R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      – "Если Человек Чести даёт тебе слово, знай, что оно не стоит ничего", – сказал отец, когда Эстебану было восемь лет.       Он тогда толком и не понимал, почему Люди Чести являются врагами для остального Талига, не видел разницы между Лучшими Людьми и кучкой старой знати. И не знал, зачем отец ему это сказал. До сих пор не знал.       То был тихий вечер. В их дом приехал дядя с какими-то новостями. Эстебану взрослые дела не казались интересными, но ему нравилось с важным видом сидеть рядом с отцом, слушать и представлять, что хоть что-то понимает. Они обсуждали давнюю историю, подробности которой Фернан Колиньяр узнал совсем недавно.. Мальчик разглядывал портрет великого предка и краем уха ловил слова и имена: "Алва", "Савиньяк", "подлость", "девка", "изумруды"... Скучно. Эстебан всё ждал, когда же отец и дядя заговорят о чём-то действительно интересном. Например, о войне.       Так и не дождался. Герцог Колиньяр отчего-то вспомнил, как четыреста лет назад Франциск I триумфально вошёл в столицу, двери которой распахнул Рамиро Предатель, как новому королю присягнула старая знать.       – "Все они предатели", – вынес тогда вердикт отец. – "От предателей лишь подлости ждать и стоит".       А затем посмотрел на скучающего сына и произнёс те самые слова.       Эстебан никогда и не думал сомневаться в них. Презрение к Людям Чести он пронёс до самой Ночи Вепря. После того, как Окделл спас его шкуру, презирать и ненавидеть стало неправильно. А потом он встретил Айрис…       Вот только Айрис и её старший брат не являлись всеми Людьми Чести. Окделлы не были единственным древним родом Талигойи, оставшимся в Талиге. Всех остальных Эстебан мог презирать от чистого сердца.       Придда и Ариго он не просто презирал. Описать эмоции, охватившие его, когда дверь темницы в очередной раз отворилась, впуская двух мерзких предателей и священника в сером капюшоне, было трудно. Первым делом Эстебан хотел разбить их головы о стену. Затем едва не припомнил, как Валентин обещал, что до суда Колиньяра никто не потревожит. Отец верно сказал – слово Человека Чести не стоит ничего.       Ему хватило благоразумия лишь отложить в сторону эсператию, которую только-только открыл, откинуться на спинку своего стула и смерить Спрута и Иорама Ариго ледяным взглядом с надеждой, что своё омерзение он выражает вполне ясно. И ещё он надеялся, что сам не выглядит слишком жалко.       По сравнению с братцем её величества – не выглядит. Маркиз Сабве даже несколько замешкался, когда пригляделся к Иораму. Тот был самым невзрачным и незаметным из детей Пьера-Луи Ариго и Каролины Борн. Эстебан никогда не видел их старшего сына, опозоренного и сосланного в Торку Жермона, но отец признавал, что лишь старший и представлял из себя хоть что-то. Катарина Оллар в глазах герцога Колиньяра являлась хитрой змеёй, о которой предпочтительнее молчать. Ги Ариго был напыщенным глупцом, который плясал под дудку кансилльера Штанцлера. Про Иорама нечего и сказать. Никчёмный, трусливый, жалкий. Просто ещё один из Ариго, но самый безобидный из них. Если от него избавиться, ничего не изменится.       Маркиз Сабве часто видел младшего Ариго на церемониях, на празднованиях, в гостях у Килеана – и никогда не замечал. С чего бы замечать такое ничтожество?       И всё же Иорам запомнился обыкновенным столичным щёголем. Самая изысканная одежда, приглаженные кудри, надменный взгляд, отточенные манеры. Каждая деталь вызывала даже не смех – лёгкую усмешку. Блестящий облик едва ли скрывал жалкое нутро.       А теперь и облик стал жалким. Это поражало. В день, когда Раканий выродок шагнул в Большой тронный, Ариго сияли, смакуя миг долгожданного триумфа. Иорам прятался за спиной старшего брата, но практически прыгал на месте от радости.       Сейчас же Эстебан видел затравленного зеленовато-бледного человека. Голубые глаза – такие же, как у её величества, – с тихим ужасом глядели перед собой. Губы посерели, чуть подрагивали. Он как будто с трудом стоял, клонился набок. Яркий алый плащ скрывал правую сторону от плеча до середины бедра. Даже кончиков пальцев руки не видно. В левой руке он держал шляпу. И держал так, будто нарядный головной убор весил не меньше четырёх пессан.       – Маркиз Сабве, – Валентин снял свою шляпу с пышным чёрным пером и подошёл к столику, – мы пришли, чтобы поговорить.       Спрут выглядел прекрасно. Всё тот же траурный наряд из бархата, до блеска вычищенные сапоги. И безразличное выражение лица. При нём не было оружия. И при Ариго тоже. Вероятно, сдали, когда шагнули в чертоги Багерлее.       Холодные глаза остановились на закрывшейся книге. Валентин и скупой насмешки не выдал на то, что бывший однокротыник взялся-таки за прочтение подаренной им эсператии, но кулаки всё равно зачесались. Придд мог молчать и сохранять бесстрастие – Колиньяр за него придумывал ехидные замечания. Благо, самому ехидства было не занимать.       – О чём же? – поинтересовался Эстебан, напуская равнодушный вид.       Больше всего он боялся одного: что говорить они хотят об Айрис. Молодой человек до сих пор удивлялся тому, сколь безрассудно-смелой была его любимая. Теперь его невеста…       Багерлее – неприступная крепость. Один вход. Один выход. Именно так рассказывали менторы. Отсюда невозможно сбежать. Сюда невозможно проникнуть.       Эстебан сам видел, как схватили и утащили бедолагу, который пытался вызволить короля. Именно Фердинанд Оллар и сдал своего освободителя на милость тюремщикам. Но стала бы попытка успешной, если бы толстяк проявил немного мужества и промолчал? Каким образом его намеревались вытащить отсюда? Возле каждой комнаты стража. Солдаты ходят по коридорам. Коридоры похожи на лабиринт. На окнах решётки. Тюрьму окружает стена, которую также стерегут.       И могли ли тюремщики не разглядеть в худом юноше хрупкой девушки? Её лицо было скрыто за широкополой шляпой, но движения, голос… Она пришла вместе с солдатом Робера Эпинэ и священником в капюшоне.       Именно он и стоял сейчас вместе с Ариго и Приддом. Вернее всего, именно он. Много ли эсператистов, прячущих лица, прибыло в столицу с захватчиками? По голосу Эстебан поймёт точно. Но спрашивать нельзя.       А не спрашивать сложно. Благополучно ли Айри покинула стены проклятой тюрьмы? Вернулась ли к дуэнье и подруге? Не пострадала ли она?..       А если епископ уже сам всё рассказал?       Зачем к нему опять пришли? Придд приходил раньше – чтобы продавить Колиньяра. Но Эстебан уже отказался. Мерзавцы решили испытать удачу ещё раз? Эсператистский священник мог просто исполнять долг и явиться дабы успокоить душу приговорённого перед казнью. Да только о казни никто не объявлял. И суда не было. И зачем здесь Ариго?       – И почему вы думаете, что я стану с вами говорить? – прищурился Эстебан.       Валентин не спешил отвечать.       Три солдата внесли в его камеру три стула с мягкими спинками, расставили возле стола, не обратив на сидевшего Колиньяра никакого внимания. Ещё двое принесли два кувшина и четыре бокала.       Эстебан глубоко вдохнул. Похоже, разговор предстоял долгий и важный – для посетителей. Два предателя, эсператист – точно не для праздной беседы явились. Но маркиз Сабве лишь случайный пленник. Он ничего не знал и не знает.       Что делать, если в самом деле спросят про Айрис? Нужно изо всех сил сохранять лицо. Лучше всего прикинуться дурачком. Не злиться, не говорить, пока не спросят. Ни в коем случае не выдать, что она приходила.       Священник в капюшоне сел рядом с Колиньяром – по правую сторону. Коснулся пальцами эсператии.       – Ожидаешь ли ты, сын мой? – прозвучал негромкий и довольно приятный голос. Да, это тот самый епископ.       Интересный вопрос, конечно. Вполне закономерный для этих серых святош. Да и для чёрных тоже.       – Ожидаю, – согласился Эстебан.       Он не стал продолжать и признаваться, что ожидает вовсе не прихода Создателя. Ему хватило бы и Савиньяка. А конкретно в этот момент Колиньяр ожидал лишь того, когда незваные гости заговорят по делу. И когда уйдут.       Валентин уселся по левой стороне. Эстебан стиснул зубы. К сожалению, стол в его темнице был слишком мал для четверых – они теперь едва ли плечами не соприкасались. И ведь не знаешь, что лучше: видеть перед собой постную физиономию Спрута или слышать его сопение над ухом.       Лучше было бы, если бы Спрут вовсе не приходил. Неужели ему так понравился их последний разговор, что решил продолжить? Эстебан, кажется, слишком вежливо диалог поддерживал. Надо было выражаться острее, а теперь уже нельзя. Неосторожное слово могло навредить Айрис.       – Граф Ариго, – Валентин повернул голову к застывшему истуканом Иораму и рукой указал на стул, что стоял прямо напротив Колиньяра, – присаживайтесь.       Феноменальная наглость – приглашать присесть человека, что был старше тебя! А ведь Спруты своим воспитанием славились. Но сильнее поражало иное.       – "Граф Ариго?" – это оговорка? Шутка?       Или же объявление о смерти Ги Ариго? Что же происходит вне стен Багерлее? Братья её величества были молоды и, к сожалению многих, здоровы. Они предатели Талига – и псы Талигойи. Когда армия войдёт в столицу, их вздёрнут на площади. Но зачем кому-то убивать Ги Ариго сейчас? Может, Иорам подсуетился, чтобы забрать всё себе?       На слова Валентина Иорам странно дёрнулся, уронил шляпу на пол. Его лицо приобрело оттенок неспелого раннего яблока.       Он неуклюже подошёл к ним, не удосужившись поднять шляпу, кое-как уселся, положил левую руку на стол.       – Вы будете вино или воду, ваше преосвященство? – любезно спросил Придд, потянувшись к кувшинам.       – Воду, сын мой.       Валентин кивнул. Налил в бокал чистой воды и поставил перед священником.       – Будь благословен.       Затем Валентин взялся за второй кувшин. И разлил вино по трём бокалам, никого более не спросив.       Колиньяр демонстративно отодвинул от себя бокал. Не станет он принимать милость предателей! Не нужны ему подачки!       – Вас больше не привлекает вино, маркиз? – приподнял бровь Спрут.       На языке крутилось с десяток ядовитых ответов. Но пока надо молчать. Если они пришли говорить об Айрис, самообладание Эстебану нужнее воздуха. Ничего, он уже достаточно много раз демонстрировал Придду своё превосходство. Маркиз Сабве богаче, сильнее. И, в том нет никаких сомнений, красивее. И если он умрёт, то как преданный воин Талига. А Спрута казнят как изменника…       Новоявленный граф Ариго осторожно взял бокал – левой рукой. Отпил. Неловко поставил бокал обратно на стол. Его рука тряслась, из-за чего вино почти что расплескалось.       Эстебан пригляделся. Было в братце королевы что-то неправильное. Лекарским мастерством маркиз Сабве никогда особенно не интересовался, а вот всё, что касалось военного дела и искусства фехтования, жадно изучал с малых лет. Шпагу держат в правой руке – иное считалось глупостью и подлостью. Правой рукой бьют, отбивают. И потому даже самый дрянной фехтовальщик всегда использует правую руку: когда дерётся, когда стреляет, когда пишет, когда ест, когда пьёт. Эстебан всегда брал правой рукой. И Придд сейчас взял свой бокал именно правой. Это привычно для всех. Но Ариго использовал левую. А правая всё ещё была скрыта под плащом. Почему?       – Сын мой, какого тебе приходится? – отвлёк от размышлений голос из-под капюшона.       Нечто похожее этот человек уже спрашивал, когда приходил вместе с Айрис. Ничего не изменилось. У Эстебана были свечи, окно, кровать, еда, вода. Почему-то Айри было очень важно, что всё это у Эстебана было. И дрова ему приносили раз в неделю, чтобы не окоченел.       – Может, тебе не хватает чего-то? – От такого вопроса хотелось смеяться.       Чего ему могло не хватать, кроме свободы? Бархатных колетов, воды для умывания, благовоний, бумаги и перьев, мягких одеял и подушек, толпы слуг? С самого рождения Эстебан Колиньяр привык к роскоши и комфорту. Отвык, когда провёл первые дни в темнице, ожидая скорой казни.       – Разве в эсператии не говорится, что избыточность греховна?       – Вы прочли? – уточнил Придд. – Я предполагал, что вы станете страницами растапливать камин.       – Отнюдь, – улыбнулся Колиньяр. – Я полагаю, что книги слишком ценное оружие.       – "Я бы мог разбить твою башку этим фолиантом!" – добавил про себя, стиснув зубы.       Молчать. Молчать! Провокации Спрута слишком очевидны и слишком ничтожны. Эстебан острил куда лучше.       – Сколько ты успел прочесть, сын мой? – спокойно спросил эсператист.       – Не так много, – уклончиво ответил маркиз Сабве. Не признаваться же, что и первой страницы не прочёл. – Меня отвлекли. Так что же вам угодно?       Сколько можно тянуть? Надоели! Может, у Колиньяра теперь полно времени, но тратить его на ызаргов не хотелось вовсе. Эдуард сегодня притих, и Эстебан почти наслаждался могильной тишиной тюремных стен. Но Придд и Ариго решили даже здесь нагадить!       Валентин посмотрел на Иорама. Граф разглядывал вино в своём бокале и, казалось, совершенно не понимал, зачем сюда пожаловал.       Ариго, почувствовав взгляд мелкого Спрута, вздрогнул. Чего он боится? Может, рассудком повредился? На болезнь Эдуарда не похоже.        – Г-господин Колиньяр… – пробормотал Иорам, не отрывая глаз от бокала, – вы… вы знаете, в чём вас обвиняют?       – "Ты дурак?" – едва не выпалил Эстебан.       Разве его хоть в чём-то обвиняли? Разве хоть в чём-то он виноват? Сержант Колиньяр оказался в Багерлее лишь потому, что служил Талигу – как и множество других гвардейцев. Его даже в убийстве Килеана не обвинили, когда бросали сюда. Потому что и без того его участь была предрешена. Не хочешь становиться предателем – станешь узником. Это просто. Это ожидает каждого при смене власти. Таких, как он, не обвиняют.       – Совсем скоро состоится суд над герцогом Алва, – отчеканил Придд. – Обвинение ищет свидетелей, которые могли бы доказать или опровергнуть его вину. Господин супрем, маркиз Сабве не обвиняемый.       Эстебан уставился на Спрута. Совсем скоро суд… Получается, маркиза Сабве пришли допрашивать? И не как обвиняемого, а как свидетеля! Значит, об Айрис не заговорят. Это значительно улучшало ситуацию! Он всё равно ничего не знает – и кого-то подставить не сможет. Допрос нужно просто перетерпеть. Как только ызарги поймут, что здесь нечего ловить, сразу уберутся.       – Верно, не обвиняемый, – кивнул Ариго. – Вы правы, герцог Придд.       Да что с ним такое? Почему он мямлит и жмётся хуже королевы? Катарина Оллар проявляла куда больше воли! Братья Ариго всегда напоминали чванливых павлинов, которые не терпели пренебрежения. Так почему новый граф – и супрем – столь смиренно сносит замечания от мальчишки?       – Господин Колиньяр, что вам известно об у-уб... убийстве герцога Окделла?       Эстебану нестерпимо захотелось выпить вина. Вопрос, если смотреть трезво, вполне предсказуемый. Ракан успел многое наобещать, когда занимал трон, и наказание убийц святого героя было самым внятным из обещаний. Горожане подняли бунт и пустили захватчиков именно по той причине, что желали справедливости.       Но с какой кошки Эстебану хоть что-то знать о том "убийстве"? Каким недоумком надо быть, чтобы хотя бы в шутку предположить, что "убийцы" станут обсуждать свои планы перед обычным сержантом?       – Позвольте, господин супрем, – опять встрял Придд, – мы до сих пор не знаем, было ли убийство.       Иорам резко дёрнулся. Дрожащей левой рукой схватился за стакан. И так и замер, не став пить.       – Вы… – бегая глазами из стороны в сторону, жалобно протянул Ариго. – Господин Колиньяр… Что вас связывает с герцогиней Айрис Окделл?       И всё-таки имя Айрис прозвучало… Рано Эстебан расслабился. Но ничего ляпнуть, слава Создателю, не успел!       С чего Ариго заговорил о них с Айри? Как это связано с "убийством" Ричарда?       – Маркиз Сабве, вы можете не притворяться, – Придд внимательно посмотрел на него. – Всем известно о ваших свиданиях с герцогиней и о том, как вы вызывали Леонарда Манрика на дуэль.       – "Я бы с удовольствием выбил тебе зубы", – подумал Эстебан.       Всем известно? Не сам ли Придд всем разболтал? Впрочем, языкастых изменников скопилось много. Но та история никак с Окделлом не связана. И любовь не преступление. Да и Ракану то никак повредить не могло.       – Вы собирались объявить о помолвке? – От вопроса Спрута он выпал в осадок.       – Что? – со всей честностью не понял Эстебан.       – Вы встречались с герцогиней, – Валентин выразительно смотрел на него, словно намекая не спорить, – она посещала ваш особняк. Дуэль с господином Манриком также наводит на определённые мысли. Признайтесь: Айрис Окделл – ваша невеста?       И что же, Леворукий их побери, сказать? Айрис согласилась стать его женой. Согласилась здесь, в этой холодной убогой камере. А до того… Их история не предмет для обсуждений.       – Обсуждали ли вы с герцогом Окделлом помолвку? – Теперь взгляд Спрута очень ясно говорил о том, что от Эстебана ждут утвердительного ответа.       Только зачем? Каким образом связаны свадьба с Айрис и "убийство" Ричарда? Чего добиваются от Колиньяра?       Валентин тихо вздохнул и отвернулся от него.       – Видимо, маркиз Сабве не желает обсуждать сердечные дела. Однако, господин супрем, я готов поручиться, что именно о помолвке они и говорили в свою последнюю встречу. Маркиз Сабве нанёс визит практически в тот же день, как герцогини Окделл прибыли в столицу. Вероятно, тогда уже всё было решено.       Эстебан буквально впился глазами в невозмутимый профиль Спрута.       – Мирабелла Окделл не могла согласиться… – слабо возразил Ариго.       – Решает глава семьи, – чуть нахмурился Придд. – У герцога Окделла и маркиза Сабве были не самые простые отношения в Лаик и после выпуска, они даже дрались однажды на дуэли. Однако после Ночи Вепря они на моих глазах примирились. Маркиз Сабве был очень благодарен за спасение жизни.       – Да… – растерянно протянул Иорам. – Вы уже говорили…       – И готов повторить каждое слово. Разговоры об их вражде – ложь. Семья Колиньяров была одной из богатейших тогда. Герцог Окделл мог желать своей сестре богатой жизни.       Подобной чуши Эстебан не слышал никогда! Придд заливался, подобно морискилле, и даже не морщился. Вот это талант…       – Маркиз Сабве, – Валентин вновь посмотрел на него, – когда вы в последний раз видели герцога Окделла?       – В ночь с седьмого на восьмой день Весенних Молний, – честно ответил Колиньяр.       В этом никакой тайны не было.       – Именно после той ночи его никто не видел. Люди герцога Алва на следующий день по всей столице искали кого-то. Вероятно, именно его. Говорил ли герцог Окделл вам что-то, что могло намекать на исчезновение? Может, он планировал покинуть столицу? Или же отправился по поручению, как после утверждали?       Эстебан вспомнил непонятные слова Ричарда, его мёртвые глаза. Он знал тогда, что никакого поручения нет, знал и сейчас. Понимал, что Ворон точно являлся одной из причин исчезновения Окделла.       – "Не называй это имя!" – Но почему обязательно сразу думать, что Ворон его убил?       Эстебан видел не только глаза Окделла, но и глаза Алвы. Он отказывался размышлять об их отношениях. И обсуждать – тоже. Один раз он едва не потерял из-за этого Айрис. Не его это дело. Но Эстебан не верил, что Ворон убил бы своего оруженосца. Жив ли Ричард? Маркиз Сабве не знал. Айрис верит и ждёт возвращения брата. Значит, он тоже должен верить.       