Никаких таблеток

Типография «Чан-дон Принт», словно бездонная пасть мифического чудовища, поглотила Ин Хо, бесследно растворив его в своей утробе, подобно камню, брошенному в черную, непроницаемую воду. Подсобное помещение, в которое его втолкнули, отнюдь не было местом для отдыха или временного укрытия, а скорее напоминало камеру пыток, грубо вырубленную в самом бетонном чреве заброшенного, забытого богом производства. Воздух здесь был густым, тяжелым, словно свинцовая завеса, давящая на грудь, а звуки внешнего мира, если они и существовали, казались невыносимо далекими, заглушенными толщей стен. Тэ Су, словно паук, неспешно и размеренно расставивший свои смертоносные сети, неторопливо устроился на самом краю щербатого, заляпанного грязью стола, откуда его маленькие, глубоко посаженные глаза, подобные двум кусочкам обсидиана, сверлили Ин Хо с немигающей, хищной интенсивностью стервятника, выжидающего агонию жертвы. По обе стороны от него, как изваяния неотвратимой угрозы, стояли двое других, которые не просто блокировали единственный выход, а превращали крошечное пространство комнаты в герметичную ловушку, откуда не было спасения. Один из них с напускной беспечностью подбрасывал в мозолистой руке тяжелую, угловатую монтировку, чей тусклый блеск отражал ничтожный свет лампы, а другой лишь сжимал и разжимал огромные кулаки, покрытые паутиной старых, давно заживших, но навсегда врезавшихся в кожу шрамов, рассказывающих о множестве пережитых битв и пролитой крови. — Итак... – Хриплый голос Тэ Су, пронзительный, словно карканье ворона на кладбище, скрежетал по нервам и заставлял Хвана каждый раз вздрагивать. — Давай для полной ясности повторим все по пунктам, чтобы ни у кого из нас не осталось глупых вопросов. Ты, видите ли, опекаешь в своей благочестивой лечебнице нашего сбежавшего товарища, который, почуяв за версту неладное, решил, что будет весьма разумно переждать надвигающуюся бурю за стенами вашей психушки, успешно прикинувшись невменяемым. Дешевый трюк, который ты, видимо, принял за чистую монету. Вместо того, чтобы просто пичкать его снотворным и успокоительными болтушками, сунул свой до неприличия любопытный нос туда, куда совершенно не следовало, и каким-то чудом нашел затерявшуюся бумажку с нашим скромным, но весьма узнаваемым логотипом. И опять же, вместо того, чтобы проявить элементарное благоразумие, скажем, сжечь ее к чертовой матери или забыть, как самый дурной и неприятный сон, ты, движимый каким-то неведомым, поистине идиотским рвением, приперся сюда. Он наклонился вперед, и тяжелая, одурманивающая волна перегара, смешанного с запахом несвежего пота, накрыла Ин Хо, заставляя отшатнуться, насколько это позволяло скрюченное положение на стуле. — Почему, скажи мне, почему ты это сделал? Запахло деньгами? Копы суют нос? Или, может, конкуренты решили сыграть грязно? Или же... – Он язвительно усмехнулся. — Ты действительно белый рыцарь в сияющих доспехах, решивший в одиночку спасти грешную душеньку, которой, по твоим меркам, срочно нужна исповедь? Ин Хо отчаянно попытался собрать в единый кулак свои рассыпающиеся, разрозненные мысли, но язык, будто прилипший к пересохшему нёбу, наотрез отказывался повиноваться, а горло сжал спазм, лишая его голоса. — Ещё раз повторяю, я врач... – Начал он, но его слова предательски сорвались в болезненный, унизительный хрип, словно подломившийся тростник. Мужчина чувствовал, как бесполезно каждое его слово, и как беспомощно в принципе его положение. — Видал я ваших лекарей душ, – Тэ Су презрительно сплюнул на бетонный пол, откинувшись назад с видом пресыщенного циника. — Пилюльки да успокоительные болтушки, да чтобы все сидели тихо, как мыши. А тут целый герой, явившийся раньше, чем мы успели его вызвать. – Он резко соскользнул со стола, и его тень, внезапно выросшая до чудовищных размеров, накрыла согбенную фигуру доктора. — Знаешь, что с любопытными варварами делали? Выкалывали глаза. Аккуратненько. Чтобы навсегда отбить охоту смотреть, куда