R.R: шёпот мёртвых, крик живых

      

1

      Выдох. Тело поднялось. Вдох. Грудь коснулась пола. Выдох. Поднятие. Вдох. Падение. Глаза то упирались в пол, то мельком оглядывали стены.       Ни пол, ни стены, к слову не впечатляли. Обычный, шероховатый камень, украшенный трещинами. Эстебан насчитал двести сорок шесть, из которых лишь четыре вызывали недовольство своим размером. Когда Олларию заливали дожди, через эти трещины вода проникала и в его клетку.       Выдох. Поднялся. Вдох. Упал.       Поднялся. Упал. Поднялся. Упал. Поднялся. Упал.       Эстебан точно знал, что закончит тренировку именно поднятием, а не падением.       Выдох. Вдох. Выдох.       На сто шестьдесят восьмом выдохе он сбился и более не считал. Да это и не нужно. Главное – избавиться от гнетущих мыслей.       Визит Спрута, Ариго и безликого эсператиста оставил на душе неприятный осадок. Не ждал Эстебан, что его допрашивать придут.       Правда, разве это был допрос? Больше похоже на неудачную шутку. Факт того, что искалеченного Иорама Ариго назначили супремом, явно говорил не в пользу последнего Ракана. Но, справедливости ради, при его величестве и кардинале братец королевы был вице-кансильером, что также заставляло усомниться в здравомыслии формального и истинного правителей Талига. Отец слишком долго не мог заполучить должность, которой был достоин, и утешал себя и всю семью простым объяснением: Август Штанцлер продвигал своих пешек. Теперь тоже постарался именно он? Эстебан не видел среди захватчиков и предателей дриксенского гуся и не мог ответить себе на сей вопрос.       Вдох. Выдох. Вдох.       Станет ли тот допрос не только первым, но и последним? Эстебан хотел бы гордиться, что не выдал мерзавцам важных тайн. К сожалению, гордиться тем, что и сам ничего толком не знаешь, не получалось. Скоро суд? Оставят ли бесполезного Колиньяра в покое – или же заставят свидетельствовать? Это было бы глупо со стороны узурпатора.       Выдох. Вдох. Выдох.       Чего добивается Придд? Зачем они спрашивали про Айрис? Как бы Эстебан не силился уразуметь, ничего не выходило.       Сильнее и больнее всего терзали мысли о том, что к Айри тоже придут. Если Алву хотят судить за убийство герцога Окделла, то вполне закономерно со стороны "искателей правды" говорить с родной сестрой "убитого". Эстебан слишком хорошо знал свою невесту, чтобы понимать одну простую вещь: Айрис не промолчит. Она была единственной, кто не склонил голову перед захватчиками, не признал поражения. Она не испугалась тогда. Не испугается и теперь.       Айрис пришла в Багерлее, чтобы увидеть его. Она очень смелая. К несчастью…       Вдох. Выдох. Вдох.       И всё-таки Окделл настоящая свинья! Поднял на уши столицу, вынудил собственную мать заявиться в дом врага, Айри измучил тревогами за себя. Этого уже было бы достаточной причиной вызвать его на дуэль или – хотя бы – высказать в лицо. Но Окделл ещё и подвёл под вражеский удар врага короля, королеву и своего… Об этом точно думать не стоит.       Эстебан не знал, что сказал бы беглецу, объявись тот, однако добрыми те слова не будут…       Выдох. Вдох. Выдох.       По спине и лицу скатывался пот. Волосы, отросшие за два месяца до плеч, прилипали к шее и лбу, вызывали противный зуд. Эсператист в капюшоне спрашивал, чего не хватает Эстебану. Тогда вопрос вызвал лишь раздражение и смех. А теперь Колиньяр думал о том, как же не хватает самой обычной ленты для волос… Нет. Пусть уж лучше назойливые пряди вызывают дискомфорт. Комфорт сейчас нужен меньше всего. Лучше раздражаться. Лучше злиться. Лучше мучиться. Эстебан ни на мгновение не забывал, где находится. Так и должно быть.       Руки уже болели и подрагивали. На сердце, будто камень, лежало предчувствие. Не дурное, не радостное, не страшное – просто тяжёлое. И связано оно даже не с судом, а с тем, что будет после. Думать о своей казни уже казалось глупостью, хоть угроза и не ушла никогда. Отчего-то Колиньяр теперь был уверен, что на плаху его не отправят. Но на душе спокойнее не стало…       Тёмный вечер медленно превращался в чёрную ночь. Звёзд не будет. Звёзды теперь редко смотрели на Олларию.       На столе горела одна свеча. Хорошая, новенькая свеча – принесли вместе с обедом. Но яркий рыжий огонёк с трудом освещал тюремную комнату. На полу и стенах застыли длинные тени. Похожи на затаившихся хищников. Только добычи здесь не найти.       На очередном выдохе Эстебан заметил, как одна из расположившихся на полу теней шевельнулась и стала более длинной и чёткой. Потом он увидел сапоги.       