеловал губы. Стал действовать медленнее и нежнее. Им незачем спешить.       Руки маршала держали его плечи, водили по спине, по затылку, возвращались к плечам. Рокэ тихо бормотал что-то сквозь поцелуи… И вдруг яростно оттолкнул его.       Ричард слетел на пол. Резкий удар, боль…       Дикон с непониманием уставился на маршала. Он сделал что-то не так?       Рокэ сел в своей постели, вытаращившись на него. Он часто дышал и дрожал. На его бледной щеке остался кровавый след. Дик растерянно посмотрел на левую руку. Из раны на ладони сочилась кровь. Он и забыл о ней. Обо всём на свете забыл… К запястью был привязан камень из Лабиринта, спрятанный под красной тканью. Она совсем мокрая от его крови…       Камень снова перенёс его в Багерлее. И Ричард вцепился в Рокэ. И тот его оттолкнул…       – "Свинья!" – в памяти услужливо всплыли полные омерзения глаза Катарины Ариго, звонкий удар по щеке.       Он думал, что королева любит его, что королева нуждается в нём. Она не спешила разбивать его иллюзии, но когда игра наскучила…       Во рту появилась горечь, а внутри стало пусто и холодно. Дикон окинул Рокэ взглядом. Растрёпанный, разгорячённый... Он целовал в ответ, обнимал. Сказал, что любит! И просто отшвырнул Ричарда на пол. Резко, без лишних слов – как паршивого щенка.       Потому что щенок забыл своё место. Потому что игра зашла слишком далеко и наскучила Алве. Потому что отвращение удавалось скрывать лишь до поры…       Дик прикрыл глаза.       А когда открыл вновь, обнаружил себя в Старой галерее поместья Лаик.       Омерзительная вонь уже не заполняла собой длинный коридор. На полу и стенах осталась его кровь, но гадкой жижи, останков и плесени видно не было. Холодный свет равнодушно проглядывал сквозь небольшие окна под самым потолком. Здесь очень сыро и холодно. Разница с жаркой камерой ощущалась слишком хорошо…       Сердце с болью стучало в груди, тело била мелкая дрожь. Ричард всё ещё чувствовал на себе чужие губы, чужие руки… Он до сих пор был возбуждён…       Тишину Старой галереи разбил на мелкие осколки громкий отчаянный смех. Дикон смеялся так, что болело горло, звенело в ушах, в голове… Он задыхался и смеялся лишь сильнее.       Поверил! Он снова поверил в то, что может быть любим! Ну какой же дурак… Знал ведь, что такому не бывать!       Вспомнил все тёплые моменты, который дарил маршал, его пьяные признания, слова Пако…       – "Ты живёшь, словно… в яйце. Изнутри оно золотое, а что снаружи, ты не видишь. Твоя сказка позволяет тебе всё, в ней нет ничего, кроме тебя…" – Катарина была права.       Как же права она была! Один раз королева была честна с ним – и сколько же правды оказалось в её словах! Она говорила, что Рокэ не простит, не забудет, не станет даже смотреть на отравителя, избавится от всего, что могло бы напомнить… А Ричард посмел забыть о самых честных словах Катарины Ариго и поверить Пако и собственным грёзам…       Пако ничего не знал. Ничего! Но сам-то Ричард знал всё! Предательство простить нельзя. А любить такого, как он?! Зачем он сдался Первому маршалу? Ну каким же дураком быть нужно, чтобы хоть на миг поверить?       Много приятного Ричард получал в своей жизни. Много приятных слов слышал. Ложь, которую он считал правдой. Верил в любовь Катарины, в заботу Штанцлера, в дружбу Альдо… Он видел лишь сияющую оболочку… Он слушал лишь сладкую ложь... Он приходил в поросячий восторг... Он радостно обманывался, что получит то, чем никогда не мог обладать…       Опять поверил… Опять жизни пришлось хорошенько ударить идиота, дабы тот протрезвел… Дика трясло от отвращения к себе. Поверил! Он поверил – и тут же полез к тому, кто просто не мог не презирать!       Девятнадцать лет, одна смерть, ещё почти два года… А ума так и не прибавилось. Как мог он только поверить, что Рокэ не поступит с ним, как Катарина, Штанцлер и Альдо? У них всех были мотивы, а Ричард Окделл мог рассчитывать лишь на то, чтобы быть чьей-то игрушкой...       Больше никогда он не позволит лжи заглушить разум. Больше никогда он не станет чужой игрушкой, приняв желаемое за действительное. Больше никогда…       Зачем так? Алва мог просто остановить его раньше, не целовать в ответ, не говорить…       – Я так люблю тебя? – смеясь, крикнул Ричард. – Я так люблю тебя?! Ну, я понял, как именно!       Что это за игра? На что Рокэ рассчитывал, поддаваясь напору Окделла? Неважно. В определённый момент Алва понял, что игра не стоит свеч…       Ричард остервенело срывал с левого запястья окровавленную тряпку. Горящий синий камень упал на пол.       – Больше никогда не переносите меня к нему! – прохрипел Дикон. – Никогда, слышите?! Это мой приказ!!       Больше никогда! Больше никогда он не поверит чужим словам, и даже слушать не станет. Другие просто не понимают, о чём говорят… Но с него довольно!       – Больше никогда… Никогда… – клялся себе Ричард, бессильно ложась на пол и закрывая глаза.