Туда и обратно

Это всё равно всегда было весело. Неуместно искать поводы для веселья в такое время, Петя. Будь серьёзнее, Хазин. Имей совесть, чёрт, наши товарищи умирают, а ты бла-бла-бла, Петя никогда не дослушивал морализаторских речей. О, как сильно им всем хотелось бы отправить вместо него кого-то другого. Кого-то подходящего, кого-то исполнительного, кого-то, кем можно управлять. Хазин скалился ехидно, когда читал это в глазах персонала. — Вези меня, мразь, меня люди ждут, — сообщал он, что готов к очередному перемещению. Лаборант сердито сверкал глазами из-под очков. Хазин купался в лучах ненависти и радиации, довольно жмурясь. Был, конечно, человек, который не меньше других хотел бы, чтобы у кого-то другого была устойчивость к бета-излучению. Готовый пожертвовать собой, лишь бы Хазин перестал забираться в эту капсулу, откуда однажды, все знали, не выберется живым. Они всегда ждали, глядя на таймер, и всегда с последней отсечкой верхняя часть открывалась, и Хазин вываливался наружу, кашляя, проклиная всех, громогласно требуя кофе, сигарету и Игоря. Игорь никогда не заходил внутрь кабинета, но всегда провожал его до двери, и сидел под ней, невозмутимый, несгибаемый, уверенный в результате, перелистывающий страницы своей книги ровно раз в минуту. Игорь на что угодно готов был бы пойти, чтобы Петя перестал этим заниматься. Но, увы, больше было некому. Хазин единственный мог перемещаться между мирами, а им это было необходимо, и Гром каждый раз его провожал, и ждал под дверью, и после так же молчаливо уводил, поддерживая под локоть. Никогда не обнимая, не целуя, не проявляя хоть толики человечности на глазах любопытных лаборантов. И, даже когда Пете хотелось вопить и плакать от того, что он видел по ту сторону, он мог только во всю глотку требовать позвать Игоря, потому что неизвестно, кому было проще, тому, кто уходил, или тому, кто ждал по ту сторону двери. Перемещения всегда проходили по одному сценарию. После всех осмотров — будто, если что-то будет не так, вы отмените запуск. — Хазин, ты не мог бы быть меньшей задницей? Петя забирался в капсулу, он искренне считал, что её создатель был фанатом капитана Америки и не намерен был соглашаться с глупыми аргументами вроде математических расчётов. А потом в него втыкались иголки. Если бы не это, возможно, Петы мог бы не срываться на всё живое.А ещё тошнота в момент перехода, такая, что всё тело содрогалось от сухих спазмов. Но потом он просто открывал глаза в подъезде Игоря. — парадной, Петь. — да похуй. представляешь, когда я их спросил, где в этот момент мое тело, и жив ли я в двух мирах сразу, они подрались между собой, споря. и теперь зовут меня кот Шниперсона. — может, Шредингера? — да какая разница! я твой кот. Он как-то спросил, почему именно это место. В множественных вселенных хватало тех, где Игорь Петю не знал вовсе, или знал, но не хотел видеть, или хотел видеть, но только для того, чтобы убить. Ему ответили так обтекаемо, что он разозлился, но общий смысл уловил. Это не они, это он выбирает каждый раз оказываться под дверью Игоря Грома. Его точка отсчёта в любом из миров. Было даже романтично. Петя посмотрел на часы, оглядел себя, на всякий случай сразу снял с предохранителя пистолет и постучал в дверь. Игорь открыл почти сразу. Петя смотрел с интересом, они всегда немного отличались в параллельных мирах. Шрамами, взглядом, манерой держаться, первыми словами. Как снежинки, похожие и никогда не одинаковые Игори Громы. Этот был так похож на его Игоря, что это немного выбивало из колеи. Но Петя не позволил себе заминки. — Привет, ты Игорь Гром, я Пётр Хазин, ты знаешь меня? — Да, Петя, — отозвался Гром тихо и как-то устало, — И знаю, зачем ты пришёл. Проходи. Хазин кивнул, сунул пистолет обратно в кобуру. Это всегда было куда более приятным сценарием, чем скакать по лестнице, отбиваясь от Грома, размахивающего кулаками. В квартире было неуютно, Петя отметил мысленно, что местный Гром себя запустил. — Ну? — поторопил Игорь, и Петя невольно улыбнулся. Он уже забыл такого Игоря. Неуживчивого, колючего, смотрящего