Типичная неделя участника программы ЗВ

— В смысле вы никогда не были в музее истории США? — Джек выглядит поистине возмущённым, но Сэм и Дэниел только пожимают плечами. — Америка как страна сформировалась на пять тысяч лет позже интересующих меня периодов, — отвечает Дэниел. — Мне всегда больше нравились точные науки, чем история, — признаётся Сэм. — Значит, решено. Идём просвещать не только Тил’ка, но и вас тоже, — заключает Джек. Дэниел и Сэм покладисто кивают, и Джек считает это своей личной победой как руководителя. Идея познакомить Тил’ка ближе с земной и, в частности, с американской историей возникает изначально у генерала Хэммонда, чтобы Тил’к лучше понимал, с кем связался, и Джек поддерживает эту идею с неожиданным энтузиазмом. Он, оказывается, в школьные годы очень увлёкся сначала войной за независимость и чуть позже — гражданской войной. Все эти старые ружья, цветная форма и сражение за правое дело очень волновали его мальчишеское воображение, и даже комментарий Дэниела, что обе войны велись из экономических сообщений, а не во имя установления вселенской справедливости, изменяет скорее отношение Джека к Дэниелу, нежели к этим историческим событиям. Слово за слово Джек выясняет, что Дэниел и Сэм его увлечения не разделяют. У Дэниела в детстве начался период любви к Древнему Египту и так не закончился, а Сэм пыталась смастерить телескоп из отцовской подзорной трубы. Так что Джек ставит своей целью образовать всех и организовывает поход в ближайший исторический музей. Тил’к смотрит на Дэниела и Сэм с благодарностью и лёгкой усмешкой. Вообще-то это оказывается довольно интересно. Не так, как древняя пирамида или реактор из наквады, конечно, но в целом довольно увлекательно. Они незаметно пристраиваются к группке туристов и слушают их экскурсовода, чей рассказ Джек иногда дополняет интересными фактами, которые ещё помнит. — Третий президент США Томас Джефферсон, — рассказывает экскурсовод, останавливаясь у стендов, посвящённых отцам-основателям, — знал несколько языков и считал их изучение важной частью образования. Он также был изобретателем-любителем… — Он придумал вращающееся кресло, — шепчет Джек. — …и в его коллекции есть вещи, назначение которых остаётся неизвестным, так как сопровождающие их записи остались нерасшифрованными. Дэниел наклоняется ближе к стеклу и хватает Джека за руку во внезапном порыве. — Это язык гоа’улдов, — возбуждённым шёпотом объясняет он. – Я должен это изучить. ... — Ну как успехи? — спрашивает Джек две недели спустя. Всё это время Дэниел почти не вылезал из кабинета, уткнувшись в дневник Джефферсона и книжки про его жизнь и интересы и что-то подкручивая на устройстве, похожем то ли на навороченный циферблат, то ли на лимбовый замок для сейфа. Результатами ни с кем не делился, разве что в самом начале сказал, что записи в дневнике на каком-то очень сложном диалекте, и больше от него добиться не смогли. — Не знаю, — отвечает Дэниел, аккуратно что-то на устройстве поворачивая. — Кажется, тут что-то связанное с датами и координатами, но возможно второе прочтение, и тогда это рецепт фаршированной курицы. — Тоже неплохо, — хмыкает Джек. — Не то чтобы я горю желанием попробовать курицу по-гоа’улдски… Дэниел хмыкает и, отложив устройство на стол, поворачивается к своим записям. Вчитываясь в три книги сразу, он не сразу замечает, что устройство начинает мигать и тихо вибрировать. — Дэниел… — предупреждающе начинает Джек и тянется за плечо оттащить его в сторону, но успевает только до него дотронуться. Потом кабинет словно переворачивается и плывёт, теряет очертания, и остаются только край футболки Дэниела, зажатый в его кулаке, и устройство, яркое, будто раскалённое, сияющее в образовавшейся пустоте, как путеводная звезда. Реальность собирается обратно и принимает форму тоже, по всей видимости, кабинета. Он меньше, хотя так же завален открытыми книгами, записями и разными приборами для удобного письма, чтения и поиска нужных вещей. И он явно не на их базе — вид из окна на лужайку и пышные зелёные деревья тому подтверждение. — Теперь мы знаем, что эта шутка работает, — осмотревшись, заключает