Где цветёт олеандр

 Гермиона пришла к Мари-Жозеф сразу после обеда — будто бы случайно, с банкой свежезасушенной мяты с чабрецом в руках. На самом деле — не случайно. Её с утра не отпускало ощущение, что именно с этой женщиной нужно поговорить. Не по делу. Не напрямую. Просто побыть рядом, услышать голос, не похожий на чужие.  Мари-Жозеф впустила её без удивления, лишь чуть приподняла бровь.  — Зашла угостить, — сказала Гермиона. — Ты же любишь с мятой и чабрецом.  — С чабрецом — хорошо.  Они сели у старого стола, между корзиной с луком и тарелкой засахаренных лимонных корочек. Мари-Жозеф перебирала сушёные цветы, то и дело бросая взгляды в окно. Там шевелились кусты — кто-то пробежал, не показавшись.  — У нас уже было такое, — сказала она вдруг. — В семьдесят девятом.  Гермиона не сразу поняла, о чём речь.  — Что — «такое»?  Мари-Жозеф взяла нож и стала очищать корень девясила, срезая тонко, точно и методично, почти по-медицински.  — Пропадали девушки. Все — как я тогда, около двадцати.  Одна — новенькая, из семьи, что жила в Нарбонне. Другая — из старой линии, давно тут. Третья… её все звали Луиза с озера, хотя, по правде, она никогда у воды не жила.  — Сколько всего исчезло? — спросила Гермиона.  — Три — точно, — Мари-Жозеф чуть помедлила. — Может, и четыре. Тогда никто не знал наверняка. Не сразу забили тревогу. Уехала — значит, уехала. Такое бывало. Только когда всё пошло подряд — стали шептаться.  А потом стало ясно: никто не уехал. Просто пропали. И тел никто не нашёл. До сих пор.  Она замолчала, и в этой тишине будто на миг ожил воздух той весны — глухой, напряжённой, словно перед бурей.  — Было страшно, — тихо добавила Мари-Жозеф, не глядя на Гермиону. — Особенно тем, кто был тогда молодой. Я помню, как мы старались не выходить в одиночку. Как провожали друг друга до дверей. Как разговоры становились всё тише. И всё равно — никто ничего не мог сделать. Ни тогда, ни теперь.  Она встала, подошла к буфету, достала коробочку с сушёными листьями, но не спешила ставить её на стол.  — Подозрение пало на Лорана. Лорана Морийо. Он был не наш, не из семьи коммуны. Тихий, замкнутый. Вроде бы кто-то видел его возле дома одной из девушек. Говорили, будто между ними было что-то… но он всё отрицал.  Гермиона кивнула. Это имя она уже видела — в заметках на стене у Мартена.  — Его схватили?  — Задержали, допрашивали. А потом он будто бы попытался сбежать. Его застрелили.  — Кто?  — Тогда не сказали. Только потом — меж строк — проскользнуло: будто бы заместитель коменданта.  Сказав это почти буднично, она снова занялась травами, не замечая, как замирает Гермиона, в голове которой прозвучало имя: Поль Деламар. Ведь заместитель мог за тридцать лет стать комендантом.  За окном медленно колыхались листья. Сквозь приоткрытую дверь тянуло травяным духом — сухим и горьковатым. Мари-Жозеф села напротив, поставив коробку на стол.  — Я не верю, что Лоран был виновен, — сказала она глухо. — Он был… другой. Не такой, как все, да. Но не злой. Просто чужой.  — Почему ты так думаешь?  — Потому что почти за месяц до первой пропажи одна из девушек рассказывала мне, что кто-то оставил у неё в доме ветку. Цветок. Я не придала значения. А потом, когда пропала вторая, я сама видела: на пороге лежал олеандр.  — Олеандр? — Гермиона нахмурилась.  — Да. Красивый, ядовитый. Тогда мы не поняли. А теперь… Опять этот цветок. Опять исчезновение.  Гермиона подняла глаза. В горле пересохло. Будто снова, как в тот день, её окружил терпкий, тяжёлый запах с привкусом железа.