не следует. Простое решение, правда? Простое решение. Эти слова прозвучали как приговор. Ин Хо успел лишь мельком подумать о нелепости всего этого, о безумии, в которое он угодил, пытаясь сделать правильно... Но мысли его были грубо, безжалостно оборваны. Боль обрушилась внезапно и сокрушительно, как удар обвала, как тонна свинца, сброшенная с головокружительной высоты. Мужчина с монтировкой без малейшего предупреждения с размаху всадил кулак Ин Хо под ребра, а затем, не дав ему перевести дыхание, нанес второй, еще более мощный удар прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких мучительным, прерывистым хрипом. Мир вокруг Хвана мгновенно поплыл, сжался до ослепительной, нестерпимой точки агонии, пульсирующей где-то глубоко в центре груди. Он согнулся пополам, как подкошенный колос, едва удерживаясь на шатком стуле, который жалобно заскрипел. Каждая клеточка его тела вопила от боли, требуя прекращения этой пытки. Каждый судорожный, отчаянный вдох рвал внутренности, а кашель, вырывавшийся из груди, выворачивал наизнанку, обещая лишь еще большую муку, когда его тело откажется повиноваться. Он был пойман, абсолютно беззащитен, и единственное, что сейчас существовало — это жгучая, пульсирующая боль, а вязкий, едкий привкус крови начал заполнять рот. Он понял, что его ждет, если он не заговорит. Но что он мог сказать, чего они не знали? Что он мог предложить, чтобы избежать этой неминуемой расплаты за свою неуместную любознательность? — Говори, доктор, – Голос охранника, обманчиво мягкий, словно бархатная удавка, контрастировал с жестокостью второго бандита. Эти удары, рассчитанные с хладнокровной точностью, сыпались по почкам, по ребрам, по бедрам тяжелыми, глухими толчками, каждый из которых был направлен на причинение максимальной, невыносимой боли, но без быстрого, милосердного убийства. Ин Хо ощущал, как его тело превращается в мешок с костями и мясом, как каждый удар сотрясает его до самых глубин, выбивая дух и превращая сознание в кашу. — Что бормотал тебе Хи Сун в своих конвульсиях? Про Чжэ Хо? Про то, как он его резал, словно поросенка? О том, куда мог подевать кое-какие важные бумаги? Каждый удар был не просто физическим воздействием, а гигантским молотом, что раскалывал еле державшийся каркас реальности. Боль перестала быть ощущением; она стала единственной, всепоглощающей истиной, вытеснившей память, надежду, даже страх. Она заполнила Хвана до краев. Сквозь невыносимый звон, пульсирующий в ушах, мужчина разобрал подозрительный хруст — возможно, ребро? Мысль мелькнула, но тут же утонула в новой волне агонии. Затем он ощутил горячую, липкую струйку крови. Она, пробившись сквозь разбитые слизистые, медленно сочилась из ноздри, оставляя солоноватый привкус на губах. – Ничего... – Выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы, каждый слог давался ценой невероятных усилий, разрывая легкие. – Бред, тени, кровь, сказал же... — Так он рассказывал тебе, как Чжэ Хо хрипел? Как кровь пузырилась у него в горле? – Голос охранника внезапно зашипел, как раскаленное железо, опущенное в воду. Он резко вцепился в спутанные волосы мужчины и с силой запрокинул ему голову, обнажив уязвимую линию горла. Их взгляды столкнулись в упор. Глаза охранника были холодными, пустыми, как у дохлой рыбы, но в них горел ненасытный огонек любопытства и наслаждения властью. Мужчина зажмурился, пытаясь отгородиться от этого кошмарного видения, навязываемого ему от этих чужих, искаженных воспоминаний, которые пытались впихнуть в его собственное сознание. Ответом стал резкий, оглушительный удар открытой ладонью по лицу. Звон в ушах слился с яркими, ослепительными искрами, вспыхнувшими перед его закрытыми веками. — И ты ему помогаешь отсиживаться в безопасности, как трусливому щенку, прячущемуся от наказания? Избиение продолжалось. Один из бандитов, потерявший всякую меру, наносил удары по уже изуродованным местам, по вспухшим синякам и кровоподтекам, по местам, где, как чувствовал Ин