Где цветёт олеандр

  Драко захлопнул дверь с таким усилием, что по дому разнёсся глухой стук. Ему хотелось, чтобы что-то треснуло — хотя бы дверная рама. Хотя бы воздух.   Обувь у входа раздражала. Бумаги на столе — раздражали. Шум в голове — сильнее всего.   Он прошёл через комнату, не зная, куда себя деть. Сдёрнул пальто и бросил на стул. Прошёлся мимо полки, задел плечом край шкафа, но не остановился.   Три дня назад пропала девушка. Сегодня — нашли тело. Уже второй труп, а улик и информации всё так же нет!   Ни свидетелей. Ни магического следа. Ни одной версии, в которую хоть на минуту можно поверить.     Он остановился у окна, сжал пальцы в кулак до боли в суставах. Вдохнул, выдохнул, разжал. Взял себя в руки. Не время давать волю гневу.   Снова зашагал по комнате, будто движение могло упорядочить мысли. Кто-то в этой коммуне знал правду, или хотя бы её обломки. Не могли же все до единого жить рядом с этим тридцать лет и не знать ничего. Но никто не говорил.   Он не мог понять: мешают ему сознательно — или просто боятся? Его? Кого-то другого?   Или здесь настолько привыкли молчать, что уже не отличают страх от привычки?   Он подходил к людям, задавал вопросы. В ответ — улыбки, мямлящие фразы, вздохи. Слова о погоде, о холодных ночах, о яблочном сидре.   — Может, вы у мадам Бове спросите…   — Это было так давно, мсье Делакруа…   — Всё смешалось, мы уже не помним…   Ложь. Все они помнили. Просто не хотели делиться.   Он вернулся к письменному столу, но не стал садиться. Только провёл рукой по разбросанным записям, не в силах на них смотреть.   Морийо. Лоран Морийо. Подозреваемый в исчезновениях тридцатилетней давности.   Мартен остановился у стола. Из папки торчала распечатка его досье. Старые копии. Смазанные формулировки, обтекаемые прилагательные. Он знал эти слова наизусть — и всё равно перечитывал снова и снова.   Ни даты ареста. Ни приказа на задержание. Ни имени того, кто выстрелил. Только: «Погиб при попытке к бегству»   — Удобно, — тихо бросил он. — И чисто. Ни следа. Ни примененных заклинаний. Только отметка: закрыто.     Пустота.   Как будто его просто убрали — чтобы всё прикрыть.   Он резко развернулся, схватил вазу с полки— и со всей силы метнул в стену. Раздался хруст, звон, обрывки керамики осыпались на пол.   Он не вздрогнул.   Зато на мгновение стало легче. Хоть на вдох. Хоть на удар сердца.   Он опустил голову, уставился на осколки, глубоко вздохнул — и выпрямился. Надо было работать. Даже если всё тормозилось. Даже если кто-то из этих людей делал всё, чтобы он ушёл ни с чем.   Он сделал несколько шагов по комнате, снова остановился, сцепив руки за спиной. Пульс постепенно замедлялся. Мысли — тоже. Осталась только злость. Концентрированная, холодная, направленная.   Надо было действовать.   Следов нет, версий нет. Второе тело — и всё та же пустота. Он знал, как выглядят тупики, и это был именно он.   Но старое дело никуда не исчезло. Оно продолжало висеть в воздухе, отбрасывая тень на всё, что происходило сейчас. Он чувствовал: если где-то и осталась хоть одна ниточка, за которую можно потянуть, — то именно там, в прошлом. На той границе, где ещё мог сохраниться след.   Мысль о захоронении не была новой. Он возвращался к ней снова и снова. Тридцать лет назад в коммуне пропали трое — бесследно. Обвинили Лорана Морийо, и тот вскоре погиб при задержании. Никакого расследования не проводили, причин не объясняли. Всё было будто нарочно смазано: ни отчётов, ни приказов, ни протоколов. Только итог — и тишина.   Если удастся найти место, где могли лежать тела, — может, удастся найти и что-то ещё. Деталь. Зацепку. Он не знал, чего именно ждал, но был уверен: это важно. Кто-то скрыл правду тогда. И если сейчас исчезают люди — возможно, связь между делами существует. И, возможно, именно старая история даст ему ключ к разгадке нынешней.   Он потянулся к столу и разложил на поверхности карту.   Заметки, угольные линии, зарубки на полях. Здесь исчез один, здесь — второй, здесь — третий. Вот сюда, по воспоминаниям Жан-Пьера, ходил Морийо. А здесь — низина, старая тропа в сторону ручья. И рядом…   …осины.   Редкая роща с тонкими, светлыми стволами. Почва — песчаная. Он бывал там раньше, но тогда искал другое. А теперь — возможно, именно это место было ему нужно.   Он достал перо и сделал пометку:   «Осинник. Песок. Низина. Перепроверить. Спрашивать не только стариков. Взять шире.»   Внизу приписал, подчёркивая:   Морийо не виновен. Кто-то замёл следы. Надо найти, кто.   Он отложил перо. Карта лежала перед ним, как поле боя.   И он не собирался отступать.