Дэниел. — Понять бы ещё, как я это сделал и при чём тут Томас Джефферсон. — Кажется, мы в Монтичелло, — выглядывая в окно и осматривая местность, предполагает Джек. — Маленькая гора? — уточняет Дэниел, переводя название с итальянского. — Не знаю, знаю только, что это была усадьба Джефферсона, а сейчас музей. — Что-то это не похоже на музей, — говорит с сомнением Дэниел, замечая смятую постель в смежной комнате и невысохшие чернила на листах на столе. — Конечно, как же превратить мой дом в музей, пока я в нём живу? — спрашивает насмешливый голос за их спинами. Джек машинально хватает ближайшую к нему вещь — небольшой микроскоп, в то время как Дэниел пристально смотрит на пожилого мужчину перед ними. Длинный прямой нос, худые щёки, густые рыжеватые брови — он выглядит старше, чем на портрете, который помнит Дэниел, но сходство достаточно очевидно. — Мистер Джефферсон, мы не хотели вторгаться к вам домой, — начинает он осторожно, пока Джек медленно опускает микроскоп. — Что же вы, молодые люди, шли мимо и случайно оказались в моём кабинете? — спрашивает Джефферсон с усмешкой. Несмотря на сложившуюся ситуацию, он выглядит напуганным или растерянным. — В целом, да, — кивает Джек. — Но, если мы расскажем, откуда мы пришли, вы нам не поверите. Джефферсон бросает взгляд на потухшее устройство в руках Дэниела, и на лице его отражается понимание. Дэниел считает это знаком, что можно попытаться. — Меня зовут Дэниел Джексон, это полковник Джек О’Нилл, — начинает он, но всё равно понимает, что звучать будет безумно: — Мы… Это правда сложно объяснить. — Если вы хотите рассказать мне, что смогли активировать РМВиП, то я не только поверю, но и даже выражу восхищение вашей находчивостью. — РМВиП? — переспрашивает Джек, старательно выговаривая странную аббревиатуру. — Ручной манипулятор временем и пространством, — поясняет Джефферсон с охотой. — По вашей одежде вижу, что вы не из этих мест и не из этой эпохи, и я с удовольствием вам всё расскажу. Я ещё не успел его испытать, но рад узнать, что он работает. — Мистер Джефферсон, там были надписи на языке… — начинает Дэниел. — Да-да, удивительные, правда? — с энтузиазмом подхватывает Джефферсон. — Прошу за мной, в гостиной нам будет удобнее. — Да, но надписи… — Очень интересный язык, мистер Джексон, — кивает Джефферсон. Гостиная, куда он их приводит, залита тёплым солнцем, проходящим через французские окна, и в этом свете глаза обернувшегося Джефферсона сверкают на мгновение. Дэниел убеждает себя, что это просто блик, но ему становится неуютно, и портреты под потолком спокойствия ему не добавляют. — Удивительно, что вы смогли его прочитать, это мало кому под силу, — продолжает Джефферсон, усаживая их в кресла с силой, которую не ожидаешь от семидесятилетнего старика. — Но я всегда говорил, что молодой человек, стремящийся к зданиям, всего добьётся. — Да, но… — Хотите чаю? — заканчивает свою торопливую речь Джефферсон и радушной улыбкой. — Нет, — ответ Джека на его фоне кажется особенно резким. — Хотим уточнить пару вопросов. — Я к вашим услугам, — Джефферсон разводит руками в приглашающем жесте и присаживается напротив них. Солнце падает прямо на него, почти обесцвечивая его глаза и добавляя в них странного блеска. — Откуда у вас эта штука? — РМВиП, — тихо подсказывает Дэниел, от чего Джек только привычно отмахивается. — Я её создал. — Вы создали машину времени? — переспрашивает Дэниел. — В восемнадцатом веке? — В девятнадцатом, — поправляет Джефферсон мягко. — Теперь, когда я сполна отдал долг своей стране верной службой, я могу заняться своими маленькими радостями. — Созданием машины времени? — Почему бы нет, верно? — он пожимает плечами. — Ради эксперимента. — А записи… — Сдались они вам, мистер Джексон, — Джефферсон добродушно усмехается и вдруг с нажимом предлагает снова: — Может быть, всё-таки чаю? Как он вливает в них этот чай, ни Джек, ни Дэниел сказать потом не берутся. Поднос как будто просто возникает у него в руках вместе с чашками и прочим, и Джефферсон продолжает болтать про своё президенство и образование, пока это всё не сливается в монотонный бубнёж о контрабандном рисе