Комок

      На третий день поднялся сильный ветер, он пришёл с востока, пробежал по склонам, прошуршал в листве, зашумел в промёрзших пластах травы, проснувшейся от росы, и оставил на плечах ощущение, будто на переговоры пришёл сам Тибет — тихо наблюдая со стороны.       Они собрались в кофейне Сокджина, сегодня свет падал косо, жёлтым сгустком ложился на лица, между присутствующими держалась хрупкая тишина, которая разбивалась босыми пятками и тяжёлыми ботинками, пока все занимали свои места.       Чимин стоял у стены, он был напряжён, хотя присутствовал больше как наблюдатель, но важность встречи заставляла его держать спину ровно, вытягиваясь натянутой струной. Джин занял место у окна, будто между двумя мирами; это было привычно: он всегда где-то посередине, между людьми и гибридами. Тэхён молчал, но его глаза горели — они не искали, они ждали и дождались: пришёл Юнги, нашёл глазами Тэхёна и после этого сел за стол.       Хосок вошёл последним, на его лице не было ни тени тревоги. Он пришёл один, в человеческой форме, как и было условлено; на нём простая одежда, он без оружия, но каждый знал: снаружи, за стенами горы дрожат от дыхания тех, кто пришёл с ним.       — Так что на повестке? — спросил Хосок с ходу.       Пальцы Юнги были сцеплены, лоб напряжён, взгляд направлен не на кого-то, а будто внутрь себя. Но стоило Хосоку задать этот вопрос, как он перевёл глаза на Чимина, потому что понял, что инициатором был не гибрид. В любом случае, всё, что Юнги должен был сказать, он уже продумал. Поэтому он взял слово.       — Мир меняется, — сказал он, — и мы продолжаем сражаться, но дело не только в привычке, ведь привычка — плохой полководец. Нас учили, что гибрид — это враг, и это было так. Но нынешние люди уже поменяли своё к вам отношение, а староверы, такие как моё начальство, до сих пор не могут принять вас, потому что они не могут принять то, что было создано в лабораторных условиях.       — То, что было создано в лаборатории, уже давно эволюционировало, и теперь есть мы, — ответил Хосок, слегка склонив голову. Ему приходится объяснять прописные истины, и это не то, на что он рассчитывал, приходя сюда. — Сначала была идея. Идея, которую придумал человек. Идея о создании гибридов — существ, сочетающих человеческие и животные черты — возникла именно у человека, она стала побочным продуктом исследований в области нейросенсорной адаптации, терапии ДНК и биоинженерии. Много умных слов, — Хосок ухмыльнулся, — но не удивляйтесь, что какой-то гибрид знает их.       — Если ты пришёл паясничать… — заговорил Юнги, чуть приподнимаясь.       Хосок покачал головой:       — Я что, зря учил все эти термины, готовился? — Хосок, конечно, поступал от противного и, хватаясь за сердце, изобразил на лице комическую гримасу ужаса. Сам же посмеялся. Потому что не готовился, а делился тем, что знал. Он довольно долго жил под наблюдением людских врачей. Исследователей, как они называли себя. На деле — обычные циники, жадные до денег.       Тэхён, не боясь, положил Юнги на плечо ладонь. Он не давил ею, но этим мягким жестом он напомнил, что все они здесь для переговоров, а не для драки, которая, всенепременно случится, если Юнги продолжит. Они переглянулись, Юнги сел обратно и сложил руки на груди, Тэхён убрал ладонь и отступил. Юнги подумал, что не против, если бы он её оставил.       Хосок отметил непривычную человеку, тем более солдату, податливость и решил, что действительно перегибает, вернул себе серьёзность.       — Под предводительством человека началась эпоха «новой генетики», потому что человечество мечтало обрести почти безграничную власть над материей жизни. Наших предков гибридов создали как эксперимент: усовершенствованные люди, обладающие зрением орла, слухом волка, реакцией кошки. Они были никем — проектами, тестами. Некоторые сбежали. Некоторые были выбракованы. Некоторые — признаны слишком «нестабильными». Многие умерли, но те, кто выжил, стали родоначальниками диких гибридов, как вы их называете. Но все они уже давно вымерли. Те, на кого сильные мира сего продолжают вешать ярлык «диких» — это новое поколение гибридов. Об этом не знают обычные люди и даже сами гибриды не знают, — Тэхён и Джин навострили уши, а Юнги с Чимином переглянулись, они тоже знали не всё, — но высшие военные чины знают и молчат. Неважно. После неконтролируемого слива генных паттернов в среду, причину которой точно не выявили — возможно, это произошло в результате катастрофы или диверсии, — сама среда мутировала. Стали рождаться дети — полулюди-полуживотные. Без участия лабораторий. Сами по себе. Такие как Тэхён, как я и как все мои сородичи. Это был ответ природы. Она естественным образом стабилизировала то, что не мог сделать человек и создала нас. Мы — венец природы, но людям так завидно, что они не могут успокоиться и пытаются избавиться от нас, отправляя спецотряды для истребления.       — Не всех вас хотят истребить. — Юнги не приписывал себе желание истребить гибридов, он подчинялся, но он не хотел убивать. Он даже не знал, чего он хочет. Но решение начальства не его ответственность. — Мы не пришли сюда, чтобы разрушать ваш быт, — сказал он. — Спецотряд был отправлен не для охоты на гибридов, — он подчеркнул последнее слово интонацией, губ Хосока коснулась тонкая улыбка, будто он знал, что в задании был обозначен только один гибрид. Наверняка знал, подумал Юнги.       — Тогда скажи, — произнёс он негромко. Голос мягкий, будто припорошённый снегом, но в словах — хруст, острый и колкий. — Почему я в твоём задании на ликвидацию?        Все замерли. Юнги не ответил сразу. Он закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить, когда именно совершил ошибку, и сам себя поправил — это не ошибка, Тэхёну он рассказал намеренно, это не было неловким признанием, которое вырвалось волей чувств.       — Да, мы здесь для охоты только на одного из вас — на тебя. Ты и есть мой приказ — Он виновато посмотрел на Тэхёна, стоящего чуть в стороне. Нет, он не винил его за то, что их разговор был услышан другими, но чувствовал вину за то, что получил этот приказ. Эти приказы давно уже стояли как комок в горле, но Юнги не делал ничего, кроме того, что растягивал их выполнение, потому что колебался.       Хосок усмехнулся. Грусть проскользнула по его лицу, словно тень облака легла на горную поляну.       — Ты хороший винтик, Юнги. Маленький, работаешь чётко. Даже когда твоя цель — сломать чужую жизнь. — Он встал и положил руки на талию. — Главное, установить тебя в нужном месте. — Он сделал паузу. Казалось, он не хочет говорить того, что собирался, но он был не из тех, кто тушуется. Все переглянулись, они не поняли, что этим хочет сказать Хосок, и он не стал медлить: — Все они, — Хосок окинул взглядом Чимина, Сокджина и Тэхёна, — останутся здесь. Но теперь они будут тут в качестве залога. А ты пойдёшь и сделаешь то, что я тебе скажу.       — Хосок, мы такое не обсуждали! — тут же выкрикнул Чимин, вставая перед Джином в оборонительной позиции, будто Хосок уже готовится к прыжку. Но он не двигался, даже менять сущность не торопился — сейчас он ставил в известность. — Наша жизнь тебе не принадлежит.       — Прости, — в тоне Хосока не было и намёка на сожаление.       — Мы же на твоей стороне.       — Это поможет вам там и оставаться, — просто сказал Хосок, но пояснил свою мотивацию: — У меня в руках много других жизней, я не могу решать, чья важнее, но если я могу разменять три на сотню, то меня устроит этот расклад.       — Мы ничего для Юнги не стоим, — уверенно сказал Чимин, чувствуя как размеренно позади него дышит Джин. Вряд ли его слова примут на веру, но он говорил искренне, а гибриды такое чувствуют, и Хосок чувствовал его обиду, печаль, и даже немного ревность. Юнги мог не заботиться о них, но они проявляли заботу. Может, и сами не понимая этого. — Даже тот спасённый мальчишка ему дороже, как солдат.       — Эй, я вообще-то генеральский сын! — внезапно возник тот, о ком говорили.       Юнги даже не удивился, что Чонгук прокрался и подслушивал. Три дня прошло с операции, а он раздобыл костыли и наяривал по округе, приставая к местным. Как же он мог пропустить важные переговоры. Юнги только прошептал себе под нос: «Идиотина», — и отвёл глаза.       Чонгук на его реплику надулся. Джин молчал. Тэхён встал рядом с Юнги, потому что ему тоже не нравилось предложение Хосока, а на бледном лице Юнги не было ответов.       — Значит, их будет четверо, — заключил Хосок, расплываясь в обворожительной улыбке. — Это даже хорошо, что у нас появился такой ценный пленник.       Он всё ещё не менял форму на звериную, не доставал оружие, и казалось бы, он — лёгкая мишень, но никто и не думал кидаться на него. Стоит им нарушить нейтралитет, и гибрид не станет их жалеть. Никакой манул Тэхёна не поможет, потому что на таких, как Хосок, нужна добрая дюжина.       — Ты, кажется, забываешь об этике, — сказал Чимин. Он никак не мог уложить в голове, что Хосок будет действовать так подло.       — Тебе ли говорить мне об этике? — не смутился гибрид. — Я знаю, как выглядят смертельные раны, и знаешь, поставить умирающего на ноги за три дня… — он коротко посмотрел на Чонгука и вернул хитрый взгляд на Чимина. — У тебя либо невероятный талант, либо ты волшебник.       