Хо, уже сломаны кости. Другой с монтировкой ударял по коленным чашечкам, по костяшкам пальцев, по ребрам, стараясь причинить невыносимую боль. Охранник наблюдал, лишь изредка вставляя едкие, унизительные замечания, каждое из которых било больнее тупого железа. Врач уже не чувствовал отдельных ударов. Голос охранника доносился словно сквозь толщу воды, теряя смысл, превращаясь в угрожающее бормотание. Разум всё ещё цеплялся за последние, ускользающие мысли, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте агонии. Боль — безжалостный скульптор, чьими резцами были удары, обнажающие каркас души, срывающие мягкие покровы иллюзий и оставляющие на виду лишь ржавую арматуру страха или, если невероятно повезет, алмазную твердыню воли. Хван не знал, что скрыто в его глубинах, какая из этих субстанций победит. Он знал только жгучую боль, унижение, которое въедалось в каждую клетку, и леденящий, парализующий ужас, сковывавший его разум, не давая ему ни единой секунды на передышку. Тело содрогалось, словно выброшенная на берег рыба, тщетно пытающаяся вдохнуть воздух. Они пытались сломить его дух, и он сгибался под ударами, подобно тонкому деревцу под ураганным ветром, но где-то в самой сердцевине, в недосягаемой для кулаков и железа глубине, теплилась крошечная, но неистовая искра ярости. Ярости на собственную глупость, на Хи Суна, втянувшего его в эту пропасть безысходности, на этих бессловесных, безымянных тварей, исполняющих чужие приказы с хладнокровной жестокостью. Эта ярость, словно раскаленный уголь, не давала ему окончательно погрузиться в бездну беспамятства, удерживая на самом краю сознания. — Где документы, доктор? – Охранник присел на корточки перед ним, их лица оказались на одном уровне. Ин Хо, поддерживаемый под руки одним из бандитов, едва держался. — Где бумаги, которые он мог доверить тебе, своему душеприказчику? Говори, и эта ночь закончится для тебя. Быстро. Без лишних страданий. Мужчина собрал во рту густую, вязкую слюну, смешанную с кровью, и, презрев инстинкт самосохранения, плюнул. Темно-багровый плевок, словно кусочек выплюнутой плоти, угодил прямиком на поношенный кожаный ботинок охранника, растекся грязной звездой по пыльной коже. Тот медленно, с показным равнодушием опустил взгляд на пятно, словно оно было самым интересным объектом в этом мире, а затем медленно поднял глаза на Ин Хо. В его взгляде вспыхнуло что-то первобытное, лишенное даже намека на человечность. — Ого, – Протянул он с ледяной, почти театральной вежливостью, в которой сквозила скрытая угроза. — Кость имеется. Уважаю таких. – Он кивнул человеку с монтировкой. — Освежи его. Основательно. В следующий миг Хван почувствовал, как мир вокруг него переворачивается. Ведро ледяной, маслянистой жижи, зачерпнутой из лужи у ворот, вонючей и отвратительной, выплеснулось на него. Он захлебнулся, судорожно втягивая в легкие грязную воду, закашлялся, его тело сотрясали судороги от шока и пронизывающего холода. Это было хуже любой физической боли, которую он испытывал до этого. Это было погружение в самую суть грязи, бессилия и безысходности, утрата последних следов человеческого достоинства. Ощущение ледяной воды, стекающей по его лицу, волосам, проникающей под одежду, было невыносимо, оно пробирало до самых костей, вымывая из него остатки воли к сопротивлению. — Теперь, – Охранник, словно фокусник, достал из кармана нож-бабочку, щелчком раскрыв лезвие. Холодная сталь блеснула под тусклым светом лампочки. Он поднес острие к скуле мужчины, едва касаясь кожи. — Давай поговорим о том, как просто испортить такую интеллигентную внешность. Или, быть может, ты проводишь нас без лишних проблем к Хи Суну? Выбор за тобой. Красота или правда. Хотя... – Он усмехнулся. — После нашей беседы первое тебе уже не грозит в любом случае. Хван зажмурился, ощущая ледяное прикосновение стали. Он не знал, сколько еще его тело и разум смогут сопротивляться этому бесчеловечному давлению. Мир сузился до острия ножа и неприкрытого ужаса, в