***

 Гермиона ушла, оставив после себя тонкий аромат мяты и несказанных слов. Мари-Жозеф ещё долго сидела у стола, не шевелясь. То, что она только что рассказала, давно лежало в ней — как корень, проросший сквозь камни. Она не произносила эти имена вслух тридцать лет. И теперь, едва они прозвучали, память, как дверь, приоткрылась.  Она встала, подошла к окну и провела рукой по стеклу. За мутным стеклом тускло мерцало послеполуденное солнце, и в бликах между листьями вдруг проступил тот год. Весна. Семьдесят девятый.  Тогда ей самой был двадцать один год.  Первой исчезла Луиза. Вроде бы Луиза. Никто точно не знал, когда — просто однажды она не пришла на ужин, а утром её постель осталась нетронутой.  Потом — новенькая, Жюдит, из семьи, что жила в Нарбонне.  А третьей стала Аньес, из старинной линии. Её бабушка была здесь ещё при основании коммуны.  Все они были молодые, как и сама Мари-Жозеф. И все — исчезли без следа.  Сначала никто не тревожился. Молодёжь уезжала, бывало. Кто-то — на учёбу, кто-то — из-за любви, кто-то — просто так. Но когда исчезновения пошли одно за другим, в воздухе сгустилось что-то липкое.  Взрослые молчали. На собраниях тему не поднимали. Но молодёжь уже всё понимала. Шептались. С тревогой оглядывались..  Было страшно. Необъяснимо страшно. Мари-Жозеф тогда старалась не ходить одна даже днём. Запирала дверь. Смотрела в оба, даже наливая воду из колодца.  И не только она. Молодёжь начала держаться вместе. Ходили группами, провожали друг друга даже на огород. Ночью зажигали свет, даже если не было керосина.  Страх не называли вслух — но он был. Дышал в спину.  Про Лорана Морийо пошли слухи быстро. Он был плотником, жил в дальней части коммуны. Не местный, не из семьи. Не слишком разговорчивый. Всё время как будто витал в облаках.  Он не казался опасным — скорее, потерянным. Но после третьей пропажи именно на него указали. Якобы кто-то видел его возле дома. Говорили — у него был роман с одной из девушек. Он отрицал.  Когда его арестовали, никто ничего не объяснил. Сказали только — так надо. Потом — что пытался сбежать. Потом — что застрелили.  Большинство, кажется, поверили. Или сделали вид, что верят. Так было проще. Сказать себе: виновный найден, страх можно отпустить.  И годы шли. Мари-Жозеф думала, что всё осталось в прошлом.  Но теперь — всё вернулось.  И хотя ей уже не двадцать, и пропадают теперь другие — легче от этого не становилось.