Чимин всегда знал, что кто-то догадается. Кто-то, кто знал.       Кровь гибрида.       Было общеизвестно, что для человека она яд, но Чимин знал, как её используют в лабораториях. Она способна повлиять на регенерацию или убить — это правда. Её даже использовали для создания сильных наркотических веществ, но и об этом не распространялись, иначе последствия могли быть фатальными. Поэтому эти знания бережно хранились от людей.       Соглашаясь жить с гибридами в мире, Чимину стоило забыть об использовании их крови, ведь со стороны морали — это отвратительно. Использовать их как биоматериал — это ужасное неуважение к гибридам, и Чимин это осознавал, поэтому не признавался. Как единственный врач, он мог скрывать это до поры до времени, забывая о моральных нормах, когда на его руках умирал человек, а он знал, как спасти. И вот, время сознаться пришло.       — Прости, Тэхён, я использовал твою кровь, — попросил он прощения у того, кто более других должен был почувствовать себя ущемлённым.       — Так я его всё-таки спас? — переспросил Тэхён, не веря.       — Да, и я не должен был делать это скрытно. Нет, я вообще не должен был брать твою кровь.       — Конечно, должен был, — заспорил с ним Тэхён.       Подняв на него взгляд, Чимин увидел улыбку. Его кровь помогла, и Тэхёна это обрадовало. Правда, ненадолго. Ведь ситуация все ещё была накалённой.       — Я теперь тоже гибрид? — разбил воцарившуюся на мгновение тишину Чонгук.       — Нет, идиот обыкновенный, — шикнул на него Юнги. Чонгук обиженно засопел.       — Я поступил неправильно, — вновь вклинился Чимин, переполненный эмоциями. — Но всё это ради спасения.       Положив руку на плечо Чимина, Джин отодвинул его и выступил вперёд. О его поступке и принятом решении они поговорят позже. Сейчас глаза Сокджина горели решимостью — на языке вертелся другой разговор.       — Чимин использовал кровь гибрида, чтобы спасти человека, который мог погибнуть по твоей вине, Хосок, — сказал он, глядя гибриду прямо в глаза. — Можно считать, что вы квиты. Но я о другом. Этого мало.       — Чего мало?       — Один Юнги не решит твоих проблем. Если мы хотим перемен — один Юнги не справится.       Все смотрели на него. Даже Тэхён, всегда спокойный, удивился.       — Мы? — переспросил Хосок, выгибая бровь.       — Что ты хочешь сказать… — начал Чимин, но Джин не позволил договорить.       — Я долго молчал. Я верил в тишину, верил, что добро само по себе найдёт путь. Но пока я молчал, вас вырезали. Поодиночке вырезали тех, кто силён и амбициозен. Ты из таких, Хосок. Ты лидер, благодаря которому гибриды здесь живут в комфорте. Ты хочешь спасения для своих? Думаешь, провернёшь диверсию, и от тебя отстанут? Нет, — Джин помотал головой, — нет. Они придут и вырежут каждого из-за того, что не получили одного. Ты всегда можешь сдаться, и это продлит гибридам жизнь, но на твоё место придёт новый лидер, и тогда его тоже захотят убрать. Потому что лидеры-гибриды неудобные. История повторится, и снова не в вашу пользу. Но если ты поднимешь голову и пустишь клич, на твой голос придут другие гибриды, потому что голос твой будет громче, чем любой приказ.       Джин замолчал, воцарилась тишина. В этой длительной паузе, казалось, рушилось что-то старое и устоявшееся, мирное и спокойное. Как будто под слоем старых слов, запретов, страхов начинало просыпаться что-то дикое, до ужаса пугающее, но настоящее.       Хосок открыл рот:       — Это звучит как… — и замолчал.       — Война, — закончил вместо него Юнги.       Умыкнувший из холодильника сладкое молоко Чонгук чуть не подавился, когда случайно втянул трубочку, ошеломлённый. Даже когда Хосок сказал, что берёт его в плен, Чонгук не испугался, ведь он под протекцией легендарного майора Мин Юнги. Выскочки и позёра, в общем-то, но мастера своего дела. Или когда услышал, что лавину подстроил сам Чон Хосок. Это было ожидаемо, на самом деле. Но последнее он услышать не ожидал. Точно не от милого Джина. Однако слово это прозвучало, и прозвучало как надгробная плита — глухо и фатально.       Тэхён не шелохнулся, но слово и его придавило своей тяжестью, он молчал.       Юнги тоже больше ничего не говорил. Только взгляд его стал тусклее. Он медленно опустил глаза, словно невидимая плита упала и на него.       — С ума сошёл? — ахнул Чимин.       Остальные молчали. Даже Хосок прикусил язык.       — О, так ты со мной ещё не флиртовал, — стрельнул глазками Джин в попытке пошутить и разрядить атмосферу. Но Чимин даже не улыбнулся. А Джин вернул серьёзное выражение лица и кивнул Юнги, потому что не хотел быть тем, кто скажет это слово ещё раз. Оно уже было произнесено, и от его звучания в груди отзывался холод. — Я не рвался к этому, — тихо сказал он. — Вот уже шесть лет мы лечим здесь и людей, и гибридов, помогаем как можем. Я всегда говорил, что главное — сохранить и не дать вам исчезнуть, но я не делал ничего более. Я не писал письма с призывами, не вёл переговоры, не лез и сидел тихо. Я убеждал себя, что если мы — ваши помощники — и вы — гибриды — вместе будем тихими, разумными, полезными, то вас оставят в покое. — Он посмотрел на Хосока. — Но я обманывал себя. — Хосок медленно отвёл глаза. Джин продолжил, уже твёрже: — Тысячи исчезнувших. Тысячи детей, которых отбирали из семей, а сколько тех, кого прибрали к рукам люди и сделали своими домашними зверушками — не счесть! Заказники? Это всегда был концлагерь, который под видом человечности использовался для того, чтобы спрятать в своих стенах геноцид. Тебя, Хосок, хотят ликвидировать не за проступок, а за способность — за то, что ты стал символом. Потому что ты — напоминание, что гибриды не просто живы. Они свободны. Их это пугает. — Юнги дёрнул головой, как будто хотел возразить, но не нашёл слов. — Я видел, — сказал Джин, обращаясь уже к нему, — как ты меняешься. Я верю тебе, Юнги. Правда. Ты не враг. Ты один из первых, кто начал сомневаться, и я хочу попросить прощения за то, что не протянул тебе руку помощи, когда она была тебе так нужна. Я посчитал твой выбор предательским, но единственный предатель — это я. В результате чего ты остался один. Ты — один, а они — система. А что делает система с сомневающимися?       Юнги молчал. Внутри него всё гудело, но по факту — внутри пустота. Он хотел ответить, но язык будто прирос к нёбу. Он почувствовал, как руки дрожат. Не от холода — от правды. Он всегда считал себя правым. До этого момента.       Сокджин сам ответил:       — Она их ломает. Или убивает. И пока мы вежливо просим, система строит новые лагеря. Конечно, неофициально. Пока мы разговариваем, гибридов продолжают метить, закрывать, списывать в биологические отходы. — Юнги всё ещё молчал. Он будто сжимался внутри себя, как солдат под снегом, знающий, что его видят, потому что вокруг него расползается красное пятно. — Ты ведь видел заказники, — сказал Джин тише. — Ты был там.       — Что же делает меня в твоих глазах сомневающимся? — выдавил из себя Юнги.       — То, что ты здесь, а Хосок до сих пор жив.       Юнги поджал губы. Действительно — странно. Обычно он не тянул с выполнением приказа и не поддавался на провокации. Но сейчас он… сомневался.       Заказники — да, раньше он считал их безопасным местом. Но потом раскрылось, что это был метод борьбы с гибридами, и тогда от них отказались, не полностью, но их количество сильно сократилось. Последние пять лет шла активная пропаганда дружеского сосуществования, но такие люди, как майор Мин, знали, что это лишь верхушка айсберга, самый сок — под водой.       — Я никогда не убивал невинных, — сказал в итоге Юнги.       — Так я, значит, винный? — усмехнулся Хосок.       — Скажешь, в ваших горах не пропадали люди? — Юнги знал, что здесь бывали и другие солдаты. Американские войска несколько лет назад пытались установить здесь своё главенство.       — Это была самозащита.       — Я так и подумал. — Хосок оценил сарказм и закатил глаза. Юнги продолжил: — Я ловил многих, но никогда не интересовался тем, что происходит с ними дальше. У меня нет допуска.       — Что ж, лови спойлер, — перебил его Хосок, присаживаясь с другой стороны стола, — тебе не понравится, если я расскажу. Я был там, и довольно долго, — он показал штрих-код на своей руке. — Я оставил его как напоминание о том, что не хочу возвращаться.       — Тогда ты скажи мне, — обратился к нему Джин, его голос стал тише, — ты правда думаешь, что один засланный казачок сможет изменить что-то внутри этой системы? Думаешь, она позволит? Одна маленькая диверсия что-то изменит?       Хосок покачал головой. Его пальцы стучали по колену, не от нетерпения, а от череды мыслей, которые пролистывались в голове со скоростью света. Он перебирал их, пытался взвесить, и был так тих, что даже не слышал своё дыхание.       — Безумие, — наконец произнёс он. В голосе появилась болезненная решимость.       — Если мы начнём, то отступить нельзя. Это не марш одного дня — это кровь, которая потечёт реками, — сказал Чимин. Он не мог найти слов, чтобы заставить Джина перестать толкать Хосоку безумную идею, но и молчать не мог.       — Кровь уже течёт, — ответил Джин. — Просто мы делаем вид, что не видим. Но если уж проливается кровь, пусть она будет за что-то. За свободу, за будущее.       