котором тонули все его принципы и клятвы. «Ты уже там. Со мной. На дне». Звучало, как насмешка судьбы, ибо он действительно был на дне, но в одиночестве. Иногда спасение одного может обернуться проклятием для другого — вот, что хорошо понял сейчас мужчина, но было ли теперь это важным? ———— Палата психиатрической клиники, с ее решеткой, впечатанной в сумрачный вид из окна, и давящей тишиной, казалась Хи Суну не просто местом заточения, но и тщательно выстроенным склепом, где его погребали заживо среди липких иллюзий безопасности, навязанных этим местом. Пациент стоял неподвижно перед окном своей палаты, глядя сквозь холодные металлические решетки наружу. За стеклом проливался унылый осенний дождь, монотонно стучавший по стеклу. Однако он вовсе не замечал пейзаж больницы, окружавшей его тихий плен. Перед внутренним взором мужчины разворачивался совершенно иной пейзаж: промзона на окраине города. Там, среди труб, чадящих как умирающие драконы, стояло невыразительное, заброшенное здание с простым логотипом перекрещенных ключей. А так же образ врача, человека с глазами, непозволительно ясными для этого мира лжи и полуправды, идущего с мученической прямотой в самое сердце тьмы, привлеченного, словно мотылек пламенем. — «Идиот», – Пронеслось в его сознании с привычной волной презрительной ярости, столь привычной, что она стала почти утешением. — «Святой, заблудившийся в аду». Но за яростью, как трещина в броне, зияло нечто иное — острое, незнакомое беспокойство, колющее, как игла. Ин Хо был его щитом, живым алиби, его... Странным, необъяснимым интересом, притяжение к которому он не мог рационализировать, но и отрицать не смел. И теперь этот щит, хрупкий и, по всей видимости, ненужный самому себе, шел на слом, подобно обреченному кораблю, идущему на скалы. Решившись действовать, Пак покинул пределы палаты. Санитар у поста был погружен в экран смартфона, его мир сузился до виртуального карточного стола, где пиксельные короли и дамы разыгрывали свои бессмысленные партии. Надзиратель исчез в лабиринте больничных коридоров, вероятно, отправившись в служебное помещение для проведения рутинной проверки вещей. Тишина легла плотным покрывалом. Хи Сун бесшумно скользнул в коридор, имитируя безразличный путь к кулеру с водой. Комната хранения находилась рядом с постом медсестры, но сама медсестра, воспользовавшись затишьем, ушла на перекур в укромное местечко у пищеблока, оставив пациенту единственный шанс. Старый, ненадежный замок на двери хранения поддался после двух сильных, точных ударов плечом — звук был приглушенным, но достаточным для хлипкого, изъеденного ржавчиной механизма, который жалобно скрипнул, прежде чем распахнуть двери. Его одежда висела на вешалке — помятая куртка, некогда дорогие, а теперь потертые брюки. Карманы куртки были вывернуты, словно после тщательного обыска. Пусто. Конверта не было. Догадка, которая до этого момента была лишь смутным предположением, превратилась в ледяную, незыблемую уверенность. Ин Хо нашел конверт. Ин Хо поехал по адресу. Ин Хо подписал себе смертный приговор собственной наивностью и непоколебимой верой в справедливость. «Ты уже там. Со мной. На дне.» Его собственные слова, брошенные врачу в порыве отчаяния, или, быть может, хладнокровной манипуляции, теперь звучали зловещим, пророческим эхом. Доктор полез в его бездну и теперь захлебывался в ее черных водах. Нужно было бежать. Не ради призрачной свободы, которую он так долго искал, а ради выживания. Его и, как ни парадоксально, того нелепого идеалиста в белом халате, который каким-то образом умудрился проникнуть в его бронированное сердце. Мысль о необходимости спасать врача была чужеродной, как вирус, поразивший его отточенный годами эгоизм, но она была там, навязчивая и требовательная. Это был не долг, не сострадание. Без Ин Хо его тщательно выстроенное убежище, словно карточный домик, рухнет в одночасье, погребая под обломками его планы и надежды. И... Что-то еще. Смутная тень того, что доктор видел