и Иисусе из Назарета. А комната темнеет и покачивается, и Дэниел чувствует, что происходит что-то не то, но остановить это не может. Они приходят в себя в той гостиной, привязанные к креслам, и сквозь закрытые ставнями окна не проникает ни капелька света. Дэниел вертит головой, сонно моргая, и не понимает, как они могли на это попасться. Следом за осознанием собственной глупости просыпаются постепенно остальные чувства. Джек выглядит бодрее; он сидит в соседнем кресле и сверлит Джефферсона мрачным взглядом. — Вы хотели знать больше про надписи, мистер Джексон, — голос Джефферсона, дрожащий и низкий, доносится откуда-то сбоку, но, как ни выворачивай голову, его не видно. — Они сделаны на моём родном языке. Мне не с кем на нём разговаривать, но я иногда на нём писал, чтобы не терять навык. — Ну и в какой стране ты притворялся богом? — спрашивает Джек с издёвкой. — Намекаете на то, чем занимаются Системные Владыки? — хмыкает Джефферсон. — Меня не интересует всё это поклонение и похищение людей, я практикую более современный подход. Принять участие в создании новой нации, вписать своё имя в историю пусть даже одной маленькой планетки — это больше мне подходит. — Что-то ты юлишь, господин президент, — качает головой Джек. — Бывший президент, — поправляет Джефферсон. — Впрочем, может быть, и попробую снова, как знать, лет через сто. Моя проблема в другом. Это тело стареет и скоро умрёт, а у меня нет под рукой саркофага. Я всё думал, как мне искать нового носителя, но тут появились вы, два сильных молодых мужчины из будущего, в которое я смогу теперь отправиться. Судя по вашему виду, там меня ждёт много интересного. — Вы не по своей воле здесь, — говорит Дэниел неожиданно даже для самого себя, когда проснувшийся мозг сводит все факты и ощущения воедино. — Вы тут застряли и пытаетесь выбраться с нашей помощью, надеетесь, что в будущем есть что-то, что поможет вам покинуть Землю. — Возможно, — соглашается Джефферсон. — Земля — не та планета, где я выбрал бы приземлиться, но у меня тогда не было выбора. Впрочем, сейчас моя основная задача не умереть с этим носителем. Итак… Его тихие шаги слышатся за спиной, потом раздаётся хруст суставов, и Джек поднимается на ноги, одновременно ударяя Джефферсона затылком в подбородок. Дэниела он роняет на пол вместе со стулом, прикладывая плечом о ножку стола, но верёвки разрезает быстро и тут же встаёт. Грохот падающего стола и расставленных на нём шахмат даёт им пару секунд. Дэниел на их схватку не смотрит. РМВиП — целых два, из прошлого и из их настоящего, лежат на соседнем столике. Он хватает один из них и в тусклой полутьме пытается разглядеть выгравированные на дисках символы. То, что он понятия не имеет, что нужно повернуть, чтобы вернуться назад, ему не помогает, но он об этом сосредоточенно не думает. — Дэниел! — зовёт Джек. — Сейчас, — отвечает тот, не поднимая головы. Фокусируется на важном: вдруг вспоминает координаты базы, которые видел на снимках со спутника, высчитывает с внезапной точностью время, когда РМВиП должен был активироваться первый раз в него в кабинете. — Кажется, понял, — кричит он Джеку. — Кажется?! — звучит поистине раздражённо, но времени у Джека на споры нет. Джефферсон сильнее него, сражаться с ним непросто, и в конце концов Джек позволяет себя толкнуть, падает почти на Дэниела и растворяется с ним во времени-пространстве. Последнее, что он видят, — второй РМВиП, падающий на ковёр, сломанный от последнего удара. — Что произошло? — спрашивает Сэм, когда они возвращаются в настоящее на час позже своего исчезновения, побитые и растрёпанные. — Мы думали, вас похитили. Записи с камер наблюдения очень странные. Джек поднимает руку, прося её не продолжать. — Нас только что попытался убить Томас Джефферсон, и я не хочу об этом говорить. — И, кажется, мы создали временной парадокс, уничтожив второе такое устройство, — замечает Дэниел, вертя его в руках. — Он ведь должен был оказаться в музее. — Ты видишь, чтобы вселенная разрушалась из-за этого? — требовательно спрашивает Джек. — Нет. Значит, нет и проблемы. И уходит, бурча что-то про испорченные детские воспоминания.