Где цветёт олеандр

   Утро наступило серым и плотным, как олово. Небо лежало низко, давило на черепицу крыш. Всё вокруг казалось слишком тихим — как будто деревня притаилась, затаив дыхание. Ни голосов, ни скрипа колёс, ни топота копыт. Только редкие крики воробьёв и посвисты ветра.   Гермиона проснулась внезапно, будто от толчка. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание было неровным. Рядом никого — тишина, пустота, затхлый запах старой ткани. Её пальцы инстинктивно нащупали палочку под подушкой. Ничего не произошло. Просто утро. Просто тревога, которая теперь не отпускала даже во сне.   Она встала и подошла к окну. Ставни были распахнуты — она забыла закрыть их на ночь. Сквозняк трепал занавеску, а за окном медленно светлело. Внизу, у калитки, кто-то двигался.   Он.   Высокая фигура, чуть сутулая от усталости. Шёл медленно, осторожно, как человек, долго пробиравшийся по бурелому. Одежда — в пыли. Волосы спутаны. Без фонаря, без палочки. Один.   Он не посмотрел в её сторону. Не поднял головы. Просто прошёл мимо, шаг за шагом, будто не заметил её присутствия. Словно тень, возвращающаяся домой.   Гермиона не пошевелилась. Только крепче сжала край подоконника, будто тот мог удержать её в этой реальности.   Он не вернулся прошлой ночью. И теперь она знала — он был в лесу. Там, где стояли руины. Там, куда никто не ходил.   «Если не он… то кто? Но если он… почему же тогда так больно?»   Взгляд её скользнул по саду — к грядке у южной стены. Рута. Несколько пышных кустов, выведенных из черенков, за которыми она ухаживала с весны. Серо-зелёные листья с зазубринами, крепкие стебли, туго сбитые кроны. Один куст выделялся — будто взъерошен, с примятой макушкой. Гермиона прищурилась: один из побегов был подвязан бечёвкой — туго, грубо, не по-хозяйски.   Она не делала этого.   Острый, терпкий запах бил в нос. Ведьмина трава. Трава защиты. Трава, которая не терпит чужих рук.   Она смотрела на неё, не мигая, будто могла уловить след чужого присутствия. Но ответа не было. Только утро. Только одиночество.

***

  Рута росла у самого забора, раскинувшись мелкими растрёпанными кустами. Гермиона стояла над ними, щурясь от солнца, и не сразу поняла, что именно не так. Всё вроде бы на месте. Но тревожное ощущение не уходило.   Она присела, провела рукой по стеблям — и замерла. Один из кустов был сломан. Не сорван, не выдернут с корнем — именно надломлен. Но аккуратно подвязан бечёвкой, словно кто-то не хотел, чтобы он погиб.   Гермиона дотронулась до узла. Он был крепким, слишком аккуратным. Не её работа. Не её почерк.   Пыль оседала на ладонях. Под ногтями — горький, плотный запах.   Она встала. Обвела взглядом грядки. На зверобое срезан верхушечный стебель. Душица примята сбоку, будто на неё кто-то облокотился.   Это был не ветер.   Не животные.   И уж точно не она.   «Зачем кому-то мои травы?»   Зверобой рос повсюду. Его можно было найти на каждом пустыре, возле любой тропинки. В нём не было ничего редкого. Если только не использовать для особых настоев.   А вот рута… Её брали не просто так. Слишком сильный запах, слишком странная магия.   Она не лечила от простуды и не сбивала жар. Её применяли иначе. Когда хотели узнать правду. Или скрыть её.   Может быть, кто-то искал старые рецепты. Или древние заклинания. Или пытался избавиться от следов.   Некоторые травы скрывают кровь. Другие — сбивают следящие чары. Были и такие, что отвязывают связь между жертвой и местом.   Их редко находят случайно.   Те, кто приходит за ними, — знают, зачем идут.   Створка ставни заскрипела. Гермиона обернулась. На пороге стояла Мари-Жозеф — закутанная в вязаную шаль, с корзиной на локте.   — У меня пустырник позавял, — сказала она вместо приветствия. — Подумала, ты дашь мне немного.   — Конечно. Заходи.   Старуха не торопилась. Прошла в травник, обвела всё взглядом, остановилась у зверобоя.   — Кто-то у тебя тут хозяйничал.   Гермиона кивнула.   — Я тоже заметила. Надлом на руте, срез на зверобое. Остальное вроде цело.   — Вроде, — отозвалась Мари-Жозеф. — А ты перевязи свои проверяла?   — В смысле?   — Перевязи. Метки. Я раньше делала, пока зрение не подвело. Ставишь на ветку — видишь, если кто-то срезал. Или просто пошевелил. Иногда заклинание остаётся, если сильное.   Гермиона напряглась.   — Думаешь, кто-то ищет что-то?   — Не думаю. Знаю. — Мари-Жозеф наклонилась, легко коснулась крапивы. — Не из-за зверобоя лезли. И не из-за пустырника.   — Из-за руты?   — Возможно. Или из-за чего похуже. Ты ведь не всё тут выращиваешь, правда? — Она посмотрела прямо, остро.   Гермиона не ответила.   — Ну и правильно, — буркнула старуха. — Некоторым травам лучше расти в тени.   Она взяла несколько веток пустырника, сунула их в корзину и направилась к выходу.   — Если что — заходи, — бросила через плечо. — Но перевязи всё же поставь. На всякий случай.   Трава за ней закрылась, как вода.