***

 Мартен только вернулся с северной окраины коммуны и не успел даже зажечь свет, когда кто-то постучал — не в дверь, а прямо в ставню.  Он замер, ладонью коснулся палочки в рукаве.  — Это я, Тибо, — раздалось тихо снаружи. — Прости, если поздно.  Он открыл. На пороге стоял Тибо — с растрёпанными волосами, с дорожной пылью на ботинках, будто шёл долго.  — Был неподалёку, подумал, загляну, — объяснил он, чуть неловко улыбаясь.  Мартен молча кивнул и посторонился.  — Проходи.  Внутри Тибо остался стоять, не раздеваясь.  — Не задержу, честно. Разговор короткий.  — Что-то случилось? — спросил Мартен, включая лампу над столом.  — Нет-нет, — отмахнулся Тибо. — Наоборот. Просто подумал: тебе, как человеку новому… может, полезно знать, какие тут ходят слухи.  Он сел на краешек стула, огляделся.  — Говорят, ты интересуешься записями. Бумагами, заметками, картами.  Мартен чуть напрягся.  — Пытаюсь понять, что происходит, — осторожно сказал он.  Тибо кивнул.  — Это правильно. Хотя, честно говоря, многие тут не одобряют, когда кто-то копается в старом. Люди и так на взводе.  Он помолчал, потом добавил, как бы между прочим:  — Последнее время, во время обходов, я кое-что замечал.  Мартен поднял взгляд.  — Где именно?  — У самой границы. Там, где заросшая тропа к ручью и кругом полынь. Место глухое, туда почти никто не заходит.  Он потёр шею.  — Но я несколько раз видел там кого-то. Не вблизи — издалека. Один и тот же силуэт. Высокий, плечистый. Стоит, будто чего-то ждёт. Или просто смотрит.  — Ты не узнал?  — Нет. Каждый раз исчезал, пока я подходил. Не то чтобы убегал — просто растворялся среди кустов или за поворотом.  Он пожал плечами.  — Я так и не понял, что он там делал. Там ведь ничего нет. Ни домов, ни травника, ни дороги. Только граница, кусты и полынь.  Он помолчал.  — Может, кто-то просто шатается. Или прячется. В такое время всё возможно. Люди пугаются — и ведут себя странно. Но тебе, как человеку новому, может быть полезно знать.  Он усмехнулся, беззлобно.  — Мало ли. Вдруг и тебе кто-то попадётся.  Чайник на плите зашипел.  Мартен налил два стакана чая, поставил один перед Тибо.  — Спасибо, — тот кивнул, обхватил чашку ладонями. — Слушай… если честно, я рад, что ты здесь.  — Почему?  — Потому что ты не похож на тех, кто просто наблюдает со стороны. Ты пытаешься понять. Но именно поэтому будь осторожен.  Тибо чуть усмехнулся.  — В такие времена легко ошибиться. Атмосфера изменилась, ты ведь это чувствуешь?  — Да.  — Все молчат, но ходят, будто на иголках. Напряжение цепляется за всё. Люди становятся мнительными, восприимчивыми. Легко что-то надумать. Легко кого-то неправильно понять.  Он посмотрел в сторону, потом снова на Мартена:  — Я и сам с этим столкнулся. Стоило появиться слуху — и меня уже не слушали. Уже не важно было, что правда.  Отпил чай, поморщился.  — Особенно, когда все напуганы. Мари, например… Она добрая. Честная. Но, по правде говоря, чужая. У неё здесь нет опоры. Иногда кажется, будто она тонет в своих мыслях. Всё принимает близко к сердцу. Может запутаться в чувствах. Или увидеть угрозу там, где её нет.  Он посмотрел в чашку.  — Я знаю, ты с ней общаешься. Она сейчас выглядит усталой… почти больной.  Помолчал, глядя в пол.  — Просто будь с ней осторожнее. Не перегружай лишним. Иногда даже невинный разговор может ранить сильнее, чем кажется.  Тибо поднялся.  — Всё. Не буду мешать. Просто подумал — стоит предупредить. На всякий случай.  Задержался у двери, обернулся:  — Если что — обращайся. Я всегда на связи.  Дверь закрылась мягко.