В его камере было так тихо, когда Эдуард не надрывался, а сам маркиз Сабве полагал, что не страдает от невнимательности. И тренировка совсем не увлекала его – особенно настолько, чтобы не услышать скрипа двери и шагов чужака. Так, по крайней мере, казалось.       Он вдохнул и замер на вытянутых руках. Поднял глаза, чтобы посмотреть на того, кто прервал тренировку.       И обомлел. Руки подвели его – Колиньяр больно ударился грудью об пол.       Он был готов сойти с ума и искренне удивлялся тому, что разум столь долго оставался трезв.       И всё же маркиз Сабве предпочёл бы погрузиться в грёзы о счастливом будущем с Айри и, возможно, великих подвигах, что прославят его.       Он опасался озвереть, подобно Люмьеру и Эдуарду, и забыть, кем является, однако давал себе отчёт в том, что такое может произойти.       Но безумия в подобной форме Эстебан не предполагал. Э́того он совсем не ждал и, если бы позволили, точно не выбрал бы.       По взмокшей разгорячённой спине прошёл холодок. Он кое-как сумел подняться и сесть. Прямо на полу.       – Ты? – выдавил Колиньяр.       Даже не получилось сперва воздуха в грудь набрать, чтобы крикнуть…       В его сырой камере стоял никто иной, как герцог Ричард Окделл, святой герой Олларии, бывший оруженосец и любовник Первого маршала Талига, брат Айрис… Человек, который спас ему жизнь. Тот, о ком он думал всего несколько выдохов и вдохов назад.       Он стоял, молча осматривая темницу Эстебана Колиньяра. И выглядел… жутко.       Тощий, бледный, растрёпанный. Под его глазами легли тени. Возможно, в том виноват слишком слабый свет.       В детстве Эстебан не был послушным ребёнком. Он подшучивал над слугами, дразнил Анну-Ренату, буянил, когда его укладывали спать против воли. Матушка нередко грозила, что таких негодников утаскивают выходцы. Эстебан так и не научился быть послушным…       Окделл стоял посреди темницы Колиньяра. Он был в измятых чёрных штанах и светлой рубашке. Левый рукав почему-то бордовый – и почему-то лишь от манжеты до середины предплечья. А левый кулак, кажется, сжимал что-то. Аж костяшки побелели. Разве можно такое выдумать в здравом рассудке?       В ночь с седьмого на восьмой день Весенних Молний Эстебан Колиньяр видел Ричарда Окделла в последний раз. Бывший однокорытник выглядел столь паршиво, что на него даже собравшиеся в "Распутной Лоре" отбросы старались не смотреть. Окделл пил дешёвую касеру, признавался Колиньяру в немыслимом. Окделл бросил чёрно-синий колет, орден Талигойской Розы и родовой перстень и ушёл. Умчался на своей мориске так далеко, что никто найти не сумел.       Эстебан чувствовал, что отпускать его нельзя, но не сделал ничего, чтобы остановить. Окделл спас ему жизнь, а Колиньяр позволил уйти и исчезнуть… Об этом он не рассказал Айрис. Об этом он не желал и думать…       Спрятанные в потаённом кармане перстень с карасом и бриллиантовая подвеска Айри осуждающе давили…       – "Ты не помог", – словно говорили они. – "Ты просто лёг спать".       Окделл стоял прямо перед ним. В его глазах не было той леденящей пустоты. Было удивление. Было раздражение. Какая странная картина. Неправильная.       Как он проник сюда? Зачем он пришёл? Чтобы увести Эстебана?       – Я пока не готов умереть, – сам не зная, зачем, сказал Колиньяр.       И нервно и тихо посмеялся, хотя было совершенно не смешно. Это безумие? Это сон?       Или же Ричард Окделл вернулся с того света, чтобы утащить убийцу? Эстебан же не убивал его!       Окделл моргнул. Поднял брови. Нахмурился. Будто слова Колиньяра вызвали недоумение.       – Кажется, я перепутал… – вздохнул он.       – Перепутал? – переспросил Эстебан. – Ты пришёл не за мной?       Пришелец покачал головой и поморщился.       – Нет. Я о тебе и не думал, если не напоминали.       Эстебана вновь разобрал нервный смех. Разумеется! С чего бы Окделлу приходить за ним? Они не враги и не друзья. Просто когда-то Колиньяр не переносил его, а после задолжал жизнь. И потому помнит только Колиньяр.       – Ну и зачем ты тогда пришёл?       Плечи и спина расслабились, дышать стало гораздо проще. А ведь он испугался… Ну и дурак! Впрочем, нет. Страха не испытывают только безумцы. Если Эстебан ещё способен бояться, значит, не взбрендил.       – Я думал, что здесь… – Окделл замялся. – Кое-кто другой.       Другой? Неужто к Ворону на свидание направлялся и по чистой случайности заглянул к Эстебану? Шутка так и вертелась на языке…       А нежданный гость, словно внезапно осознав, что оставаться в камере бывшего однокорытника необязательно, пошагал к запертой двери.       