***

  Он открыл дверь не сразу. Гермиона уже почти повернулась уходить, когда послышался щелчок замка, и на пороге появился он.   — Мартен, — начала она.   — Гермиона.   — Я просила тебя так меня здесь не называть, — сказала она резко. — Ты прекрасно знаешь, как меня зовут. Здесь.   Он кивнул.   — Прости.   Она подняла руку, протянув холщовый мешочек.   — Вот. Отвар, который ты просил.   — Спасибо. Поставь… куда-нибудь.   Она шагнула внутрь. Комната была всё такая же — бедная, с пыльными углами и запахом влажной древесины. И пугающе пустая.   — Я пришла не только из-за него.   Он молчал.   — Я видела, как ты вчера вечером шёл в сторону леса, к руинам.   Он не ответил.   — А сегодня утром — как ты возвращался оттуда. С той же стороны. Значит, ты провёл там всю ночь.   Она говорила тихо, почти ровно. Но внутри у неё всё колотилось.   — Что ты там делал?   Он отвернулся.   — Это не твоё дело.   — Что ты там делал, Мартен? — повторила она, медленно, выговаривая каждое слово.   Тишина сгустилась.   — Не моё дело? — её голос задрожал. — Когда погибла Жюли. Когда пропала Аделина. Когда в этой деревне каждый смотрит на соседа, как на врага. Когда врагом уже выбрали тебя — не моё дело?   Он медленно выдохнул, будто сдерживал что-то.   — Я не могу говорить. Это связано с моим настоящим заданием.   — Тогда я не могу тебе верить.   Он шагнул ближе, как будто хотел остановить её.   Она чуть отступила, но не ушла.   — Думаешь, я пришёл смотреть, как вы погибаете? Думаешь, мне всё равно?   — Я ничего не думаю. Ты сам ничего не объясняешь.   Он снова отвёл взгляд, будто это помогло бы отгородиться.   — Мне нельзя.   — Нельзя? — голос Гермионы стал резче. — А мне, значит, можно? Мне можно быть здесь единственной, кто вообще что-то делает, кто говорит с людьми, кто остаётся, когда остальные прячутся, — и при этом ты молчишь, потому что тебе, видите ли, нельзя.   — Это не одно и то же.   — Нет, одно! Потому что ты тоже здесь. И ты молчишь.   Он нахмурился, но ничего не сказал.   — С тех пор, как ты приехал, — сказала она медленно, — всё пошло наперекосяк.   Он поднял голову.   — Ты правда думаешь, что это я?   — Я не знаю, что думать! — почти выкрикнула она. — Потому что ты не говоришь. Потому что ты врёшь. Потому что ты появляешься из ниоткуда, живёшь в доме, где никто не жил, ходишь по ночам в лес, а потом смотришь, как будто ничего не случилось.   Он сжал пальцы в кулаки.   — Я не обязан рассказывать тебе всё.   — Нет, конечно. Ты вообще никому ничего не обязан. Просто ходи и жди, пока тебя сожгут на костре за молчание!   Он шагнул к ней:   — Ты не понимаешь, Гермиона. Это часть задания. Есть вещи, которые я не могу раскрыть. Не потому что не хочу — потому что не имею права.   — Зато умирать нам можно, да? Нас можно оставлять в неведении, пусть гниют тела, пусть исчезают девушки, пусть старухи шепчутся у костра…   — Это не из-за меня!   — Нет?   Она смотрела прямо ему в лицо. И не видела в нём ничего — ни страха, ни вины. Только глухую, упрямую усталость.   — Ты всё время здесь. В самой гуще. В доме, откуда видно каждый поворот. В шаге от исчезновений.   — Потому что я ищу ответы! — сорвался он.   Они замолчали одновременно. В комнату вползла глухая тишина.   Он стоял почти впритык. Её дыхание сбилось, руки дрожали.   Напряжение будто материализовалось между ними — плотное, давящее, не дающее ни вдоха, ни слова.   Гермиона резко отступила, развернулась и вышла.   Дверь с силой хлопнула за её спиной. Он не пошевелился.