Хосок закрыл глаза. Потом кивнул, будто кивком ставил подпись: «Согласен».       Тэхён всё это время стоял молча. Он просто слушал и соглашался с Джином. Джин — человек, который предложил драться за гибридов, так как же он, будучи гибридом, не встанет с ним плечом к плечу в этой битве? Но что думает об этом Юнги? Его лицо, словно маска, так и не меняло эмоций. Но Тэхён чувствовал, что он близок к краю. К тому самому, сорвавшись с которого, полетит вниз или взлетит, если позволит Тэхёну подхватить себя.       — Ты не один, Юнги, — сказал ему Тэхён просто. — Ты уже давно не один.       — Но пока и не с вами, — ответил Юнги глухо. Решительность и поддержка Тэхёна заставила сердце в груди кувыркнуться, но он корил себя за то, что не может принять решение. Решение, от которого зависит судьба всего мира.       — Да мы пока ещё сами не с собой, — хохотнул Хосок. Война — это страшно, но Сокджин своими словами доказал, что она нужна, и Хосок для себя решил, что ей быть. Но для начала им нужно подготовиться к ней. — Нам нужно научиться доверять друг другу, иначе команды не получится. Особенно тебе, дружище, — хлопнул он по плечу Юнги.       Юнги не пошевелился. Он будто и не слышал слов Хосока, не почувствовал этого хлопка. Он сидел и гипнотизировал поверхность стола. Всё внутри Юнги было против — против слов Джина, против войны, против перемен, слишком быстрых и слишком настоящих. Он не был к ним готов. Он всегда был не готов.       Ребёнок, воспитанный в строгих правилах, солдат, выросший на уставе, — вся его жизнь — это система, которая не прощает слабости. Юнги не знал, что значит выбирать не приказ, а правду. Правда всегда казалась чем-то посмертным. Её вкладывали в мрамор или в гравировку. В настоящей жизни она только мешала, превращая всё в кашу.       — Знаете, — проговорил он наконец, — меня учили стрелять не задумываясь. Не чувствовать и не смотреть в лицо тем, кто по ту сторону дула. Там всегда была цель, а не личность. — Он обвёл их всех взглядом. У каждого из них своя причина, своя боль. У Джина и Чимина — сожаление и сломанный идеализм. У Хосока — огромная ответственность за жизнь других. У Чонгука… у него молоко на губах не обсохло, его надо будет отправить домой. У Тэхёна — тоска по чему-то, что ещё не произошло. А у Юнги — у него не было ничего. — Вы говорите «война». А я вижу — снова стрельба, снова кровь. Люди ведь во многом изменились за последние годы, стали лояльнее к гибридам. Ты, Джин, говоришь, течёт кровь, но это не реки крови, это ручейки.       — Не оправдывай, это лишь то, что на поверхности, — ответил Джин.       — Не разумнее ли будет вступить в разговор для начала?       — Нет, — вместо Джина ответил Хосок. — Ручейки — это лишь истоки. Пока есть спецотряды и люди, готовые служить, ручьи будут наполняться, достигать устья и вливаться в реки. И тогда гибриды снова окажутся там, где начали.       — Но разве война выход?       — Это не выход, — спокойно ответил Джин. — Поначалу, это будет расплатой. Мы давно в долгу перед собой. Эта война не за власть и не за земли. Она за то, чтобы можно было жить без страха. Чтобы у тебя и других солдат не было целей, а чтобы гибриды могли стать вам друзьями, близкими, семьёй. И тогда появится свет.       Юнги закрыл глаза. Перед ним всплыли образы: мальчишка с ушами волка, бегущий по горному склону в прицеле автомата, раненая лисица, замершая в клетке, котёнок-гибрид, которого вырвали из рук матери — всё это лишь маленькая толика того, что он видел. И всё это он позволял.       — Я всего лишь солдат, — выдохнул он, жмурясь и устало роняя лицо в ладони.       Джин прав, сомнения были в нём давно. Он две недели составлял план по поимке Чон Хосока, что обычно сделал бы за три дня. И он сам не понимал, вернее, не хотел признавать, почему тянет. Юнги мог бы отрицать это, мог встать и уйти, не соглашаясь участвовать, но он уже не мог уйти, уже не мог отрицать того, что не давало спать.       Шесть лет назад гибрид защитил его, рискуя собой. Нет, раньше, ещё тринадцать лет назад, когда лучший друг отвернулся от него, потому что Юнги выбрал службу в армии, — да, тогда и родилось сомнение. Юнги не понимал, что именно делает не так, но знал это, чувствовал, и всё же пошёл ложной тропой. Чонгук тоже пошёл ложной тропой и попал под снежную лавину, а с Юнги случилась беда страшнее — он погряз в той жизни, которую считал настоящей, но настоящая осталась там, где Джин и Тэхён.       Юнги не мог и на этот раз подвести Джина, не мог отвернуться от Чимина, не мог оставить Тэхёна — эти три человека значили так много, что всё остальное на их фоне меркло.       — Ты наш винтик, который скрипит, — заметил Хосок, наблюдая как Юнги мнёт ладонями лицо. — А это значит, что механизм может сломаться. Иногда, чтобы подступиться к разбору машины, достаточно одного правильного скрипа. Главное, не останавливаться на этом.       Юнги поднял голову, ладони опустились на столешницу, а уголок губ приподнялся. Харизматичный — да, этот Хосок сам по себе оружие.       — У тебя философия механика, — сказал Юнги. — Странно для гибрида.       — Я вообще странный, — пожал плечами Хосок. — Но я умею чувствовать. И я чувствую, что ты хочешь быть с нами. Но ты не уверен. Полон сомнений. Ты боишься.       Юнги откинулся на спинку. Где-то глубоко внутри всё перемешалось, встало вверх дном. Но рядом с ним стоял Тэхён, он чувствовал его молчаливую поддержку, и внутренняя буря будто успокаивалась.       — Это ненормально, если у тебя слово «война» не вызывает страха, — медленно произнёс он.       — Да я чуть не писаюсь от ужаса, — честно сказал Хосок. — Но смотрю на Джина, и мне становится стыдно. Ведь он человек, а я гибрид. Это я должен был предложить.       Джин от его слов смутился. Будто он сам не боялся. Ещё как боялся, но он взял себя в руки и предложил то, от чего был в шоке. Невероятно, ведь буквально в начале недели он говорил Чимину, что хочет сбежать. Но наступает в жизни момент, когда ты понимаешь, что побег — не решение. И Хосок, в некотором роде, помог Сокджину решиться.       — По-хорошему, это никогда не должно было быть предложено, — упрямо сказал Чимин.       Джин обернулся к нему:       — Чимин…       Невысказанное потонуло на губах Чимина, потому что он взял и притянул к себе Джина, впиваясь в его плюшевые губы своими. Напористо и бескомпромиссно. О Боже, как давно он не целовал эти губы! Самые вкусные губы на свете. И ещё долго не решался бы сделать шаг, не объяви они вдруг войну. Его руки застыли на стройной талии, а руки Джина опустились ему на плечи, и он впился в них пальцами так, будто боялся, что Чимин отстранится слишком быстро.       А может, Джин и боялся — он сам не понимал. Страхов было великое множество, но желание всегда одно — Чимин, его руки и губы, его объятия, его комплименты, его вожделенные взгляды. Сокджин просто отпустил себя и расслабился, позволил себе растечься в его сильных объятиях, которые держали крепко и правильно. Он пропустил стон, а потом услышал громкое кряхтение и очнулся. Хлопнул ресницами и отвернулся. Губы Чимина мазнули его по щеке, задели ухо, а затем он отпустил его, и Джин сделал шаг назад.       — Чимин, ты что творишь! — прошипел он, пряча красные щёки.       — Я долго ждал. Я мог бы ждать до скончания веков, — ответил Чимин, чётко выговаривая каждое слово. — Но раз уж ты решил приблизить конец нашего века, то и я решил приблизить момент нашего воссоединения. Даже извиняться не буду за поцелуй. И ночуешь сегодня у меня.       Это прозвучало так категорично, что Джин даже не нашёлся, что ответить. Он забегал глазами и поймал искреннюю улыбку Тэхёна, который показывал Чимину сразу два больших пальца. Чонгук, это дитё малое, добрался до заначки Джина в виде шоколада и, жуя, наблюдал за ними, как за героями дорамы. На остальных Джин даже смотреть не стал, а Чимин притянул его к себе и приобнял за талию, укладывая подбородок на его плече, шепнул на ушко:       — Забудь все свои отмазки, сегодня ночью я покажу тебе, как скучал.       Никто не должен был услышать. По крайней мере, из обычных людей. Но те, чей слух был на порядок выше, а именно Тэхён, заалели ушами. Хосок же тактично сделал вид, что ничего не расслышал.       — Рад за ваше воссоединение, — сказал он, — но я снова подниму вопрос доверия. Юнги, так и будешь ломаться, как девица на выданье?       Наступила тишина. Плотная, полная ожидания. А потом Юнги поднялся. Его плечи были всё ещё опущены, но в движении чувствовалась твёрдость. Он сделал шаг к Хосоку и протянул руку.       — Я не знаю, к чему это приведёт. Но если у нас есть хоть малейший шанс изменить этот мир, я хочу это сделать, — сказал тот, чьим долгом было предотвращать революции и войны.       Юнги ошибался или делал верный шаг — он не знал, он решил довериться чувствам, и даже не заметил, как сжал в кулак пальцы другой руки. До боли. До хруста.       Хосок протянул ему руку, Юнги её пожал.       — Шансы никогда не бывают большими, — сказал Хосок, растягивая губы в красивой улыбке. — Но с таким винтиком мы не пропадём.              Они условились о следующей встрече, к которой каждый должен был подготовиться и прийти со своими знаниями. Быть честным и готовым биться до конца.       