его без масок, в животном, неприкрытом ужасе той ночи. Видел и не отвернулся, протянув руку не как «тюремщик», а как человек, способный понять и принять его самые темные стороны. Это чувство, непонятное и непривычное, толкало его вперед, заставляя действовать, невзирая на опасность, ибо в этом безумном мире Ин Хо оказался единственным, кто видел в нем не монстра, а человека. Спасать спасителя — какая ирония судьбы для того, кто всегда спасал лишь себя. Но колесо было запущено, и остановить его могла только гибель: его, Ин Хо, или, возможно, той прошлой версии себя. Тишину больничного крыла, лишь изредка нарушаемую далекими шагами или скрипом тележки, обещала вскоре прервать дежурная медсестра, возвращающаяся с перекура через забытый всеми боковой выход, что притулился у пищеблока. Санитар все еще был погружен в виртуальный покер. Пак двинулся не к главному выходу, кишащему камерами, а вглубь коридора, к запасному пожарному выходу, давно превратившемуся в бесполезный артефакт. Он знал, что датчик на нем мертв, сигнализация молчала годами — об этом болтали санитары в курилке. Дверь была заперта на массивный внутренний засов, чьи заклепки, казалось, намертво срослись с дверным косяком, но рядом находилась подсобка для уборочного инвентаря. Ее, к счастью Хи Суна, редко запирали на ключ, ибо ценного там не было ничего. Он нырнул в узкое пространство кладовки, где воздух был густым от запаха хлорки, плесени и влажных тряпок. В кромешной темноте, ориентируясь на ощущения, он нащупал то, что искал — тяжелую, массивную металлическую швабру с длинной, прочной ручкой. Вернулся к пожарному выходу и вставил конец ручки в едва заметную щель между дверным косяком и массивным засовом. Напряженно сосредоточенный, он медленно надавливал, чувствуя, как деревянное основание замка постепенно сдаётся под напором импровизированного рычага. Засов со скрежетом соскочил с места, открывая путь к свободе. Холодный, влажный воздух ночи, пахнущий мокрым асфальтом, недавним дождем и гниющими отходами из ближайшего мусорного контейнера ударил в лицо, как резкая, беспощадная пощечина реальности. Он стоял в узком, темном проулке между корпусами. Свобода. Это слово, прошептанное где-то внутри, было на вкус горьким, как пепел. Он не оглядывался, не позволял себе и секунды колебания. Растворился в ночи, как тень, скользя вдоль глухих, щербатых стен задних дворов, двигаясь к шуму магистрали, к мигающему, спасительному огоньку свободного такси, которое вывезет его из этого ада, к промзоне. К месту, где его ждала, возможно, окончательная точка невозврата, но где, как он надеялся, он найдет того, кто стал его невольным спутником в этой безумной истории. Что ж, иногда спасение приходит не с ангельским пением и небесным сиянием, а с воем ветра в проводах и вонью бензина, и путь его лежит не через врата рая, залитые светом, а через взломанную дверь, ведущую прямиком в преддверие ада. Долго добираться не пришлось, каких-то полчаса неровной дороги и типография была прямо перед ним. Машина Ин Хо одиноко стояла в тени ржавого контейнера. Хи Сун отметил камеры, бесстрастно мигающие в темноте, а после, сквозь толстые, бетонные стены услышал приглушенные, искаженные звуки изнутри: не гул машин, не привычный рабочий шум, а человеческие голоса, злые, напряженные, и... Прерывистый, сдавленный стон, от которого кровь застыла в жилах, а затем, словно по волшебству, закипела яростью, превратившейся в чистый, ледяной гнев. Обход. Задворки. Куски ржавого металлолома, громоздящияся, как скелеты доисторических чудовищ; разбитые, рассыпающиеся поддоны; лужи масла, переливающиеся всеми цветами радуги. И удача. Задняя дверь, предназначенная для вывоза мусора. Старая, деревянная, древесина по краям прогнила, отсырела от дождей, разбухла и стала податливой. И рядом, словно оставленный специально, — лом, покрытый грязью, но тяжелый, надежный, смертоносный в его руке. Вес холодного металла был почти успокаивающим. Действовать следовало немедленно. Он