***

  Он сидел на краю кровати, уронив локти на колени. Комната будто сжалась — стены ближе, воздух плотнее. Всё внутри гудело от злости, вины, усталости. От того, что всё снова шло не так.   Он закрыл глаза. Веки налились тяжестью — как в ту самую ночь, когда он впервые получил указания. Тогда, в кабинете на третьем подуровне, между списками наблюдения и схемами исчезновений.   «Случай 32-Б. Восточная Франция, зона ограниченного контроля. Зафиксировано три исчезновения в 1976 году. Тела не найдены. Подозреваемый: Лоран Морийо, приезжий. Убит в 1977 году при попытке к бегству тогдашним заместителем коменданта. Возможное совершение убийств в рамках ритуала. Ваша задача: определить, остались ли магические следы. Сравнить с текущей активностью. Вывести оценку риска повторения».   Тогда он не знал, куда едет. Только координаты и краткая сводка. Коммуна Сент-Люс. Место, где всё слишком тихо. Где следы затираются слоями молчания.   Он прибыл как в пустоту. Легенда — стандартная. Мартен Делакруа, внешний куратор от департамента взаимодействия с магическими сообществами. Очередная проверка, инициированная сверху. Профиль — неважен. Главное — не привлекать внимания, фиксировать странности, вовремя отчитываться.   Но чем дольше он оставался, тем яснее становилось: прошлое здесь не умирает. Оно закапывается в землю, перемешивается с прахом, прорастает ядовитыми корнями.   И всё снова начинается. Та же тишина. Те же недомолвки.   Исчезла девушка — Жюли. Потом вторая — Аделина. И никто не говорит вслух, что это уже было. Или не знает. Или не помнит. С тех пор прошло тридцать лет.   А теперь — она. Здесь. В этом же круге.   Только прочитав дело, он впервые усомнился в том, что Морийо был виновен. Три исчезновения, ни одной найденной вещи, ни одного следа — только чьи-то показания, тень подозрения, да пара нарушений в периметре охраны. Лоран Морийо — молчаливый, замкнутый, работал плотником. Недавно поселился в коммуне, ни с кем особо не общался. Никаких доказательств. Ни мотива, ни связи с исчезнувшими. Только косвенные улики и ярость толпы.   Как и он сейчас, Морийо оказался чужаком, появившимся незадолго до беды.   Что-то в этом не складывалось. Всё выглядело слишком чисто. Будто виновного назначили заранее.   Драко знал, как такое бывает. Видел это раньше — и в делах, и на войне.   В досье было написано: оценить риски повторения.   Но теперь это было не предупреждением — констатацией. Всё начиналось снова. Те же признаки. Та же тишина. Тридцать лет спустя.   И теперь он верил в виновность Морийо ещё меньше.   А в необходимость найти старое захоронение — больше. Найти тела. Найти следы. Пока не стало слишком поздно.

***

  На третий день после исчезновения Аделины кто-то выцарапал символ на двери дома Мартена — грубую петлю, перечёркнутую крест-накрест. Он не стал стирать. Только провёл пальцем по зазубринам. Щепки впились в кожу.   В лавке мадам Бове не взглянула на него ни разу.   У поленницы подростки смолкли при его приближении — демонстративно, с задержкой. Один хмыкнул. Другой что-то прошептал.   — Они боятся, — буркнул Жан-Пьер, не поднимая глаз. — Только боятся не того.   Он будто хотел сказать больше, но отвернулся и ушёл.

***

  Гермиона лежала на спине, уставившись в тёмный потолок, чувствуя, как внутри туго стягивается невидимый узел. Сон не шёл. Каждый шорох за стеной отзывался в теле дрожью. Она думала о тех, кто исчез. О тех, кто молчит. О тех, кто смотрит — и ничего не делает.   В груди нарастало глухое, почти физическое давление, как перед криком, который не вырвется.   В какой-то момент стало невозможно лежать. Она встала, накинула тёплую кофту, вышла во двор.   Ночь была сухой и прохладной. Воздух пах пеплом и пыльной травой — запахи, от которых непрошено дрогнули руки.   Она остановилась у калитки, вглядываясь в темноту.   Между деревьями, у самого края леса, мелькнула тень.   Кто-то шёл — или стоял? — и исчез.   Она не узнала. Может, это был он. А может — нет.   Сердце билось так, что шум стоял в ушах.   Страха уже не было — только усталость и упрямое, почти безнадёжное решение: если он не скажет, она всё равно узнает.   Как — она пока не знала. Но знала, что не сможет остановиться.