Вслед за убежавшими, держась за руки, Джином и Чимином, раскланялся Хосок, а за ним выскочил Чонгук, и из-за захлопнувшейся двери донёсся его пытающийся быть томным голосок:       — Как насчёт свидания. Покажешь мне свою пещерку?       — Боже, что за идиот, — проговорил в который раз Юнги, пряча лицо в ладонях. Этот Чонгук с ума его сведёт. Он внутренне пожелал мелкому удачи, Хосок ему однажды уже лавину показал, что покажет ещё — загадка.       Раздался громкий смех Хосока, за этим последовали их удаляющиеся шаги. Юнги перевёл взгляд на окно, за ним в мягком утреннем зареве таяли облака. Небо, будто выдохнув, стало светлее. Никто, кроме занавесок, не заметил как ветер коснулся рамы — так осторожно, словно и он боялся нарушить эту хрупкую договорённость. Никто больше не хлопал дверью, не смеялся и не спорил — тишина после переговоров была не пустотой, а полной обещания о будущем мире.       Юнги тоже встал. Прежде чем выйти, он оглядел комнату. В ней было всё по-прежнему: деревянный стол, простые стулья, затёртый пол. Но воздух будто изменился, будто стал густым, как перед бурей. В этой комнате, где не было оружия, где не прозвучал ни один щелчок затвора, а вместо пуль стреляли словами, — родилась война. От гнева, от боли, от долгого молчания, от любви к тем, кого больше нельзя было терять. Но в густоте этого разреженного воздуха, пахнущего кофе, ярким сгустком живой энергии выделялся Тэхён. Он молча провожал его глазами.       Юнги не мог расшифровать его взгляд, но вечером понял — это был полный решимости взгляд навестить его.

***

      Воздух был густой и тёплый, как нагретый за день на солнце шёлк. Звёзды ещё только начинали появляться на небосводе, когда Юнги, сидя за столом, пытался систематизировать все разведданные и составить список требований. Каждый член их небольшого альянса должен был составить свой, чтобы обсудить их и подсветить самое главное.       Но он постоянно отвлекался, задумавшись, выводил на полях страницы букву «Т», ловил себя на этом, как будто рука знала, о ком он думает, прежде чем он сам это признает. Потому что сразу после переговоров с ним связался Чон Хосок и честно сказал: «Я верю тебе, Мин Юнги, но имей в виду, если передумаешь или решишь подставить, то я знаю твои слабые места». Юнги тоже знал своё слабое место.       Он не слышал шагов, просто почувствовал, как воздух изменился — словно в него подмешали горный холод и запах зверя, — и резко обернулся.       — Ты… — сказал он. В его восклике не было удивления. — Как ты сюда попал?       Тэхён стоял, облокотившись о косяк балконной двери. Он пришёл в гибридной форме и не собирался обращаться в человека. Свет лампы касался его лица, мягко ложась на ставшие звериными черты лица, но в них не было опасности — зверь спокоен и настроен благодушно.       Он не ответил сразу, только слегка пожал плечами, как тот, кто знает: если по-настоящему хочешь войти — вход всегда найдётся.       — Хотел поговорить, — сказал он тихо. — Разве это преступление?       Юнги отложил бумаги и механический карандаш, выключил планшет. Глядя на Тэхёна, он чувствовал сразу всё: тревогу, слабую радость, сомнение, будто стоит на границе между привычным и чем-то совершенно новым. Между уставом и сердцем, которое давно уже хочет сдаться, но сдаваться не умеет. Условные рефлексы не позволяют.       — Тэхён, пока у меня нет приказа с твоим именем, но не ровен час, и он появится, — выдавил он.       Он боялся этого, хотя знал, что приказ этот не будет исполнен. Точно так же, как приказ ликвидировать Чон Хосока, который Юнги продолжал игнорировать. Потому что он выбрал другую сторону, но погоны всё ещё красовались на его плечах, и это дезориентировало.       Тэхён подошёл ближе. В его движениях было что-то дикое, но не угрожающее — как у лани, что вышла к ручью в тихий вечер.       — А ты уверен, что всё, что написано на бумаге, важнее того, что ты сейчас чувствуешь? — спросил он. Юнги не ответил. Потому что не знал. — Пойдём, — сказал Тэхён, — я покажу тебе свой мир.       Юнги не стал отказываться.              Они шли долго, поднимались в горы, минуя редкие деревья, которые шептались над головой. В воздухе пахло сухим песком, хвоей, камнем и чем-то ещё — чем-то, о чём не напишешь ни в одном протоколе: пахло жизнью, к которой Юнги не имел допуска, но мог ворваться в неё — некрасиво, по-солдатски грубо — и разрушить. Но он хотел созидать.       Юнги не пытался запомнить дорогу, его память делала это за него. Кажется, всё, что касалось Тэхёна, она собирала с особым усердием. Юнги не спорил, он решил не задумываться и довериться ему.       