не стал ломиться напролом, как безумец, понимая, что это будет бессмысленно и привлечет лишнее внимание. Вместо этого он сосредоточился, тут же найдя слабое место — прогнившую нижнюю панель. Лезвие инструмента углубилось в рыхлую древесину, разбивая структуру дерева, пока не образовалась достаточно широкая трещина, позволяющая человеку пролезть внутрь. Там же внутри — полумрак огромного, пустого цеха, заставленного призраками законсервированных станков под брезентом и горами картонных коробок. И свет. Тусклая, желтая полоса, пробивающаяся из-под двери в дальнем конце. Оттуда и доносились голоса. И тот самый, леденящий душу стон. Сжав лом до побеления костяшек, он втянул в себя затхлый воздух цеха, ощутив на языке вкус пыли и крови от собственной прикушенной губы. Точка невозврата была пройдена. Теперь оставалось только войти. Хи Сун крался бесшумно, сливаясь с тенями. Осторожно приблизившись к старой, облезлой двери, он заметил неожиданно широкую щель под ней. Склонившись низко над полом, его острый взгляд проник сквозь пыль и грязь, открывая страшную картину внутри помещения. Три пары грубых, грязных ботинок. И... Знакомые, окровавленные кроссовки Хвана. Сам доктор был виден лишь частично, сидящим на деревянном стуле, полностью измученный. Над ним, подобно грифу над падалью, нависал один из бандитов — охранник, чьи резкие, яростные жесты, видимые лишь по рукам и корпусу, напоминали удары кнута. Другой массивный бандит стоял рядом, тяжелая монтировка безвольно висела в его руке. Третий, менее заметный, чуть поодаль, в полутьме. Хи Сун замер. Один против трех, вооруженных до зубов, озверевших головорезов — это было чистое самоубийство, и мужчина мгновенно отбросил эту мысль. Нужен был хаос. Не просто отвлечение, а настоящий шквал паники, который позволит ему действовать. Его взгляд, привыкший оценивать обстановку за секунды, скользнул по огромному, полутемному цеху, мгновенно выхватывая ключевые детали. Брезент, небрежно накинутый на старый станок, канистры, расставленные вдоль стены... Пустые? Нет! В углу, у самой стены — куча промасленных ветоши и тряпок, пропитанных чем-то горючим, их запах был едва уловим, но безошибочно узнаваем. В голове Хи Суна с четкостью шахматной комбинации созрел план — дерзкий, отчаянный, но, возможно, единственный шанс на спасение. Он отполз назад, к зловонной куче тряпок. Достал зажигалку — дешевую, одноразовую, «подарок» забывчивого санитара, обнаруженную в кармане куртки после побега. Чиркнул колесиком и маленькое, упрямое пламя вспыхнуло оранжевым язычком, отбрасывая короткие, пляшущие тени. Он поднес его к краю промасленной тряпки, и сначала появился тлеющий дымок, едкий и черный, а потом — жадный, ненасытный огонь, который побежал по волокнам, разгораясь с каждым мгновением, становясь все ярче и сильнее. Запах гари, резкий и тревожный, ударил в нос, заставляя его морщиться. Мужчина схватил горящий комок, словно факел, и швырнул его подальше, под нависающий край брезента, накрывавшего огромную кучу древесной стружки и обрывков бумаги, которые мгновенно превратились в идеальное топливо. Огонь встретил пищу с восторгом, словно изголодавшееся животное. Затрещало, зашипело, вспыхнуло ярким, неровным пламенем, быстро набирая силу и высоту, отбрасывая на стены гигантские тени. Цех озарился зловещим, колеблющимся светом. — Пожар! – Заорал Хи Сун, вкладывая в голос всю паническую хрипоту, на какую был способен, искусно изменяя тембр. — Здесь! Горит! Выход завален! Эффект был мгновенным. Из-под двери подсобки послышались громкие выкрики, ругань, топот, смешивающиеся с нарастающим треском огня. Дверь распахнулась с грохотом, и первым выскочил тот, что стоял поодаль, озираясь с туповатым испугом. Время работало на Пака, позволяя ему воспользоваться моментом и спасти Хвана, несмотря на опасности и угрозы, преследующие их обоих. — Где?! – Рявкнул Тэ Су, словно обезумевший зверь, выглядывая из двери подсобки, его рука инстинктивно потянулась к кобуре у