исподлобья при своём неприличном росте. Чуть что, указывавшего ему на дверь. Сколько времени, криков и хлопков двери, сколько нежности, терпения и любви потребовалось, чтобы обтесать его до приличного человека, того, который сейчас сидел по ту сторону двери, невидящим взглядом глядя в книгу. Хазин моргнул, возвращаясь к делу, которое его сюда привело. — Раз знаешь, зачем я тут, то обойдёмся без долгих объяснений. Я воспользуюсь твоим компьютером? — Да, — через пару мгновений молчания опомнился Игорь, он смотрел с такой тоской, что Хазин без подсказок стал догадываться, в чём тут дело. Но времени на выяснения не было, Петя прошёл к старенькому стационарнику Игоря, утопил в корпус кнопку, побарабанил пальцами по столу, глядя на экран загрузки. Собственный телефон его при переходе обычно либо расплавлялся, либо превращался в кирпич, поэтому приходилось пользоваться местными устройствами. Иногда — в самых крайних случаях — приходилось опрашивать местных, но это было занятием неблагодарным, данные, которые они сообщали, можно было смело делить на пять, интернет в этом плане был надёжнее, просто массив данных, в котором потом будут искать зерно истины другие люди. Процесс скачивания неприятный, но это лучше, чем бесконечно пререкаться, что это он не так понял или услышал. Петя задал параметры поиска, глубоко вдохнул и уставился расфокусированным взглядом в экран. Игорь ему не мешал. Петя слышал, как он ходит по дому, неприкаянный, почувствовал, что сел рядом, взгляд его коснулся, как солнечный зайчик, неощутимым обещанием тепла. Когда он закончил, голова кружилась. Глянул на часы, время ещё оставалось. На Игоря, такого Игоря, сломленного, отчаявшегося, смотреть не хотелось. Но Петя заставил себя. — Вы победили Хольта. Гром молча кивнул. — Не вижу радости, — усмехнулся Хазин, потягиваясь, — Мы с этим уже пять лет бьёмся. И, честно говоря, ещё как всасываем. Гром помолчал, и уронил тихо, значительно, глядя прямо в глаза: — Ты умер, Петь. Хазин хмыкнул. Он по этому собачьему взгляду уже всё понял. В первый раз такая новость его прошибла, затрясло даже, он долго после возвращения отогревался, приходил в себя. А теперь только пожал плечами. — Всего-то? Да я умирал в десятке реальностей. В некоторых даже не без твоей помощи. Игорь смотрел прямо, не отводил взгляд, от которого Хазину хотелось поёжиться. Он поднялся, прошёл в кухню. На столе лежала пачка его сигарет. Петя открыл, вдохнул запах. Почти не чувствуется, как будто давно лежат, или как будто кто-то часто так пытается что-то почувствовать. Игорь беззвучно шёл следом. Отозвался сдержанно: — Догадываюсь. Из них ты ко мне не приходил. Повисла тишина, и Петя ощутил себя вдруг очень некомфортно. Спросил, разглядывая свою кружку на мойке: — Из многих приходил? — Ты двадцать первый, — ответил Гром слишком ровно для человека, который после смерти своего человека видел двадцать его копий. — Очко, — ляпнул Хазин, лишь бы что-то сказать. Гром не ответил, но ему всё равно стало неловко, он бормотнул, хмурясь: — Прости. И… как я умер? — От передоза. — Я бы предпочёл от оргазма, — фыркнул Петя весело. — Ты двадцать первый раз это говоришь, — тихо сказал Игорь, и в голосе его прорвалась усталая тоска, — А мне и в первый не было смешно. Петя неловко поджал губы. Он не знал, что можно ответить этому ищущему взгляду, препарирующему, сравнивающему. Я не он? Похож, конечно, и у нас одни и те же родители, мы бы прошли любые тесты на события жизни друг друга до какого-то момента развилки зеркальных реальностей, но я не он, я живой, и ты не мой Игорь? Звучало как будто он сам себя в этом убеждал. Что это не их будущее, всего лишь один из вариантов, который случился тут, и уже никогда не случится где-то ещё. Гром улыбнулся, слабо, как будто отвык или разучился. — Ты всегда так громко думал, Петь. Петя, Петь… У него голос задрожал, и Хазин, не думая, рефлекторно шагнул вперёд, сгрёб затылок, и ощущение коротких жёстких волос под ладонью тоже было абсолютно знакомым. Игорь схватил его, прижал к себе, ладони