***

  Утро было тихим. Таким тихим, что тишина казалась нарочно подчеркнутой. Вода в колодце плеснула глухо, как будто с неохотой. Гермиона зачерпнула ведро и огляделась.   Никто не поздоровался.   Соседка с нижнего уровня прошла мимо, унося корзину с бельём, и только кивнула. Без улыбки.   Мальчишки, сидевшие на ступеньках, притихли, завидев её. Темноволосый с цепочкой на шее обернулся. Встретился с ней взглядом — и тут же отвернулся.   Она поставила ведро на край крыльца и медленно выдохнула.   Три недели назад они приносили ей ягоды и просили настой для матери. Теперь — как будто она прокажённая. Или чужая. Да, чужая. Это слово точнее.   Она прошла на рынок. Пекарня уже работала. Хлеб только испекли — он ещё дышал жаром, корка потрескалась, тянулся тонкий аромат. Пекарь, всегда добродушный и словоохотливый, сегодня был чересчур вежлив.   — Доброе утро, мадам Гарнье.   — Один традиционный, пожалуйста.   — Конечно.   Он завернул багет в бумагу, передал ей, взял монету. Всё — без улыбки. Без фраз о погоде, без привычных замечаний про деревенские новости.   — Спасибо.   — Хорошего дня.   За её спиной кто-то снова зашептался. Она не стала оборачиваться. Не было смысла.   Они боятся. Это ясно. Но чего именно? Что она скажет не то? Или наоборот — не скажет? Что знает больше, чем должна? Что слишком близко к чужаку?   Как быстро всё меняется. Второе тело — и все будто вспомнили, что она чужая. А память их стала дырявой. Кто с кем был, кто что слышал, кто где проходил… Все вдруг забыли. Все стали неуверенными. Или сделали вид.   Никто не спросил, как она. Не предложил помощь. Не осудил прямо — нет, только замолчали. Как будто её и не было. Как будто легче так: обойти стороной, не встречаться глазами.   Она не жаловалась. Ни на слова. Ни на взгляды. Ни на тишину, которая медленно разъедала изнутри. Но всё равно — больно. Потому что снова. Потому что каждый раз. Стоит немного прижиться, начать думать, что тебя приняли — и вот. Один шаг в сторону — и всё рушится.   Почему они подозревают её? Из-за Мартена? Потому что она не отвела взгляд, когда он пришёл? Потому что говорила с ним, когда все остальные отворачивались?   Или просто потому, что она — не из их круга. Не из их семей. Не отсюда. Да, она живёт здесь уже три года. Да, лечила их, собирала травы, приносила настои. Но для них она всё равно чужая. Не та, с кем вместе выросли. Не та, кому можно верить без оглядки.   Но ведь она — тоже молодая женщина. Ей всего тридцать. Разве она не может стать следующей? Разве она не должна бояться?   Никто этого не видит. Или не хочет видеть. Гораздо проще — поверить, что она как-то замешана. Что рядом с ней — опасность. И если отстраниться вовремя, то она не перекинется на тебя.   Она уже собиралась повернуть обратно, когда заметила Жан-Пьера — он как раз выходил из лавки старьевщика, с плетёной корзиной в руках. Гермиона чуть замедлила шаг. Он заметил её первым и, как всегда, кивнул с лёгкой улыбкой.   — Ты ведь с ней говорила последней? — спросил он, когда они поравнялись.   Гермиона кивнула.   — Да. Перед тем, как она ушла.   Он помолчал, будто подбирая слова.   — Что-нибудь тревожное? Странное?   — Нет. Совсем нет, — она чуть сжала губы. — Всё было спокойно. Она только… Она жаловалась, что устала. Что холодные ночи мешают спать.   — Ясно, — кивнул он. — Просто… люди волнуются. Всё это — пугает.   — И они решили бояться меня, — сказала она тише, почти себе под нос.   Жан-Пьер вздохнул.   — Ты же знаешь, как здесь устроено. Все друг друга знают с детства. А ты — не совсем своя. Да и с мсье Делакруа ты говоришь чаще, чем остальные. А он… сам понимаешь, как на него смотрят.   Она молчала.   — Я не говорю, что это справедливо, — добавил он мягко. — Просто сейчас у всех нервы на пределе. Они не знают, как себя вести. Иногда — ведут себя глупо.   Он коснулся её локтя.   — Не принимай на свой счёт. Это пройдёт.