Чего он точно не должен, так это рассказывать, какой была последняя встреча с Окделлом. Если мерзавцы только узнают, что тот не желал слышать имени Первого маршала, что тот меньше всего походил на живого человека, они тут же всем объявят, что вина Алвы неоспорима.       Говорить правду сейчас – дать предателям лишний повод казнить Первого маршала. Промолчать? Они пришли не за молчанием. Ответить что-то нужно.       И Спрут подсказал, что именно ответить.       – Вы правы Валентин, – поднял бровь Эстебан. – Мы с герцогом Окделлом обсуждали возможную помолвку с герцогиней. Ничего более.       Врать он особенно не любил, но отец хорошо обучал. Маркиз Сабве никогда так сильно не радовался, что был сыном политика, а не витающего в облаках рыцаря.       – Вы говорили о помолвке, хотя никогда не видели герцогиню? – вяло удивился граф Ариго.       – Я думал о благе своей семьи, – не моргнув глазом, заявил Колиньяр. – Окделлы – один из великих домов Талига. А Ричард Окделл стал героем Олларии. Я хотел связать наши семьи, чтобы древняя кровь текла в жилах Колиньяров. Вы ведь видели в нас лишь "навозников". Брак с Айрис Окделл мог хоть немного изменить положение. А потом я увидел её и полюбил по-настоящему.       Разозлится ли Айрис, если узнает, как Эстебан бессовестно скрывает за её именем правду? Но он так поступает лишь для того, чтобы пустить подонкам пыль в глаза, чтобы они не смогли через него обвинить герцога Алва. И чтобы в личных делах Ричарда не копались. Ложь отвратительна, но порой лучше солгать. Айрис должна понять его и простить!       – Р-раканы, – выдохнул Иорам, поднимая на Эстебана полные страха глаза. – Ричард Окделл – герой Раканы. Олларии нет! И Талига нет!       И это всё, что волнует его? Даже не хочет сказать, что герцог Окделл никогда бы не стал даже думать о свадьбе сестры и "навозника"? Слова Колиньяра – наглая ложь. Слишком очевидная.       И на ложь эту его навёл Придд… Зачем? Чтобы Эстебан не сболтнул лишнего? Чтобы отвести подозрения от него?       Валентин сидел совсем рядом. И прочитать что-либо по его непроницаемому лицу Эстебан не мог. Поверить Спруту? Колиньяр не глупец.       Зачем Придд пришёл? Зачем подсказывает? Зачем вмешивается в допрос? Как бы хотелось узнать…       – Вы не знаете, почему герцог Окделл пропал? – сдвинув брови так, словно болела голова, спросил Иорам Ариго.       – Я не знаю, с какой целью герцог Окделл покинул Олларию.       – Ракану! – взвизгнул брат королевы. – Во имя Создателя, Ракану!       – Сын мой, – с сочувствием позвал епископ, – ты измучен и потрясён. На тебе лежит тяжкий груз теперь. И всё же сохрани в себе покой и милосердие к тем, кто лишён того, чем обладаешь ты. Маркиз Сабве не знает Раканы и Талигойи. Он дитя Талига.       Иорам Ариго с отчаянием поглядел в капюшон. Слова священника не успокоили его, но заставили замолчать.       Супрем более ни о чём не спрашивал. В комнате наступила тишина…       – А-а-аха-аргх!! – Но Эдуард быстро это исправил.       Сослуживец проснулся и, явно желая отыграться за слишком долгое безмолвие, принялся рычать, хохотать и колотить по стенам.       Иорам Ариго от испуга и неожиданности вскочил из-за стола и рефлекторно потянулся за шпагой, отбросив красный плащ назад.       Взору Эстебана открылось чудовищное. У брата королевы не было правой руки! От плеча до локтя ещё что-то оставалось – скрытое за рукавом. Но дальше… Дальше ничего. Рукав доходил до локтя – и заканчивался.       Колиньяр поглядел на Придда. У него не поворачивался язык спросить, что произошло с младшим Ариго. Когда он стал калекой?       Валентин заметил его взгляд. И тут же опустил глаза. Дело явно нечисто, но объяснять Эстебану никто не собирался.       – Сын мой, как долго страдает твой сосед? – тихо спросил священник.       Лица было не видно, но всем своим корпусом эсператист повернулся к стене, за которой буянил Эдуард.       – Аргхххх!! А-а-а-а-а!..       – Столько, сколько мы тут находимся, – скривился Эстебан.       К шуму он привык. Возможно, если Колиньяр окажется на свободе, вопли сослуживца будут ему сниться в кошмарах, но пока что они лишь давали понять, что Эдуард ещё жив. Он долго держится. Можно ли радоваться? В любом случае, гораздо легче знать, что за стеной кто-то ещё есть…       – Господин супрем, у вас остались вопросы? – Придд встал из-за стола и выжидательно уставился на Ариго.       Тот, трясясь от ужаса и едва не падая в обморок, переводил глаза со стены на обрубок своей правой руки. Он ничего не ответил.       – Сын мой, – священник тоже поднялся и подошёл к жалкому супрему. Легко коснулся левого плеча, – тебе нужно отдохнуть. На сегодня твой долг исполнен.       Иорам судорожно вдохнул. Качнулся на месте.       Валентин поднял шляпу супрема и постучал в дверь.       – Допрос окончен, – сказал он показавшемуся стражнику.       