И замер, положив руку. Ручки с этой стороны не было – отсюда ведь не должны выходить те, кому не дозволено. Ричард, похоже, считал, что ему – дозволено. Он толкнул дверь раз. Два. Три. Четыре…       – Не получается? – участливо спросил маркиз Сабве. – У меня тоже.       Дверь заперта. Сюда никто не входил. Окделла здесь нет.       Это просто сон…       Окделл втянул воздух и ударил кулаком по двери. Обернувшись, он окинул Колиньяра взглядом.       – Непривычно видеть тебя таким.       – Жалким? – ухмыльнулся Эстебан. – Немытым?       Видок у него, конечно, оставляет лучшего желать. А что поделать? Багерлее сурова к узникам!       – Без платья, – невозмутимо ответил Окделл.       Без платья… Эстебан не сразу понял сего ответа. Когда понял, ощутил короткую злость. И громко расхохотался.       Это сон! Не самый приятный, но не страшный. Нечего на ночь глядя думать о всяком! Лучше вспоминать сияющие глаза, звонкий голос, уверенную походку и тёплую улыбку своей невесты.       – Я надел платье, чтобы увидеть ту, которая станет моей женой, – гордо парировал Эстебан, поднимаясь на ноги.       В следующий миг у его горла оказалось острие. Как Окделл так быстро и бесшумно подошёл?       – Ты что?.. – Колиньяр осёкся, когда увидел чужой взгляд.       Холодная ярость и готовность убить. Такой же взгляд у него был в тот вечер, когда маркиз Сабве спросил, позирует ли герцог Окделл для новой картины. И в тот же вечер герцог Окделл раскидал маркиза Сабве и шестерых его приятелей…       – Ты… – тихо произнёс Окделл. – Ты думаешь, что моя сестра станет твоей женой?       Чтобы пробить горло Колиньяра, ему не придётся даже делать шаг. Достаточно лишь слегка дёрнуть рукой…       – Думаешь, я позволю тебе? – склонив голову набок, вкрадчиво поинтересовался Окделл.       Если тебе во сне протыкают глотку, можно ли проснуться живым? Проверять не хотелось.       Эстебан закатил глаза. Даже во сне он не вообразит, что Окделл даст своё согласие. Айрис – его сестра. А Колиньяр – "навозник", который слишком часто распускал свой язык.       – Я люблю твою сестру, – просто сказал Эстебан.– Я хочу жениться на ней.       И согласие ему не нужно. Пусть весь мир будет против – что с того? Айрис – его любовь, его судьба. Он был рождён, чтобы встретить её. Если удастся выйти из Багерлее живым, Эстебан даже не подумает ждать – он придёт к ней, чтобы навсегда связать их жизни. Айрис сказала "да". Кого-то ещё спрашивать незачем.       Окделл внимательно смотрел на него. От такого взгляда и сердце может остановиться – тяжёлый, мрачный, смертельный.       А Колиньяр не опустит глаза в пол! Не отвернётся! Умереть не страшно, а стыдиться ему нечего. Пусть смотрит, сколько душе угодно. Пусть убивает, если смириться не способен. От своих слов Эстебан не откажется. И за свою любовь он готов и драться, и умереть.       – Твои желания не имеют значения, если она согласна, – удручённо вздохнул Окделл. И хмыкнул: – Боюсь, если я вызову тебя на дуэль, она меня побьёт.       Бить Айри умеет – Эстебан на своей шкуре прочувствовал, как. С такой, как она, шутки плохи. Если брат встанет на её пути, хрупкая девушка в самом деле пробьёт себе путь кулаками…       – Боюсь, если я приму вызов, она побьёт меня, – усмехнулся Эстебан.       В том он даже не сомневался…       Ричард резко опустил руку. Свист шпаги разлетелся по темнице.       Эстебан потёр пальцами горло. Крови не было. Кажется, смерть опять миновала…       Окделл убрал клинок в ножны, задумчиво поглядел по сторонам. Сам себе кивнул.       – Хорошо, – сказал он. – Идём.       – Куда? – не понял Эстебан. Стоило спросить: "Как?"       Окделл ничего не ответил. Лишь потянул к нему правую руку. Взял за плечо…       И опять замер.       – Ты чего? – Эстебан увидел, что левый бордовый рукав Окделла как-будто мокрый. Это кровь? – Что с твоей рукой?       – Ничего, – Окделл с каким-то детским негодованием посмотрел на него. – Не получается.       – Что не получается? – Эстебан попытался вырваться из хватки.       Вот у него – не получается! Окделл схватил не больно, но крепко!       – Уйти с тобой не получается…       – Агрха-а-а-а-а!! – Замечательно! Теперь и Эдуард проснулся.       Ричард рассеянно посмотрел на стену, из-за которой доносились крики. Отпустил плечо Эстебана.       И исчез.       Колиньяр изумлённо глядел перед собой. Только что здесь стоял Ричард. И вот – его нет… Какой нелепый сон. От Окделла нигде покоя нет!       