заскользили по плечам, скомкали комбинезон на спине. Знакомые, теплые, сильные ладони, Петя знал каждый шрамик, знал ощущение, как они касаются любой части его тела. Но вот такого, сломленного, Игоря он не знал. Лучше бы стрелял, подумалось вдруг, лучше бы был тот, который выбежал с топором. С тем было ясно, что делать. Тот не пугал так сильно. — Горь, прости, — сказал Петя тихо, прижимаясь щекой к его виску, — Я не справился. Это не потому, что я тебя не любил, правда. Просто это оказалось сильнее. Отпусти меня, а? Игорь помотал головой, сжал отчаянно, так что рёбра захрустели. Хазин задушенно вздохнул, но не попытался отстраниться. — Ты не виноват. Ты всё, что мог, сделал. Ты всё делал правильно. Часы запищали таймером, Игорь вздрогнул и неохотно отстранился. Неловко почесал костяшками нос. Петя думал — измена ли это — когда подался вперёд и тронул губами его губы. — Живи дальше, — попросил он. — Да я пытаюсь, — ответил Гром, усмехнулся криво, голос его хрустнул солью сдерживаемых слёз, царапнул по живому. Петя хотел что-то ещё сказать, как будто можно было всё поправить словами в этом заброшенном храме имени его, с его скомканной футболкой на подлокотнике, его зарядкой в розетке, запахом его парфюма — Петя его уже сменил, а вот тот не успел. Но всё помутнело, и тошнота накатила с новой силой, а потом с шипением открылась створка, и Хазин вывалился из капсулы, кашляя, пытаясь почесать сразу плечо и лопатку от зуда после уколов, заорал недовольно: — Бездельники, и где мой кофе? Готовиться надо ко встрече со звездой! Старперские шутки это от Грома. От его Игоря, который открывал дверь кабинета, протягивал термостакан, брал под локоть, уводил туда, где можно курить, где можно скулить, носом утыкаться в его шею, дышать им, шутить тупо, и он всё равно будет смеяться. После будут все протоколы, извлечения, новые осмотры, у него хватит сил на всё, но сначала будет Игорь, кофе и сигарета, только в такой последовательности. Уже ночью, когда всё было позади, и казалось, это был просто сон, такой же абсурдный и пугающий, Петя, свернувшийся у Игоря под боком, спросил, тычась губами в рёбра и выдыхая так, что кожа Грома покрывалась мурашками: — Игорь, а что бы ты делал, если бы я умер? Гром отозвался не сразу, а, когда отозвался, голос его звучал хмуро: — Петь, спи, а? — Я серьёзно. Гром заворочался, приподнялся на локте, посмотрел мрачно. — Это вопрос уровня «а, если бы меня не было, ты бы меня любил?» Петя перекатился на спину, посмотрел в потолок. Сегодня странно было дома. Захотелось сделать ремонт и вообще всё поменять, но Игорь об этом пока не знал. — Это вопрос уровня «сегодня я видел тебя и думал, может, лучше вообще не жить, чем так», — сказал он наконец непривычно серьёзно. Игорь душераздирающе зевнул и кивнул: — Ясно, рассказывай. Петя подумал, что рассказывать тут нечего. Но слова полились сами, как прорвало плотину, и, выговорившись, он ощутил себя опустошённым и успокоенным. Игорь не перебивал, не пытался обнять, просто слушал и жмурился, когда сдерживал зевки. Когда Хазин закончил и повисла тишина, он выждал и сказал взвешенно: — Что же, я куда лучший человек, чем о себе думал, раз всё ещё пытаюсь помогать другим после такого. Мы оба можем умереть, Петь. — Я знаю, — кивнул Хазин упрямо, — И всё же — что ты будешь делать? Гром поморщился. — Не знаю. Заведу собаку и начну учить французский? — Мне нравится, — одобрил Петя. Игорь засмеялся, поцеловал его коротко и отвалился на подушку. Он уже провалилвался в сон, когда услышал: — Игорь, а что считать изменой? Гром застонал и накрыл голову подушкой. — Я не хочу знать, не хочу знать. — Я его поцеловал, — сказал Петя с вызовом. Игорь выглянул из-под подушки, оглядел лицо Пети изучающим взглядом и кивнул. — Хорошо, ты тоже куда лучший человек, чем хочешь казаться. Петь, спи, а? Вставать через четыре часа. Он притянул Хазина ближе, сгрёб в капкан своих рук, задышал сонно в плечо. Засыпая, Петя думал, что Игорь не спросил, что будет делать он, если самого Грома не станет. Наверное, потому что они оба знали ответ.