Епископ, мягко придерживая, повёл Иорама к выходу.       – Прошу прощения, – позвал Эстебан, – а вы не знаете, как в настоящее время поживает герцогиня Окделл? Я слишком долго не видел её.       Раз он признался, что Айрис его невеста, то вопрос о ней и её благополучии не покажется подозрительным. И он спросил, не обращаясь к кому-то конкретно.       – Герцогиня Окделл живёт в доме госпожи Мэтьюс, – спокойно ответил Придд.       – "А ты можешь не так часто встревать?" – Эстебан с силой сжал кулак.       – Будь спокоен, сын мой, – появилось чёткое ощущение, что глаза из-под капюшона посмотрели на него, – тот, в чьём сердце живёт любовь, сильнее тех, в ком осталась лишь ненависть. За той, кто дорога тебе, нет греха. Создатель не оставит её.       

2

      – Я уж и так, и сяк выкрутиться пытаюсь. Прям на ходу выдумываю, что, мол, урод он, говорить не может, а эти детины всё одно: покажи да покажи лицо, – вдохновенно тряся усами и жестикулируя, Марьян делился их недавними приключениями. – Дикон-то молчит, слава Создателю, да толку! Сона уже волнуется, а те болваны прям-таки глаз не сводят. У них ума – ни капли! Зато уж заподозрят чего, так и не отвертишься.       – И как же вы спаслись из той беды? – с искренним интересом спросила Коррина.       На самом деле она уже слышала эту и множество других историй. По вине Ричарда им с Марьяном пришлось целую неделю провести в одной комнате. Единственным развлечением стали байки. И поскольку адуан, затаив в своей душе злость, обиду и досаду на герцога Окделла, решил не скрывать, сколько раз тот попадал впросак, то большая часть баек касалась именно Дика.       – Ну, – Марьян смущённо почесал ус, – соображать-то быстро пришлось. Что перебьёт подозрения таможенника? Только жажда выгоды! Так что я их в сторонку отвёл и сказал: "Забирайте весь мешок, а от нас отстаньте". Они для виду поотнекивались, да только разве ж от мешка шерсти отказаться можно? Согласились. А проверять, что в мешке, не стали, дурачьё! А там ведь шерсти всего три свёртка!       Со всех сторон послышалось одобрительное гоготание.       – Так их! – с торжеством воскликнул Джед. – А ловок ты, однако!       Внутренний двор древнего аббатства казался не столь большим, однако пятьдесят восемь человек без какого-либо труда уместились здесь, скопившись возле высокого костра. Пламя с радостным треском пожирало поленья и ветки и тянулось к чернеющему небу. Прохладный осенний ветерок покачивал его.       Собравшиеся кэналлийцы и висельники внимательно слушали истории Марьяна и с аппетитом поглощали приготовленную Кончитой кашу. Слуги герцога Алва обладали множеством талантов, но его главная кухарка выделялась даже среди них. Они взяли с собой лишь самые необходимые вещи, покидая дом с голубой крышей, однако кое-кто не посмел оставить мелочи, которые, на первый взгляд, не несли особой ценности. Мэри собрала флакончики с благовониями. Пик захватил несколько книг, среди которых были подаренная Диконом Коррине и "Рождение и конец Кэртианы". Ричард, когда увидел синюю обложку с серебрянной надписью, испытал смесь благодарности и непонятного страха. Найдутся ли в книге ответы, которых он ещё не знал?       А Кончита взяла с собой увесистый деревянный ящичек с разнообразными специями. И раскрыла его в тот же миг, как увидела, что подают на ужин мародёры.       – Немыслимо, – прошептала она, устремив с ужасом глаза в серую жижу. И со всей строгостью спросила Джаниса: – Что это такое?       Моряк-разбойник, слегка растерявшись, попытался объяснить, что на Дворе Висельников иной пищи не бывает, но Кончита, не дослушав, разразилась тирадой:       – Я за всю жизнь подобной мерзости не видала! Как это можно есть? Даже для собак не годится! Дор Рикардо, – она посмотрела на затаившегося в углу Дика, – неужели вы тоже питались этим? То-то исхудали так, что и смотреть больно!       У Ричарда не нашлось смелости, чтобы возразить женщине и объяснить, что вовсе не каша висельников являлась причиной худобы. Перед самими висельниками стало неловко. Они не должны были и такой едой делиться, а теперь пришлось получать нагоняй за собственную щедрость. Джанис тоже молчал. А вот долговязый мальчишка, стоявший рядом, попытался что-то вякнуть, однако и его Кончита быстренько осадила.       – Отведите меня на кухню! – приказала она с таким видом, что Дик задался вопросом, почему Рокэ никогда не брал свою кухарку в военные походы. Командовала Кончита не хуже всех генералов, что он знал. – Коррина, ты со мной!       Тихо стоявшая рядом с Ричардом Коррина что-то пискнула и послушно пошагала за своей наставницей.       Кухней висельников служила ветхая комнатушка, которая Круг назад была молельней. Очаг мародёры собрали собственными руками, а вот за чистотой особенно не следили. Как и за протекающей крышей. Здесь было много мешков с зерном, несвежее мясо, подгнившие овощи…       – Безобразие! – бушевала Кончита. – Да как же так можно?       