***

 Дома было прохладнее, чем на улице — не из-за каменных стен, а потому что внутри всё замирало. Гермиона машинально зажгла лампу у входа, прошла вглубь, поставила корзинку на скамью, и только тогда позволила себе сесть. На столе лежал блокнот, полураскрытый, как она его и оставила. Она взяла карандаш — не чтобы записать услышанное, а чтобы удержаться за рутину. Почерк выходил неровным, линии дрожали, будто сама бумага дышала.  1979 — пропажи.  2009 — снова. Имеют ли значение даты?  Олеандр — и тогда, и теперь.  Тогда — три. Или четыре.  Сейчас — две. Пока две.  Она смотрела на эти строки, как на чужой диагноз. Словно это не просто совпадения, а замкнутая фигура. Структура. Почерк. Не в смысле метода убийства, а в знаках, в последовательности, в том, что идёт рядом. Травы, ароматы, исчезновения, страх. Всё повторяется. Всё складывается.  Мари-Жозеф упомянула только олеандр. Но если тогда жертв было несколько — может, и растений было больше? Остальные могли не запомнить. Не заметить. С годами запахи путаются, затираются, становятся тенью. Но не для неё.  Сломанная рута. Пятна на пальцах — след от чистотела, которого она не трогала. Всё это можно было бы списать на случайность. На забывчивость. До этого вечера.  Из окна потянуло воздухом — тёплым, густым, неподвижным. И в этом воздухе опять всплыло нечто знакомое. Не резкий аромат, не запах — след. Сладковатый, тягучий, с металлической нотой. Он не был сильным. Он был точным. Узнаваемым.  Где-то в глубине черепа сдавило, как будто внутри вздулся воздух. В комнате стало душно. Она отложила карандаш, прижала ладони к вискам. Руки влажные, холодные. В горле поднималась тошнота. Всё это — не просто совпадения. Это — подготовка. Кто-то точно знает, что делает. Кто-то помнит.  Имя уже всплывало в памяти, но теперь оно кольнуло — резко, почти физически. Поль Деламар. Его лицо всплыло перед глазами — сдержанное, жёсткое, непроницаемое. Он умеет смотреть так, будто уже всё знает. И если он причастен… если за всем этим стоит человек, обладающий властью, доступом, правом заходить в любой дом — тогда всё хуже, чем казалось. Тогда это не просто страх. Это — тупик.  Она встала. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. На улице темнело. Олеандр качался в полутьме, будто вспоминал что-то. Запах проник сквозь щель — еле уловимый, но теперь уже не аромат, а метка. Сигнал. Как когда-то в темноте — в подземельях. Она сжалась. Лёгкие не слушались. Мир сужался до звука собственного дыхания.  Если убийца — тот, кто стоит выше… Если он рядом, если он знает её лицо, её дом, её слабости… Если в следующий раз она — следующая…  Она закрыла глаза. Сил не было.  Но внутри этой тьмы вдруг мелькнула другая мысль. Не новая, но давно оттеснённая на край. Драко. Не Мартен — Драко. Он не просто так здесь. Он искал. Уже тогда она чувствовала — его интерес не был праздным. Он не наблюдал — он изучал. Смотрел на неё иначе. Смотрел на всех иначе. Он знал что-то. Или догадывался.  Она уже спрашивала его. Прямо, недвусмысленно. Зачем ты здесь? Что ты расследуешь? Тогда он ответил, что не может говорить. Что это часть задания. Что он связан обязательствами. И всё же — может быть, теперь он сможет открыться. Когда она сама почти всё поняла. Когда у неё есть то, что может быть ему нужно.  Если они объединят то, что знают, — возможно, удастся увидеть больше. Понять, что происходит. Найти то, чего не хватает. И, может быть, остановить это. До того, как исчезнет ещё кто-то.  Она глубже вдохнула. Воздух по-прежнему был тяжёлым, но уже не казался таким глухим. Если она не одна, если есть хоть кто-то, кому можно доверять — становится не так страшно. И одиночество больше не глухо стучит в груди.

***

 В доме Деламаров царила та самая вечерняя тишина, что возникает после ужина: глухой звон посуды, приглушённые голоса, скрип половиц на втором этаже.  — Поль, ты не видел, куда Тома убрал скатерть? — спросила Мадлен, открывая один шкаф за другим.  — Нет, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от окна. — Спроси у него.  На улице медленно темнело. Сквозь стекло виднелась опушка леса, только верхушки деревьев ловили последние проблески заката.  — Тома! — позвала Мадлен. — Иди сюда на минутку.  С лестницы гулко застучали шаги. Вошёл мальчик лет десяти, с лохматой макушкой и румяными щёками. В руках — старый том с иллюстрациями растений, явно из коллекции Поля.  — Ты зачем взял эту книгу? — строго спросил отец, обернувшись.  — Я хотел посмотреть, что это за трава… ну, которую тётя Мари дала, она сказала, пижма…  — Не трогай без спроса, — перебил Поль, и голос его прозвучал громче, чем следовало бы. — Сколько раз тебе повторять?  Мальчик вздрогнул, прижал книгу к груди.  — Прости.  Поль тяжело выдохнул и отвернулся. Словно пожалел, что повысил голос. Но больше ничего не сказал.  Мадлен подняла скатерть с нижней полки, которой не проверяла раньше, и молча передала её Полю. Тот взял, почти не глядя. Несколько секунд — ни звука. Потом она тихо сказала:  — Не злись на него. Он просто любопытный.  — Я не злюсь, — ответил Поль. — Просто устал.  Он вышел на крыльцо, не надевая куртки, сел на деревянную скамью у стены. Сигарета зажглась в пальцах почти автоматически.  Снаружи всё было спокойно. Никаких криков. Только лёгкий ветер и шелест листвы. На соседнем участке кто-то хлопнул дверью, завозилась собака — обычные вечерние звуки.  Поль Деламар сидел молча, не шевелясь, с сигаретой в руке.  Он не выглядел опасным.  Просто усталым.