Пещера оказалась не такой, какой её можно было себе представить. Не логово зверя — а дом. На камнях лежали шкуры, травы сушились в углу, на глиняной посуде отпечатком лежали следы его прикосновений — тэхёновские. Было тихо, уютно, но холодно. Обычно Тэхён не разводил огонь: темнота его не пугала, а для освещения хватало и света луны; если хотелось горячего, то у него были баллончики с газом. Но он заметил, что Юнги, пусть и одетый тепло, ёжится.       — Не смотри, — сказал Тэхён, и Юнги закрыл глаза.       Он не считал, но точно знал, что прошло немного времени, показавшегося ему вечностью, когда после шороха и лёгкой звериной поступи он почувствовал, как горячее шерстяное тело потёрлось о его ноги.       Юнги сразу распахнул глаза и заметил, что одежда сброшена в кучу, а у его ног стоит манул: крупный, невысокий и лохматый, будто весь соткан из ветра и дикой пыли, он пушистый, слегка диковатый, с глазами, в которых не было ни просьбы, ни упрёка, ни намёка на угрозу. Шерстяной комок, только выросший, ставший ближе и роднее.       Гибрида узнать легко — в истинной форме он крупнее зверя, чьим гибридом приходится; его шерсть сразу после обращения чистейшая, лежит волосок к волоску; он не агрессивен без причины, и к человеку не подойдёт, но если этот человек вызывает у него доверие, то к нему он ластится и издаёт характерные его виду звуки.       Юнги опустился рядом с гибридом, который ему доверял. Рука зависла в воздухе над тёплой шерстью. Тепло зверя чувствовалось даже на расстоянии. Он медлил — не потому, что боялся, а потому что в этом движении было слишком многое, — рука его дрогнула, а потом уверенно легла на мягкую спинку и остановилась там.       Манул наклонился, не торопясь, как будто знал: это займёт время. Прильнул боком — ждал. Юнги не знал, как правильно, не знал, можно ли, и не решался. Но манул был терпелив.       Тэхёну казалось, что Юнги построен из противоположностей. Он весь как ледяной камень, но где-то внутри этого камня будто плещется горячая лава, неприкаянная, не знающая, куда ей прорваться. И каждый раз, когда он говорил коротко и жёстко, это был не гнев, а страх. Страх одиночества. Именно страх превращал Юнги в ревностного последователя устава. Устав — его броня, его старый дом, обвалившийся, но всё ещё продолжающий держаться за обломки. А Юнги — как ребёнок, что сидит на пепелище, не понимая, как жить дальше, если больше нет крыши. Он ещё не осознал, что крыши в его доме никогда не было. И Тэхён давал ему время на раздумья и осознание, делился своим домом, в котором тоже не было крыши — но только потому что так удобнее любоваться звёздами.       Осторожно, будто под ладонью было нечто хрупкое, Юнги провёл рукой по шерсти, мысленно возвращаясь на десяток лет назад, когда точно так же Тэхён ластился к нему маленьким шерстяным комком. Сейчас комок изменился в размерах, но оставался таким же ласковым. Сейчас — всё то же, только тяжелее и глубже.       Он не знал, зачем ему это нужно, и нужно ли это Тэхёну на самом деле, но в подаренной ласке он видел и чувствовал что-то большее — не просто доверие, а тихая, почти неслышная просьба любить. Но он не знал, является ли он тем человеком, которому это разрешено, и если нет, мог бы он получить разрешение? Тэхён кряхтел, и Юнги казалось, это и есть и разрешение, и просьба. Юнги чувствовал себя глупо, нелепо, растерянно, но впервые за много-много дней он был спокоен. Он закрыл глаза и уткнулся лбом в мягкую шерсть. Шерсть пахла как любимое воспоминание — запах шерстяного комка. От него исходило тепло, а Юнги жался к нему, чтобы не потерять и крупицы.       Тэхён сказал, что хочет поговорить, но был немногословен, для него разговор — это действие. «Я покажу тебе свой мир», — сказал ему Тэхён и привёл сюда, где не было ничего особенного, и в то же время не было особеннее места, чем рядом с ним. Юнги не знал, как это сделать, но точно знал — он хочет этот мир во что бы то ни стало сохранить. Если для этого придётся разрушить всё остальное, то он разрушит. Он и сам уже разрушен, ему предстоит отстроить себя заново — Юнги справится, и весь мир тоже справится, а вот мир Тэхёна — слишком сильный, но одновременно хрупкий и идеальный — нужно сберечь во что бы то ни стало. Юнги справится и с этим.              Под утро манул проводил его до окраины города. Они возвращались медленно, молча. Эту дорогу Юнги мог пройти и сам с закрытыми глазами, но внимание и забота Тэхёна были такими естественными, будто он не мог иначе, а Юнги и не хотел по-другому. Все его чувства были похожи на хаос, но может Тэхён прав, возможно, этот хаос, действительно, и есть порядок.