***

На кухне пахло чабрецом и дымом — Гермиона как раз снимала отвар с плиты, когда в дверь постучали.   — Мари? Это я.   Она сразу узнала голос Тибо.   — Заходи, — отозвалась она.   Он вошёл, аккуратно притворив за собой дверь. В руках — деревянная коробка с сушёными грушами.   — Тут немного для тебя, — сказал он, ставя коробку на стол. — У Жозетт нынче урожай особенно щедрый.   Гермиона благодарно кивнула, не зная, что сказать. Она чувствовала себя выжатой. Разговор с Жан-Пьером, взгляды на рынке, холод в голосе пекаря — всё это сидело в теле, как ноющая боль.   Тибо сел, не спрашивая разрешения.   — Слышал, как на тебя сегодня смотрели. Глупо всё это. Очень.   Она слабо улыбнулась.   — Я стараюсь не обращать внимания.   — И правильно. Всё это пройдёт. Они просто напуганы.   Он провёл рукой по столешнице, как будто не знал, куда деть пальцы. Несколько секунд сидел молча, потом вдруг сказал:   — Она лежала там такая красивая.   Гермиона подняла взгляд.   — Да. Она была очень красивой.   Тибо кивнул.   — Такая красивая… Это ужасно. Такая красивая девушка. И добрая. И мертва.   Он помолчал, потом добавил тише:   — Никто не заслуживает такого конца.   Она не ответила. Просто кивнула. В тишине потрескивала плита.   — Если вдруг нужно будет… поговорить, — сказал он, поднимаясь. — Или что-нибудь ещё — просто скажи.   — Спасибо, Тибо.   Он задержался в дверях.   — Мы ведь свои. Не забывай об этом.   Дверь закрылась. Гермиона осталась одна.