Её совершенно не пугали оборванцы и не заботили какие-либо приличия. Женщина не собиралась сносить столь бесчеловечное отношение к кухне и еде.       – Это дар самой жизни, – со всей серьёзностью поучала она хозяев аббатства. – Можно поклоняться хоть Создателю, хоть демонам, хоть ветру, а пренебрегать тем, что даёт жизнь, и есть грех!       Коррина кивала на каждое её слово. Джанис уставился на Дика с таким выражением, будто требовал немедленно утихомирить женщину. Дикон делал вид, что ничего не понимает. Спорить с Кончитой весьма опасно. Даже Рокэ себе такого не позволял, кажется…       Кончита прогнала с кухни всех висельников, включая Одноглазого Гарри – крепкого мужлана с грязными руками и отсутствующим, что и дало ему такое прозвище, левым глазом. Затем призвала на помощь Пика, Пако, Антонио… К ним присоединился и Марьян, успевший за недельное заточение истосковаться хоть по какой-то работе. Они быстро привели бывшую молельню в порядок. Висельники пришли в ярость и очень громко требовали от Джаниса приструнить обнаглевших пришельцев.       Их ярость улетучилась в тот миг, когда кэналлийцы вынесли к костру огромный котёл и блюдо с лепёшками. Помогли ли специи или же причиной были золотые руки, но Кончита сотворила настоящее чудо. Серая субстанция сменилась тёплой ароматной кашей. Это была самая вкусная еда, которую пробовал Дик с самого возвращения из Лабиринта. Столичные оборванцы подобного и не видели никогда. На похвалу и благодарность они не поскупились – и позволили своим гостям сидеть возле их костра.       Кончита завоевала разбойничьи сердца своей стряпнёй.       А Марьян, который очень быстро привыкал к любой обстановке, продолжил завоевание – болтовнёй.       – Господин, – Пиколо прям-таки сиял глазами и восторженной улыбкой, – а дор Рикардо нам рассказывал, как вы друзьями стали!       – Правда, что ль? – удивился Марьян, посмотрев с вопросом на Дикона. – Когда успел-то?       – Когда после войны вернулись, – Дикон ощутил болезненный укол.       Вспоминать, как бесконечные недели лежал в кровати и терпел нескончаемый поток заботы, он не желал. Рокэ всё и всегда делает с размахом. Ричард ни от кого столько внимания не получал: ни от матери, ни от отца. И даже Кончита не смогла превзойти соберано. Но к чему вспоминать? Задаваться вопросами и признавать, что всё было притворством…       – "Зачем ты лгал?"       Порой сердце предательски сомневалось. Разве можно та́к притворяться? Разум с обжигающей беспощадностью напоминал, как тонкие и сильные руки столкнули на пол, как приятный холодный голос смеялся над наивностью и глупостью, как сапфировые глаза прожигали насквозь.       – "Поставь бокал", – Алва имел право мстить.       Имел право требовать возмещения всех усилий, которые ему пришлось приложить, дабы сохранить жизнь Повелителя Скал.       – "Я сделаю, что должен", – пообещал Ричард.       – Так ты, получается, меня не забывал, – подмигнул Марьян. – Приятно-приятно… Даже прощу, что ты нас с Корриной запер.       Дикон закатил глаза и отхлебнул из горлышка крепкой кассеры. Гораздо крепче, чем всё, что приходилось пить ранее, если не считать священного напитка от Изначальных. Горько, но куда лучше того непонятного вина, которым их угощали в первые дни. Исцелить Джаниса стоило хотя бы ради того, чтобы висельники расщедрились на лучшую выпивку из своих запасов.       – А расскажите, как же вы встретились с дором Рикардо? – просил Пик.       Марьян ехидно ухмыльнулся и ударил кончиком пальца по одной их своих мохнатых улиток.       – О, – протянул он, – история прям ого-го!       Ричард сделал ещё один глоток и уставился на задорное пламя, приготовившись к новой порции унижений от своего друга. А вот Оскар никогда не стремился рассказать всем какую-то позорную историю о нём!       – Еду я, значит, по дороге. Солнце жарит так, что помереть охота, но настроение отменное! С бакарнами ведь дела вести – удовольствие одно. Они и примут, и накормят, и шерсти не жалеют никогда. Славные они, добрые. Хорошо, что Монсеньор им выбраться из той грязи помог… Ой, что-то отвлёкся, – Марьян шмыгнул носом и приосанился, поймав полный любопытства взгляд Коррины. – Ну, в общем, еду себе спокойно и вдруг вижу чёрную лошадь. Сразу не узнал, да только морисков от других лишь дурак не отличит. Думаю, что в степи такая лошадь делает? Потом глаза опускаю…       Дик усиленно делал вид, что говорят не о нём. И что сейчас прозвучит история не о том, как именно он извергался на дорогу.       – И вижу герцога Окделла собственной персоной! – Марьян с чувством хлопнул его по плечу. – Я аж обомлел весь, глазам не поверил. В Тронко новости с запозданием приходят, но всё ж, что Дикон пропал, я узнать успел. Кто бы только подумал, что он на бакранских землях-то объявится, да?       