пояса, где покоился пистолет. Взгляд, наполненный яростью и растерянностью, метнулся к разгорающемуся пожару в дальнем углу цеха, где пламя уже жадно лизало брезент, обещая превратить все в пепел. — Там! – Завопил Хи Сун из темноты в ответ. Его рука, лишь на миг мелькнувшая в отсветах пожара, отчаянно махнула в сторону, противоположную от своего укрытия. — У тех бочек! Искры, всё горит! Охранник, ослепленный внезапным светом разбушевавшегося пламени и удушливой пеленой дыма, режущим глаза и горло, на мгновение поверил или же просто моментально среагировал на панику в голосе. — Проверь! Быстро! – Грубо бросил он команду массивному головорезу с монтировкой, тяжело лежавшей на плече как дубина палача. — А ты, – Резкий кивок в сторону первого, выскочившего как ошпаренный. — С ним! Гасите, черт возьми! Двое, словно послушные роботы, бросились к мнимому эпицентру огня, их массивные фигуры быстро растворились в клубах густого, черного дыма, который уже начал заполнять огромное пространство цеха. В подсобке, теперь погруженной в тревожную тишину, остались только охранник, все еще стоявший в дверном проеме, спиной к цеху, пока его внимание было полностью приковано к пожару и крикам напарников, и привязанный к стулу, полубессознательный Ин Хо. Хи Сун вышел из тени бесшумно. Лом был занесен для короткого удара. Он сделал два быстрых шага. Пол под ногой жалобно скрипнул, выдавая его присутствие. Охранник начал поворачиваться рефлекторно, но с фатальным запозданием. Мужчина вложил в удар всю накопленную за годы ярость. Лом со свистом рассек задымленный воздух, словно коса жнеца, и обрушился на основание черепа охранника с глухим, кошмарным звуком, похожим на то, как перезревший плод, падающий с огромной высоты, разбивается о камень. Тот рухнул на пол беззвучно, как тряпичная кукла, его тело обмякло мгновенно, лишившись всякой жизни. Пистолет выскользнул из не успевшей сжаться руки и откатился под стол, затерявшись в тени, словно забытая игрушка. Открыв широко воспалённые глаза, врач заметил фигуру убийцы, возвышающуюся над поверженной жертвой. То, что он видел теперь, больше походило на дикого зверя, готового защищаться любой ценой ради выживания. Глаза Хи Суна сияли зловещей уверенностью, совершенно чуждой прежнему больному человеку, каким знал его доктор раньше. Но в них же, в этой ледяной глубине, читалась и странная, почти пугающая ясность цели, которая, как ни парадоксально, включала в себя и его спасение. Хван, собрав волю в кулак, превозмогая волну тошноты и боли, которая разрывала его тело, едва заметно кивнул, и в этом кивке не было благодарности, лишь признание. Принятие жестоких правил игры, в которую его так беспощадно втянули, и понимание того, что теперь их судьбы переплелись самым немыслимым образом. Признание необходимости монстра в данный момент для себя. — Вставай! – Пак бросился к нему, перерезая веревки, сковывавшие запястья и торс, тем же ножом, что валялся рядом с упавшим охранником. Лезвие блеснуло в отраженном пламенем свете. — Быстро! Они вернутся! Ин Хо попытался подняться. Его истерзанное тело отказалось слушаться. Он рухнул бы обратно на окровавленный стул, если бы мужчина не подхватил его с неожиданной силой, буквально втащив на себя, перекинув его руку через свои плечи. Кожа покрылась липким потом, дыхание стало тяжелым и неровным, губы дрогнули, выдавливая еле слышимый стон. Хван понимал, что единственный шанс спастись — действовать немедленно, несмотря на слабость и агонию. — Молчи. Двигай ногами хоть как-нибудь. Сейчас. – Прошептал Хи Сун хриплым голосом, крепко держа доктора за плечо, пытаясь поддерживать его вес собственным телом. Они стремительно выбрались из узкого прохода подсобки прямо в огромный, наполненный густым, ослепляющим дымом цех, охваченный огненными языками. Ненасытное пламя жадно пожирало брезент, накинутый на станки, и добрую часть древесной стружки. Клубы едкого, черного дыма, словно щупальца невидимого монстра, стлались по полу и висели в воздухе