2

      Он с трудом осознавал происходящее и даже не всегда понимал, где именно оказывался. Кровь Лита переносила его из одного места в другое.       Ричард был в Багерлее – и не видел ничего. Слышал шаги и краткие разговоры стражников, чьи-то крики, вздохи, капание воды, шум сквозняков, трусливый шорох спрятавшихся крыс, чирикание птиц, случайно залетевших на крышу тюрьмы... Он ощущал сырость, прохладу, зуд от скатывающихся по стене капель, духоту и жар... Жар казался слишком далёким. Нужно идти прямо, вниз, направо, прямо, вверх, прямо, налево, вниз, вниз... Дик не понимал, что там, но ощущал странное и болезненное притяжение. Он хотел туда попасть.       И всякий раз оказывался вне стен Багерлее.       Это больше всего походило на прыжки. В раннем детстве Дик и Айри забавлялись, прыгая по крупным камням… Вот и теперь он прыгал то туда, то сюда.       Ричард был в Надоре и смотрел, как Дейдри приставала к Эйвону с расспросами:       – Рут ведь привезёт его? А если он?.. – сестра волновалась, практически кусала губы.       Дейдри всегда была самой тихой и смирной. И встревожить её не так просто, как Айрис. Но что-то заставило её донимать дядю.       – Граф Савиньяк уверял, что не позволит случиться дурному, – пытался держать на лице улыбку, чтобы успокоить племянницу, граф Ларак.       Ричард был в доме Одетты Мэтьюс и наблюдал за тем, как Айрис и Селина вышивают в могильной тишине.       Ричард был в Доре и заметил, что в том углу, где пряталась Коррина, остались засохшие пятна крови и оторванный палец.       Ричард был в Нижнем городе и видел последствия недавнего погрома. Солдаты Альдо едва не разрушили то, что не успели висельники и фанатики. Зато скверны больше не было, раттоны не вернулись.       Ричард поглядел на то, как во дворе Лоры висельники, пьяные и весёлые, распевают свои песни. Старая лютня неровно и как-то зловеще звенела в руках Одноглазого Гарри. Дик и не думал, что мародёры играют на лютне.       А Джед пел – нет, скорее рассказывал – жуткую историю:       – Лет шестнадцать было мне,       Голос прошептал во тьме:              – Жизнь тебя проиграла в кости,       Не получишь и крошек горсти.              Жизнь, смеясь, тебя бросит в стужу….       А Смерти ты не нужен!              – Ахаха! – подхватывали песнь остальные. – Ну и судьба!       Куда ни плюнь – всюду беда.              – Ахаха! Ты погляди!       Только отчаяние есть на пути!              – Ну и как же нам поступить?              – Не верить, не бояться не просить! – заглушая всех, выносил вердикт Джанис.       Пиколо восторженно слушал разбойничью песню и улыбался. Марьян угрюмо смотрел на свой пустой стакан и о чём-то думал. Коррина теребила пальцами цепочку на шее. Бриллианты и карас отражали лучи уходящего солнца и робко просили Повелителя Скал:       – "Остановись…"       Ричард ругался и требовал вернуть его в Багерлее. Кровь Лита подчинялась. Но если Повелитель направлялся в сторону жара, отбрасывала вновь. Дикон вновь ругался и вновь оказывался в тёмных коридорах. Он сливался с камнями и наблюдал, слушал, искал. Ничего не находил. И так – час за часом…       До ушей доносились обрывки слов, вздохи, стоны, рычание, крики. И нескончаемая песня висельников:       – Лет шестнадцать было мне,       Когда крикнуло во тьме:              – Будешь жить, захлебнувшись в крови,       Не найдя ни тепла, ни крова.              Жизнь тебя разорвёт на части…       А Смерть не станет счастьем!              – Охохо! И что мне с того?       Высохли слёзы мои уж давно!              – Счастья искать мне ни к чему,       Свободу я предпочту ему!              – Правда твоя! И как теперь быть?              – Не верить, не бояться, не просить!              Ричард снова и снова резал руку и делился кровью. От ладони до локтя проходили рваные уродливые царапины. Левая рука теперь чем-то напоминала мясную кость. Раны щипали и болели, рукав рубашки насквозь промок, белая ткань стала багровой. Неприятно.       Самое неприятное, что толку в его потугах не было. Почему кровь Лита начала противиться Повелителю? Почему кидала туда, где ему сейчас не нужно быть, выдёргивала оттуда, где Дик быть обязан?       Ричард требовал показать Хуана. Камушек с зелёными искрами шептал, что не может найти связи Повелителя с реем Суавесом.       Зато с Колиньяром связь нашёл!       Увидеть "навозника" в Багерлее Дикон совсем не ожидал, хотя удивляться, пожалуй, не стоило. Эстебану повезло остаться живым. Альдо не питал любви к семьям, чьи основатели стояли у истоков Талига, но, по всей видимости, решил отложить расправу. Это хорошо. Ричард не хотел бы, чтобы Айрис потеряла возлюбленного. Колиньяр не достоин его сестры, но Айри любит... И Эстебан любит. Ричард увидел по глазам. Бывший враг не испугался приставленного к горлу клинка, не отступил. Колиньяр не трус, а это уже что-то значит.       Жаль, не получилось вытащить его.       Зато Ричард кое-что понял, когда в очередной раз обнаружил себя в комнате аббатства позабытой святой Лоры. Оказаться в другом месте и делать всё, что душе угодно, он не мог.       Открыть запертую дверь, выйти из камеры Эстебана, увести его с собой – на это Дикон не был способен.       