***

  У мадам Бове пахло валерианой, сушёными яблоками и уксусом. Гермиона вошла, прикрыв за собой дверь — не в гостях, но и не совсем как дома.   — Добрый день, Мари, — отозвалась мадам Бове из соседней комнаты. — Что-то случилось? Ты у меня нечастый гость. Обычно ведь сама себе всё можешь приготовить.   — Да, — кивнула Гермиона. — В последнее время со сном совсем плохо. А мои отвары… я боюсь, что уже не помогают. Я подумала — может, у тебя есть что-то, с другой рецептурой.   — Сейчас посмотрю, — отозвалась мадам Бове. Послышался лёгкий звон стекла, скрип ящика.   Спустя несколько секунд она пробормотала, уже не так уверенно:   — Крышка была плохо закрыта… А я точно помню, что закрывала. Кто-то трогал. Подняли — и не положили как было.   Вернулась с небольшой бутылочкой в руках, остановилась, глядя в сторону.   — Я всегда вытираю всё насухо. А тут влага. Следы. Может, и показалось бы, если бы не всё остальное.   Гермиона затаила дыхание. Это было слишком знакомо.   — К тебе ведь тоже кто-то влез, — продолжила мадам Бове, повернувшись к ней. — Ты говорила, руту сломали.   — Да. Сначала подумала на кошку. Но теперь…   — Теперь уже ничего не понятно, — кивнула мадам Бове. Подняла пузырёк. — Вот, наш семейный рецепт. Работает крепко, но аккуратно. Постоянно пить нельзя — максимум два, ну три раза в неделю. Посмотри, поможет — хорошо. Нет — подберём что-то другое.   Гермиона взяла отвар, поблагодарила и вышла, чувствуя, как за спиной снова остаётся тревога. Без слов. Но — осязаемая.

***

  Дома было тихо. Гермиона поставила пузырёк на полку, рядом с другими, и опустилась за стол. Нужно было отвлечься. Упорядочить рецепты, записать те, что давно держала в голове. Она взяла перо, развернула блокнот и погрузилась в знакомую рутину: названия, дозировки, свойства. Что с чем сочетается, что кому можно, а кому — категорически нет.   Скользнула рукой по столу, чтобы подвинуть чернильницу, и вдруг заметила: подушечки пальцев на правой руке были потемневшими. Не грязь, не сажа — именно окрашенная кожа, как от сока растения. Как от чистотела.   Она замирает.   Чистотел?   Когда в последний раз она с ним работала? Не в эту неделю. И даже, кажется, не на прошлой.   Гермиона отодвигает стул и и почти падает, торопясь к раковине. Мыло, вода. Трёт руки, смотрит на пальцы — тёмные пятна не исчезают. Только бледнеют немного, оставаясь упрямыми, как краска.   Возвращается к столу. Садится. Смотрит в окно — на сад, на травник.   Значит, была там. Ночью? Или утром? Почему не помню?   Она пытается найти объяснение. Может, автоматизм? Рутина? Что-то взять, пересадить, проверить… Но нет в памяти такого движения. Ни звука, ни образа. Пусто.   Я что-то делаю — и не помню. Это уже слишком.   Она сидит, не двигаясь, глядя на свои руки. Следы остались. Как и вопросы.

***

 Гермиона вышла из дома, чтобы проверить травы в травнике. Как будто в этом была необходимость этим вечером.  День клонился к закату, воздух уже начал остывать, и жужжание цикад звучало громче, чем всё остальное.  У калитки играли подростки — как всегда, шумно, неугомонно. Один из них обернулся, заметив её, и резко умолк. Остальные переглянулись. Смех прозвучал нарочито звонко — фальшиво.  На скамейке возле соседнего дома сидела мадам Бернадетт. Обычно она здоровается — но сегодня лишь поправила шарф, отвела взгляд, будто бы не заметив.  Гермиона прошла мимо, стараясь не сбиться с шага. В травнике всё было на месте. Почти. У дальнего куста пижмы земля выглядела чуть примятой. Или ей показалось?  Она присела на корточки, дотронулась до стебля. Следов будто бы и не было. Или были. Но кто бы стал сейчас разбираться.  Она больше не могла доверять ни людям, ни глазам. Но останавливаться всё равно было нельзя.