удушающей пеленой, лишая кислорода и видимости. Где-то в этой дымовой завесе метались фигуры двух бандитов, пытаясь безуспешно сбить пламя ногами и тряпками. — Сюда! – Неожиданно заорал тот, что был тоньше, уловивший взглядом чуждые силуэты в полутьме. — Они! Держи! Пак, чьи рефлексы были отточены годами выживания в самых немыслимых условиях, даже не помышлял о битве, где шансов не было. Он тащил, почти волок Ин Хо к зияющей чернотой дыре в задней двери — своему входу в этот ад, который теперь обещал стать выходом. Каждый шаг давался раненому мужчине нечеловеческой ценой; каждый толчок, каждое неосторожное движение отзывалось в его теле новой волной боли, заставляя стискивать зубы до хруста. Острый свист пули, прорезавшей задымленный воздух, заставил их содрогнуться. Она звонко ударила в металлический корпус станка, высекая сноп искр, и с визгом рикошетила в темноту, лишь чудом не задев их. Массивный бандит, наконец осознав бесперспективность своих потуг, оставил тщетные попытки тушить бушующее пламя и, словно разъяренный бык, бросился за ними, угрожающе размахивая тяжелой металлической палкой. Хи Сун буквально втолкнул Хвана в пролом двери наружу, в холодные, влажные объятья ночи. Сам выскочил следом, резко развернувшись, готовый к атаке преследователя. Свобода. Смертельно опасная, но все же свобода, о которой Ин Хо, казалось, уже забыл. — Моя машина... – Простонал он, пытаясь указать рукой в сторону тени контейнера, но движение вызвало новый спазм боли, и рука беспомощно упала. — Поздно. – Отрезал Пак, резко дернув его в противоположную сторону к старому, видавшему виды, обшарпанному фургончику, сиротливо стоявшему у забора. Вероятно, рабочему транспорту бандитов. К их невероятному везению, двери оказались не заперты, а ключи, словно насмешка над предосторожностью или дар судьбы, торчали прямо в замке зажигания. Хи Сун, не теряя ни секунды, впихнул обессиленного врача на пассажирское сиденье, а сам мгновенно занял водительское кресло. Руки легли на обод, а пальцы повернули ключ в замке зажигания. Двигатель взревел нестройным, но мощным ревом. Массивный бандит выскочил из пролома с занесенной для удара монтировкой. Грузовик рванулся вперед, покрышки раздражённо скрипнули по влажной поверхности дорожного покрытия. Монтировка со звоном ударила в заднюю дверь фургона, оставляя глубокую вмятину, но он был уже вне досягаемости, набирая стремительную скорость, унося их прочь от этого кошмара. Они мчались сквозь темные, безлюдные каньоны промзоны, оставляя за спиной лишь клубы дыма, сливающиеся с ночью, и зловещее багровое зарево, пожиравшее цех, где остались двое обезумевших от ярости и бессилия бандитов, теперь вынужденных лицом к лицу встретить гибель своего предводителя. В спёртом салоне фургона, который теперь стал их временным убежищем, густо смешивались запахи бензина, пропитавшего обшивку, свежей крови врача и невыносимого смрада страха, который висел в воздухе. Хван, прижатый к холодному вибрирующему сиденью, стонал при каждом толчке, каждой кочке на разбитой дороге; в мелькающем свете редких, тусклых фонарей его лицо было серым, изможденным, с впалыми тенями под глазами, влажным от испарины и гримасой непрекращающейся муки. Хи Сун молчал, лишь судорожно сжимая руль до побелевших костяшек пальцев. Только глаза, мелькавшие в зеркале заднего вида, горели тем же холодным, нечеловеческим огнем, что и в момент удара ломом. Они вырвались из западни, преодолев, казалось бы, непреодолимое. Но куда? Этот вопрос висел в воздухе невысказанным, тяжелым грузом между ними. Жизнь Ин Хо висела на тончайшем волоске, каждая минута могла стать последней. А впереди, поглощая свет фар, лежала лишь темная, бесконечная, незнакомая лента асфальта, уводящая в самую густую тьму неизвестности. Ибо когда два изгоя, вынужденные спасать друг друга из одной бездны, становятся сообщниками поневоле, судьба часто готовит им новую бездну — еще более глубокую, еще более темную, ожидающую их за следующим поворотом.