А видеть он мог лишь там, где были камни, которых он касался. У Эстебана оставался его родовой перстень и подвеска Айри. А на пальцах Рокэ неизменно держались молчаливые сапфиры… Дик говорил об этом с Великой Скалой.       Он мог хоть всю свою кровь отдать, лишиться руки, а так просто вызволить Хуана – и Эстебана, которого тоже бросать нельзя, – не выйдет. Придётся идти в Багерлее. Но Дикон не может так просто войти в самую неприступную тюрьму Талига и, миновав стражу, вывести двух человек. Устроить землетрясение, обрушить массивные стены? Перебить тюремщиков? Подобное без внимания не останется. Дик вовсе не желал, чтобы кто-то его увидел. Достаточно и того, что глупые горожане опять шепчутся о Святом Алане. А важнее всего то, какие последствия ожидают тех, кто останется в темнице.       Нет, ему нужен план. Эстебан выглядел не лучшим образом, однако Ричарду не показалось, что его пытают или морят голодом. Он надеялся, что и Хуан может ещё немного подождать…       Только прежде, чем заявляться в Багерлее, надо хотя бы знать, где находится камера рея Суавеса. Желательно ещё и оставить в ней какой-нибудь камень, чтобы было проще искать.       Кровь Лита не видела старика…       Где же Хуан? Как его увидеть? Отчего Дикон не додумался подарить камни каждому, кто ему дорог?       Камни бушевали. Их крики мешали думать.       – "Остановись!"       – "Ты слишком далеко зашёл!"       – "Ты истязаешь себя!"       Когда Дик просил – или требовал – замолчать, они не слушали. Камни упрямы. Он тоже упрям.       Пение висельников доносилось из окна:       – Жизнь и смерть во тьме       Рассказали мне:              – Окружают тебя лишь тени,       Ты отдашь им своё тело.              Кровь твоя обратится ядом,       И никого не будет рядом!              – Лет шестнадцать было мне,       Голос объявил во тьме…              Ричард вздохнул и поглядел на пронзительно-яркий камушек. И на истерзанную руку. Порезов много. Мелкие, длинные, глубокие. Из них вытекала кровь. Камень из Лабиринта выпил столько крови Повелителя, что теперь источал холодный сине-зелёный свет. Стены, булыжник, карасы истошно вопили от страха.       – "Мы умоляем тебя, остановись!"       – "Ты убиваешь себя!"       И кровь Лита с ними соглашалась:       – "Тебе нужно отдохнуть. Слишком много крови. У тебя почти не осталось сил…"       Ричард так не считал. Он не чувствовал усталости. Он практически ничего не чувствовал. Когда оборзевший "навозник" сказал о женитьбе на Айри, рука сама по себе вытащила шпагу из ножен, однако Дикон не знал, зол ли на самом деле. Просто вдруг захотелось проверить наглеца на прочность…       – "Ты истощён", – сказал синий камень.       Остальные согласно загудели.       – Я ещё могу… – возразил Дик.       Но рука выглядит кошмарно. Он перестарался. Шрамы наверняка останутся.       За окном становилось всё темнее. Скоро ночь… А Ричард так ничего и не добился. Встреча с Колиньяром не считается.       Нужно попробовать ещё раз. В Багерлее он ничего не видел, пока не попал к Эстебану, зато чувствовал. Что-то тянуло к себе, звало. Может, это Хуан? Может, если очень сильно захотеть, то получится попасть туда?       – "Нет! Пожалуйста! Хватит!"       – "Ты устал. Тебе нужно набраться сил. Ты потерял много крови…"       – А разве тебе не нравится моя кровь? – огрызнулся Дик, сжимая камушек в ладони. И тихо попросил: – Ещё раз. Позволь мне попасть туда. Там что-то есть.       Кровь Лита ответила не сразу.       – "Ты запретил".       Запретил? Как Ричард мог запретить? Он хотел пойти, поддавшись неведомому зову, но камень не пускал!       – "Ты приказал не переносить к нему".       Внутри укололо раздражение.       – А теперь приказываю забыть о том приказе! – потребовал Дикон. – Я пролил столько крови не для того, чтобы ничего не узнать. Переноси!       Камень что-то шепнул.       В лицо ударил жар. Воздух стал очень тяжёлым. Ричард увидел серые потрескавшиеся стены. Он стоял посреди комнаты Багерлее. Закатные твари, как же душно здесь! Дышать невозможно. Пахло потом, грязными сапогами и чем-то ещё. Горящим жиром и смолой.       Здесь светло – слишком светло. Почти ночь наступила, но сейчас казалось, что пришло время не сна, а только ужина.       В камере Эстебана одна зажжённая свеча еле-еле позволяла видеть всё, а в этой комнате их горело... Десять на столе, пачкая тающим салом. На полу было расставлено пять канделябров. В каждом по три свечи. Зачем их ставить на пол? Их же так легко сбить… И на столе слишком много. Дерево слишком хорошо горит…       А на стенах висели крупные факелы. Три слева. Три справа. Один – прямо над кроватью. Над головой того, кто вздумает здесь спать. На лоб будут падать обжигающие капли жира или смолы… Кому пришло в голову подобное издевательство?       Было ярко. Было горячо. Но крошечный камин не горел.       – "Они разжигают печь каждый час…" – угрюмо пожаловались стены.       По виску скатилась капелька пота. Ричард не знал, что сказать.       Печь. Под его ногами. Она тоже каменная. В неё бросали дрова, собранные ветки, траву, бумагу – всё, что хорошо горело. Безликий тюремщик каждый час приходил, чтобы бросить что-нибудь ещё. В печи не готовился хлеб, не жарилось мясо, не грелась вода. Печь разжигали лишь для того, чтобы измучить единственного узника…       Рокэ сидел на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув одну ногу, а другую согнув в колене. Его глаза были закрыты.       – "Ты приказал не переносить к нему", – сказала кровь Лита.       Стоило догадаться. Верно. Ричард запретил переносить себя к нему. И запретил себе думать о нём, пока пытался отыскать Хуана. Потому и мысли не возникло, отчего кровь Лита противится. Не противится. Просто камушек следовал воле Повелителя. И потому вытаскивал из Багерлее всякий раз, как Повелитель шагал в сторону того, кого видеть не хотел.       Дикона тянуло сюда. Сапфиры на пальцах Первого маршала чувствовали его и звали на помощь.       – "Нет", – сверкнули сапфиры. – "Мы просто хотели видеть тебя. Он думал о тебе…"       Сердце тяжело и глухо стучало в груди. Кровь сочилась из царапин. В голове неприятно загудело.       Ричард Окделл желал скорее вызволить Хуана и захватить по дороге Колиньяра. И он не допускал мысли о том, что вызволять нужно не только их…       Рокэ Алва знает, что делает. Рокэ Алва никогда не проигрывает. Рокэ Алва останется невредим. Дикон многое видел и многое узнал о своём эре. Рокэ был человеком. Даже самый сильный человек может пострадать. Об этом было проще не думать. Проще считать, что Первый маршал, как всегда, выйдет победителем и ослепит всех своим сиянием.       Сейчас Рокэ не сиял.       Здесь нечем дышать. Свечи и факелы сжигали остатки воздуха. В такой жаре кружится голова, а множество огней расплываются перед глазами и распаляют головную боль. У Рокэ часто болит голова…       Ричард стоял и смотрел на него. Рокэ очень тихо дышал и не открывал глаз. И даже так под ними были заметны синие тени. Он спит? Или же ему просто очень плохо?       Он бледен. Он растрёпан. Его чёрная рубаха, кажется, промокла от его же пота…       – "Сколько он… здесь?" – не отрывая глаз от бледного лица, спросил Дик.       – "Два дня", – прошептали сапфиры. – "А до того четырнадцать".       Два и четырнадцать. Шестнадцать дней в пекле…       Тело медленно коченело от ужаса.       – "Альдо… – Ричард не представлял, как поверить в такое, – что же ты творишь?"       Так было и в прошлом? Альдо желал герцогу Алву смерти так страстно, как никто другой. Наверное, даже матушка не вместила бы в сердце подобной ненависти. Алва мешал ему. Алва выводил его из себя. Но так пытать…       Рокэ второй раз проходит через это? Он позволил себя вернуть в Багерлее и согласился терпеть подобные издевательства?       Сердце громко ударилось. Ричард сорвался с места и принялся тушить свечи. Их слишком много. От них слишком воняет…       На полу стоял кувшин. Дикон быстро схватил его и бросился к так и не открывшему глаза Рокэ.       Левая ладонь сжимала камень. Кровь струилась по руке и сильнее пропитывала уже багровый рукав. Ричард быстро спрятал камушек в манжету. Если выпадет, не страшно. Сейчас нужно напоить маршала.       Он коснулся своими окровавленными пальцами его бледной и очень горячей, влажной щеки. Рокэ тяжело выдохнул и что-то прошептал.       Дик приставил горлышко кувшина к его губам. Не очень удобно, но стакана он нигде не заметил, да и поздно уже искать…       Алва поморщился и отвернулся. Почему отказывается? С водой что-то не так?       Ричард сделал глоток. Обычная вода. Тёплая и безвкусная. Могла ли она быть отравлена? Но Альдо ведь нужен суд. Зачем убивать Первого маршала Талига сейчас, когда за стенами Олларии ждёт своего часа армия? Можно ли быть уверенным в том, что Альдо не пойдёт на отчаянный шаг?       Но в такой духоте без воды никак нельзя. У Рокэ губы высохли и потрескались.       Дикон положил ладонь на его затылок. Чёрные волосы были влажными и липкими.       Алва снова попытался увернуться. Так ничего не выйдет.       Ричард набрал воды в рот и прижался губами к губам Рокэ. Заставил их раскрыться…       Вода стекала по их подбородкам. Рокэ стал её глотать. Нужно ещё.       Дикон набрал больше воды – и вновь с поцелуем заставил монсеньора пить.       Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз.       Когда вода закончилась, Дик поставил кувшин на пол и отстранился. В голове было пусто. И это плохо, поскольку думать сейчас необходимо. Думать быстро. Думать правильно.       – Ричард… – Рокэ выдохнул и приоткрыл глаза. – Ричард…       Ричард сидел перед ним и не мог пошевелиться. Сердце бешено колотилось, кровь противно скатывалась по коже. Он вдруг почувствовал страшную слабость…       Рокэ должен покинуть это место. Немедленно! И пусть всё горит Закатным Пламенем…       – Ты пришёл… – уголки тонких губ дрогнули. В синих глазах пронеслась светлая искорка. На его бледной щеке размазан кровавый отпечаток ладони.       Ричард пришёл.       Он пришёл, чтобы освободить Рокэ!       Он может обрушить Багерлее…       Он сидел на полу комнаты. Своей комнаты. Лицо Рокэ исчезло. Кровь Лита перенесла его в Лору.       – Верни меня обратно! – просипел Дикон, разъярённо вытаскивая камень из манжеты и сжимая в кулаке. – Это мой приказ!       Он не потерпит таких шуток! Камни не смеют нарушать волю Повелителя!       – "Нет", – спокойно прозвенела кровь Лита. – "Ты умрёшь".       Дик размахнулся и швырнул камень в стену.       – "Послушай!", – уговаривали карасы на шпаге, булыжник, стены. – "Больше нельзя!"       Ричард вскочил на ноги и в два шага подошёл к бочке, что служила прикроватным столиком. Здесь стояли бутыльки с настойками и баночки с мазями, что вручил Карментис. И чёрная шкатулка. Дикон открыл её и взял горсть сине-зелёных камней.       – Пейте мою кровь, – велел он. – Верните меня к нему!       – "Нет".       Мелкие камешки ударились об стену, упали рядом со своим братом.       – "Ты истратил силы", – пытались убедить они Ричарда. – "Больше нельзя. Ты не можешь убить себя".       Ричард набрал воздуха в грудь. И вдруг изошёлся кровавым кашлем.       Горло будто ызарги царапали изнутри, в груди саднило и горело. Дик кашлял, хрипел, задыхался. Ноги подкосились. Он рухнул на пол.       Стоя на четвереньках, Дикон кашлял, кашлял, кашлял… На сером камне поблёскивала сплюнутая кровь. И кровавые разводы, оставленные его левой ладонью.       Вот и цена за силу. Дик не слушал. И не собирался слушать и впредь!       Сила камней ему нужна. Кашель и кровь – нелепица. Это можно выдержать.       – "Ты умрёшь, если не остановишься", – настаивали камни. – "У всего есть предел. Ты должен отдохнуть".       Когда кашель отпустил его, Ричард медленно поднялся на ноги. Удивительно, но слабости в теле не возникло. Он мог ещё бороться!       Но разрушать Багерлее не стоит. Дикон забыл, что может убить Хуана, Эстебана и других пленников. Много ли их?       Среди них Рокэ. Рокэ должен уйти. Рокэ никуда не уйдёт. Ведь он дал клятву королю.       Его король тоже узник. Пока Оллар не окажется на воле, Рокэ продолжит терпеть мучения.       Ричард понял, что сейчас в самом деле мог бы убить Альдо. Придушить голыми руками, разбить голову камнем! Мэллица не зря боялась…       Если он убьёт Альдо, Повелителем Волн станет Валентин – не так ли? И Оллария будет свободна.       А Рокэ свободен не будет. Он скован клятвой. Он её не нарушит…       Хуан пытался вызволить Оллара. И теперь тоже сидит в клетке. Если бы у него получилось, Эмиль со своими людьми вошёл бы в столицу, перебил бы всех захватчиков. Рокэ бы покинул Багерлее.       И продолжил бы защищать Талиг. Защищать короля.       Сидеть в печи, терпеть унижения, воевать, убивать, притворяться любовником. Рокэ Алва будет делать всё, если так прикажет король…       Ричард провёл правой ладонью по лицу. Думать нужно быстро. Думать нужно правильно.       Кажется, он нашёл решение. Убить Альдо тоже можно – после. Если Рокэ Алва будет свободен по-настоящему, он разберётся с Альдо сам. Он вернёт Олларии мир. Он вернётся к своим преданным кэналлийцам. Он сможет жить так, как захочет сам.       Если Фердинанд Оллар умрёт.       

3

      Над аббатством святой Лоры чернело ночное небо. Солнце погрузилось в сон, тяжёлые осенние тучи не позволяли пробиться звёздам.       Во дворе ещё горел огонь. Практически все разошлись, но восемь оборванцев дремали прямо у костра.       – Лет шестнадцать было мне… – сквозь пьяный сон пробурчал Одноглазый Гарри.       Они дрыхли и не замечали, что возле костра прыгает маленькая девочка в красном платье.       – Цилла, – позвал Ричард, подойдя ближе.       Он направлялся к Соне. Осознав, как должен поступить, герцог Окделл не мог ждать ни минуты. Игнорируя возражения камней, Дик наспех облил кровоточащие порезы жгучей настойкой господина Карментиса, обмотал руку плотной повязкой, натянул перчатки, надел чистую рубашку и покинул свою комнату. Кровь Лита вызвала гнев, но он не забыл привязать к запястью один камушек и три спрятал в кармане. Шпагу и пистолет он тоже не забыл…       Интересно, где Марьян? Они продолжали делить комнату, но отчего-то сегодня Дикон так и не увидел друга. И у костра его нет…       Цилла подпрыгнула на месте – довольно высоко, между прочим, – и обернулась на него. Показала язык.       – Так и будешь идти по краю, – пропищала малышка. – На Рассвет и Закат взирая,              Будешь видеть умерших лица,       А покой тебе не приснится.              Скверно знать о себе такое?       Что же сделал ты столь плохое?              За тебя всё давно решили.       Ты забыл, как тебя убили!              Жизнь тебя проиграла в кости.       Смерть не хочет тебя звать в гости.              Люцилла взмахнула своими косами, высоко задрала головку и важно поглядела на Дикона. Она ждала.       – Ну и как же мне поступить? – вздохнув, покорно спросил он.       Цилла опять подпрыгнула и воскликнула:       – Не верить, не бояться, не просить!       – Хорошо, – пожал плечами Ричард.       У него нет времени на игры.       – Дурак! – топнула ножкой Цилла. – Дурак!       Она не смеялась. Она злилась. Её глазки полыхали гневом, пухлые щёки и губы тряслись.       – Дурак! Подохнешь! – девочка подбежала к нему и стукнула кулачком по колену.       Больно, между прочим.       Ричард подхватил нахалку и поднял с земли.       – Ай! – Цилла дёргала своими ножками и ручками, но вырваться не могла. – Пусти! Дурак! Я тебе покажу!..       Какая же несносная малявка! Хуже Айрис.       – Почему ты злишься? – спросил Дикон.       – А почему ты пытаешься сдохнуть? – злобно пропыхтела Люцилла. – Играешь с камнями, кровь льёшь. Сдохнешь ведь!       Дожил… Теперь и мёртвая мелочь учит его жизни.       – Если дурак, то учись! – взвизгнула девчонка. – Учись! Учись! Ты сдохнуть хочешь?       – Не хочу, – возразил Ричард. – Я не умру.       Цилла замерла и недоверчиво зыркнула.       – Не умрёшь? Обещаешь? Ты не врёшь мне? Ты никогда-никогда не умрёшь?       