Коррина поджала губы и печально опустила глаза. Кончита побледнела. Пако недовольно сверкнул глазами. Реджинальд тяжело вздохнул.       Волна стыда вновь накрыла его с головой. Полгода о Ричарде Окделле никто и ничего не знал. Друзья, родные были вынуждены гадать, жив ли он. Дикон думал, что никому до него и дела нет. Он ошибался. Чудовищно ошибался. И причинил близким людям боль. Его простили – сразу же. Кончита повторяла, что ничего не имеет значения, если дор Рикардо вернулся. Коррина старалась оставаться рядом – и совсем не смущалась из-за своего признания и своего же отказа. Наль не задавал вопросов и не надеялся на ответы. Ричарда просто приняли обратно. Но боль от его ухода оставалась свежа. Марьян ненароком всколыхнул ту боль.       И он это понял, а потому поспешил закончить историю:       – Под таким солнцепёком разбираться не с руки, так что я быстренько увёз его к бакранам. А там уж дожди начались такие, что пришлось переждать.       Ричард с благодарностью поглядел на друга. Он не додумался попросить никому не рассказывать, как месяц лежал без чувств, но Марьян догадался сам. Умный адуан не отличался чуткостью, однако понимал, что лишний раз пугать Кончиту и остальных нельзя.       – А почему дор Рикардо был не на Соне? – удивился Пик.       Дик с досадой скривился. Мальчишка слишком любопытен, а Марьян точно не упустит случая поддеть лишний раз того, кто на неделю запер. Ну… Это будет заслуженно.       – Да уж не знаю, – усмехнулся в усы адуан, хитро поглядев на Дикона. – Дурновато ему было, кажись. Устал в дороге-то.       Ричард изумлённо моргнул.       – "И это всё?"       Да. Всё. Марьян никому не рассказал о том, как герцог Окделл заблевал дорогу. Не стал позорить…       – Да не кисни ты! – адуан толкнул его локтем. – Всё молчишь да молчишь. Будто самому рассказать нечего!       Дикон пожал плечами. Ему не хотелось говорить.       – У меня тоже истории накопились, – заявил Пако, чуть подаваясь вперёд. – Я ведь дора Рикардо встретил при куда более интересных обстоятельствах. Вы знали, что он, оказывается, мастерски играет в кости?       Глаза Пиколо загорелись ещё большим восторгом. Коррина с нескрываемым интересом уставилась на конюха. Реджинальд от удивления раскрыл рот.       – Кости? – поднял брови Джанис. – Давай-ка рассказывай! Нам интересно послушать.       – Точно-точно! – закивал Одноглазый Гарри. – Каждый висельник должен управляться с ножом и обыгрывать в кости.       Ричард быстро доел остатки каши и, решив покинуть столь весёлую и непривычную компанию, тихо поблагодарил Кончиту за восхитительный ужин.       Жизнь подкидывала ему новые сюрпризы. То, что разбойники, которых он ещё весной отстреливал и закалывал, приняли под свою крышу не только Окделла, но и толпу, приведённую им, поражало до глубины души. Камни никогда не указывали неверной дороги. Представить, что разбойники ещё и столь благодушно отнесутся к ним, Дикон не смог бы даже во сне. Он усердно отравлял разум грёзами, а жизнь оказалась куда интереснее.       Оллария захвачена, солдаты Альдо бесчинствуют, из щелей и трещин рвётся скверна, а грядущее обещает быть ещё страшнее. И всё же Ричард ощущал тепло, о котором успел забыть. Он будто вернулся на кухню и вновь помогал слугам перебирать вишни и рассказывал о проделках Сузы-Музы. Только теперь не было вишни, а говорил кто угодно, но не он. Да ещё и людей значительно прибавилось… И всё же было тепло и безопасно.       Но за стенами Лоры никто не мог чувствовать ни безопасности, ни тепла. Скверна пока не тревожила живых, раттоны затаились. Но Альдо оставался в столице и наверняка готовился к чему-то. До суда ещё далеко, значит, Рокэ продолжит ожидать в Багерлее. Оллара никто не освободит. Всем было бы лучше, если бы Альдо просто придушил его.       Впрочем, пусть разбираются сами. Помощь Ричарда Окделла Рокэ Алве явно не требуется. Если Дик всё-таки протянет руку, что он сделает? Отмахнётся и рассмеётся. Велит не говорить всякие пошлости.       Рокэ Ричард не нужен. Но Хуан тоже в Багерлее. И уж его Дик точно не оставит.              Синие камушки медленно меняли свой окрас. Едва заметно пробивались тёмно-зелёные искорки. Осенние Ветра ещё не собирались уступать Осенним Волнам, но время идёт своим чередом. Суд должен быть зимой, но Альдо вполне может назначить его и раньше. Ему понадобятся свидетели. Оллар предаст своего Первого маршала…       Но Ричарда то не касается. Лучше думать о Хуане. Возможно, рей Суавес придумает, как вызволить короля и освободить соберано. Но пока вытаскивать нужно именно его.       Не дожидаясь возражений камней, Дикон велел молчать. Стены недовольно прогудели, булыжник, отдыхавший на столе, что-то пробурчал. Карасы на шпаге слёзно сверкнули. Но призывать не использовать кровь Лита никто не осмелился.       Ричард снял повязку с левой руки, сжал камушек.       – "Покажи мне…"