Ну и вопрос…       – Этого я не могу обещать, – терпеливо сказал Дикон. – Я ведь не бессмертен.       Наверное.       Люцилла раздула ноздри.       – Тогда пообещай, что не будешь пытаться сдохнуть. Пообещай! Клянись!       Ричард вернул малышку на землю и сел перед ней. Погладил по голове. Цилла злилась, потому что переживала? Она почувствовала или увидела, как Дик кровью кашляет?       – Я буду более благоразумным, – пообещал он.       Приятно, однако, что за него волнуются, не хотят его смерти.       – Не то! – возмутилась Люцилла. – Обещай другое!       – Я не буду пытаться себя убить, – послушно поклялся Ричард. – Цилла, я должен идти.       – Хочешь короля убить? – девочка склонила голову набок.       Отвечать Дикон не собирался. О таком с детьми не говорят. Даже с мёртвыми и очень вредными.       В голове зажглась нежданная мысль. Добраться до Багерлее легко. Дорогу герцог Окделл знал хорошо. А что дальше? Ему нужно проникнуть внутрь, отыскать темницу короля Талига и остаться незамеченным. Использовать камни будет неблагоразумно – если Ричард прямо посреди тюремного коридора начнёт кашлять кровью, то его точно кто-нибудь обнаружит. Да и силу свою использовать, чтобы убить человека, как-то неправильно. Не для того она ему подарена… Камни нужны на крайний случай.       – Цилла, – неуверенно спросил Ричард, – ты сможешь незаметно провести меня?       Малышка ухмыльнулась.       – А что мне за это будет?       – А чего ты хочешь?       Люцилла задумалась.       – Корону… – протянула она. И тут же передумала: – Нет! Хочу цветочек.       – Цветочек? – удивился Дик.       Девочка кивнула.       – Да, красивый, из камней. Как у девки этой! Нет! Пусть будет красивее, чем у неё!       – Не называй так Коррину, – строго наказал Ричард. – Будет тебе цветочек.       Цилла радостно улыбнулась и хлопнула в ладоши.       – Тогда помогу. Иди без меня, а я сама приду. Просто дождись.              Сона мирно спала, когда хозяин беспардонно вошёл в полуразрушенную конюшню и провёл рукой по её шее.       – Мне очень жаль, – покаялся Дикон, посмотрев в полные досады преданные глаза. – Ты снова нужна мне.       – А я, случайно, не нужен? – прозвучал недовольный голос Марьяна за спиной.       Дик обернулся. Его друг-адуан, скрестив руки на груди, смотрел с подозрением и раздражением.       – Куда опять собрался? – прямо спросил он. – Тебе брюхо прострелили, а всё мало?       От раны на правом боку остался свежий шрам, который порой вызывал дискомфорт, но не мешал ходить. Убить Оллара тоже не помешает.       – Я должен… – Дикон не знал, как объяснить.       Лгать Марьяну он не желал. Но и признаться, что намерен немедленно оборвать жизнь короля Талига, он не мог.       – А я так и знал, что ты попытаешься отчебучить чего-нибудь, – скривился Марьян. – Тебе, кажется, спокойно сидеть страшней пытки любой. Вот не зря караулил тебя!       Ричард виновато поглядел на свои сапоги. Марьян злится. Марьян переживает за него. Как Цилла…       – Я вернусь…       – Опять к ужину? – вскинулся адуан. – Может, пояснишь, к какому именно?       Ричард уже дважды уходил и исчезал на несколько дней. На неделю запер Марьяна и Коррину и не возвращался. И не объяснил причины. Вместо него Пако рассказал, что дор Рикардо защищал простых людей и спасал друзей. Жаль, что друг из дора Рикардо, на самом деле, неважный.       – Я иду с тобой, – буркнул Марьян и подошёл к проснувшемуся Огоньку. – И даже не вздумай спорить. Я крик такой подниму, что все проснутся. Хочешь с Кончитой объясняться?       Нет. Смотреть на Кончиту Дик точно сейчас не мог. Чудесная, самая добрая женщина не должна знать, что её любимый дор Рикардо вновь стал убийцей…       Спорить с Марьяном бесполезно. Он ведь не шутит. Орать друг умеет громко. В Багерлее ему нечего делать, но Дикон придумает, как избавиться от него, по дороге.       Только в самой Олларии Марьяну тоже гулять не стоит. В Лоре безопасно. В Лоре Ричард уже успел всё своей кровью измазать, а потому скверна точно не подберётся. В городе же зло оставалось. А если болезнь коснётся друга?       Дикон вытащил из сапога небольшую флягу. Обнаружил в обшарпанном сундуке в комнате и решил одолжить. По соседству с Эстебаном обитал тот, чей разум уже отравлен, флягу Ричард захватил для него. На тот случай, если останется время не только на убийство, но и на исцеление. А совать руку в чужой рот было противно.       – Выпей, – Ричард протянул другу флягу.       Если принимать лекарство заранее, то можно и не заболеть. Примерно так Анна уговаривала маленького тана пить горькие тизаны осенью и зимой.       Придётся всё-таки снова руку резать, чтобы другого вылечить.       Марьян с непониманием взял, открутил крышку.       – А это не яд случайно? – с ехидной ухмылкой поинтересовался он.       – Не смешно, – поморщился Дик. – Пей и не задавай вопросов.       Адуан с сомнением посмотрел внутрь фляги. Отпил. Глаза его расширились.       – Это что за дрянь? – возмутился он, возвращая флягу.       – Нет, – покачал головой Дикон. – Пей всё, что там есть. Это касера.       Смешанная напополам с его кровью. Вкус, надо полагать, не самый приятный. Обратиться в зверя и ощущать, как твоё тело будто рвут на куски ещё неприятнее.       – Поехали, – сказал Ричард, когда Марьян, пыхтя и ругаясь, всё же осушил флягу.