Комок

      Упёртый Тэхён настоял, что будет присматривать за Чонгуком, спорить с ним никто не хотел. Сокджин увёл Чимина в пустую комнату с незанятой кушеткой, там можно было отдохнуть. В стационаре не было больных, и в комнате они были только вдвоём.       Солнечный свет уже начинал пробиваться сквозь обклеенные бумагой стёкла, Джин решительно задвинул тонкие занавески. Это не особо помогло, но давало ощущение правильности, ведь когда люди спят, шторы закрыты. Убедившись, что ритуал выполнен, Сокджин подошёл к распластавшемуся на твёрдом матрасе Чимину, поставил рядом бутылку воды, заправил одеяло на груди и готов был уйти, но Чимин придержал его за руку, а затем потянул на себя и подхватил летящего в его объятия Джина, тут же укладывая рядом.       — Ты что делаешь? — проворчал Джин, а сам положил голову ему на плечо и прислушался к дыханию.       — Устраиваюсь комфортнее, — ответил Чимин. В его усталом голосе мелькнула капелька флирта, но он не дал ей разгореться, уткнулся губами в макушку Джина, вдохнул его запах и прошептал: — Позволь мне немного зарядиться. Обещаю, я не буду приставать.       А может, Джин был бы и не против. Эта мысль появилась в его голове, но он напомнил себе о положении вещей и ответил шутливо:       — Бойся, как бы я руки не распускал.       — О, — протянул Чимин, — это моя давняя мечта.       — Ты дурачок, — рассмеялся Сокджин. А затем приподнялся, чтобы заглянуть в его лицо и спросил уже серьёзно: — А ты сможешь расслабиться, когда вокруг нас солдаты? Тебе ведь тоже страшно? — Чимин не отвечал. Его страх был не за себя, а за Джина и Тэхёна. — Я всё думаю, — Джин нерешительно прикусил губу, — что нам нужно сбежать. Собрать вещи и убежать хоть в Арктику, лишь бы подальше от Юнги. С самого дня его приезда не могу выкинуть это из головы.       — Разве ты не скучал по нему?       — Скучал, — сразу согласился Джин. С этим чувством он разобрался, но остальные слишком запутались. — Но может это как при стокгольмском синдроме?       Он опустил глаза и поиграл длинными пальцами по груди Чимина, пытаясь скрыть в этом свою нервозность. В отдалении в коридоре прогрохотала по плитке тележка дежурного. Чимин перехватил его ладонь своей и приложил к губам, целуя, успокаивая, обещая безопасность.       — Это сильная мысль, — наконец сказал он. — Но в тебе говорит страх за нашего малыша — за Тэхёна.       Джин поймал себя на том, что ему в Чимине импонировало: он никогда не разделял ничего на моё и твоё — для него всё связанное с Джином называлось только «наше». И заботу о Тэ он сразу разделил. Не спросил, можно ли, не сказал, что берёт за него ответственность, а просто брал и делал.       — Ты прав, это глупость, я просто… не могу перестать думать. Тэхён чувствует себя здесь в безопасности, и я не хочу отбирать это у него. К тому же, я подслушал, — щёки Сокджина запылали, и он понизил голос до шёпота, — Юнги сказал, что он здесь из-за Чон Хосока, — лицо Чимина от сказанного не изменилось, будто он уже знал это. — Не из-за нас. Ты знал?       — Нет, но я догадывался. Иначе они бы уже давно пришли к нам, а не обнаружили случайно.       — Значит, есть вероятность, что он не соврал. Но всё равно я не знаю, что делать.       — Оставь это мне, — сказал Чимин.       Джин положил ладонь ему на щёку и погладил, во взгляде томилось беспокойство:       — Что ты задумал?       — Я думаю, хватит нам оставаться в стороне. Мы те, кто может и должен стать мостом между гибридами и людьми. — Не то, чтобы он продумал план на пятилетку, но Чимин хотел начать с обычного разговора.       — Эта задача нам не по плечам, — сказав, Джин зажмурился и уткнулся лбом в плечо Чимина. Оно было крепким и надёжным, но разве может оно поднять настолько тяжёлый груз? — Мы даже с Юнги и его отрядом договориться не можем, а проблема эта гораздо глубже. Там, куда нам нет хода.       — Во-первых, мы ещё и не пробовали договориться с Юнги. И кстати, он не стал плеваться мне в лицо позорным дезертирством, это ведь о многом говорит.       — Ему просто не отдали приказа, — фыркнул Джин, припоминая слова самого же Чимина.       — Не стоит корить его за это. В нём всегда была эта жажда — выслужиться, сделав всё, как от него хотят. Это как выработанная у собаки Павлова реакция: сигнал, слюни, еда — поощрение. Но Юнги это делал не за еду, а за любовь, которой у нас с ним с самого детства не было.       — Разве ты знал его маленьким? Этот ворчливый маленький засранец однажды наябедничал на меня за то, что я уронил мусор на площадке, — тут же вспыхнул Джин. — Как вообще мы умудрились с ним сдружиться? Уму непостижимо.       — Ты натворил дел, а он навёл порядок, его деяние заметили — он получил похвалу, — просто объяснил Чимин. — Потому что ему это было нужно. Я знал его раньше. Мы с ним попали в один приют.       — Нет, что за шутки? — Джин приподнялся и вскинул брови. Но Чимин глубоко кивнул — это не ложь. — У Юнги есть родители, он же рос вместе со мной!       — Твои воспоминания привязаны к нему уже пятилетнему или позже, ведь так? — спросил Чимин, прозорливо щурясь. Джин задумался и понял, что не помнит. Всё такой же озадаченный, он махнул рукой, позволяя Чимину продолжить. — Это потому что до этого возраста мы были в приюте.       — Неужели ты помнишь себя пятилетним?       — Не всё, скорее, обрывки. Мы с ним спали в одной комнате, там было много кроватей, почти как в армейке — жизнь будто уже намекала нам тогда, — усмехнулся Чимин. — И наши кровати стояли рядом, поэтому мы и сдружились, или находили друг в друге утешение, называй как хочешь. Я всегда считал его другом.       — Я тоже, — сказал Джин и снова положил голову ему на грудь. Он прикрыл глаза и стал представлять то, о чём рассказывал Чимин, до конца не веря, но точно зная, что он не врёт.       — А потом пришёл человек в костюме и его жена, знаешь, чисто, такая тётя Петуния, — Джин не удержался и хихикнул — верно подмечено, вот кого всегда ему напоминала миссис Мин. — И они его забрали себе. Вот почему. Когда приходили потенциальные родители, нас причёсывали, мыли и наставляли изображать приличных детей. На всех приютских была одинаковая одежда, но я и Юнги были мельче детьми и смотрелись в этой одежде очень мило и несколько потешно, другие дети над нами смеялись, а я с этими хохотушками потом ходил махаться на кулаках. Без зубов им было уже не так смешно, а я носил свои синяки на лице как геройские значки, и это автоматически исключало меня из претендентов на семью — кому нужен задиристый сын. В итоге мне тоже стало грустновато, когда костюм и тётя Петуния выбрали Юнги. И я даже приходил его навещать потом.       — Погоди, а ты… ты видел тогда меня? — спросил вдруг Джин. Ему всегда казалось, что Чимин рядом с ним неслучайно. А что, если они виделись в детстве или даже познакомились? Джин не помнил.       Чимин рассмеялся и покачал головой:       — Нет, я тогда, хм, расстроился. Его родители выгнали меня, чуть ли не взашей. А Юнги так смотрел, будто я одним своим существованием порчу его репутацию. Тогда мне так казалось, но потом я понял, что в глазах его было не презрение ко мне, а презрение к себе из-за того, что он не мог не повиноваться тем, кто взял его себе. Понимаешь, все дети мечтают о родителях, а получив их, терять уже не хочется. Потом судьба нас столкнула с ним в армии. Снова койки рядом. Я узнал, что изменился не только он сам, но и то, как он дышит: даже во сне он стал дышать как по команде. Вся его жизнь превратилась в алгоритм. Он даже не мог сказать своему отцу «нет» на все ужины и свидания, которые ему устраивали, и которые всегда заканчивались ничем. Кажется, единственный раз, когда он сделал что-то не по правилам — это когда поехал в отпуск ко мне, в итоге встретил тебя и, наверное, убедился лишний раз, что правила нарушать не стоит. Кстати, «Лапки и хвост» — замечательное название кофейни, но именно оно и стало фатальной ошибкой. Кто же знал, что Юнги благоволит кошачьим? — Чимин коротко рассмеялся.       — Ты точно дурачок, — Джин засмеялся и ткнул его в бок.       — А ты не знал? — ничуть не обиделся Чимин. — Как бы то ни было, нас объединяло общее прошлое, и мы снова стали друзьями, сам не знаю, что дёрнуло меня остаться в армейке. Благодаря гранту для сирот я уже получил высшее образование и мог пойти работать в клинику, но пришла повестка, я встретил Юнги, всё такого же одинокого и не нашедшего себя, и остался рядом. Я не поспевал за ним, но я и не спешил. Это в службе. А в реальной жизни он не поспевал за мной. Я нашёл тебя — мой смысл жизни, — на этом Сокджин чуть сильнее вжал лицо в плечо Чимина, и тот сжал его крепче, — я тогда не понимал этого, но инцидент с Тэхёном помог мне выбрать сторону.       Рассказ закончился и повисла тишина. За дверью уже вовсю кипела обычная больничная жизнь: сонные санитары и медсёстры, первые пациенты, а в палате лишь два переплетённых дыхания и тела.       — Почему это звучит как сюжет дорамы? — Вопрос был риторическим. Ответа на него не требовалось.       Повисла тишина, и Чимин достал одной рукой телефон, чтобы отправить сообщение Хосоку о том, что нужно поговорить. Хосок ответил мгновенно, они наспех обсудили условия встречи.       Джин молчал, он думал о том, что в Юнги никогда не было ненависти к гибридам, но он сам посадил в себе её семя в угоду другим. Но не отнесись тогда Сокджин к новости о том, что Юнги уходит служить, так категорично, дало бы это семя корни? Сокджину вдруг показалось, что он мог предотвратить это. Юнги узнал бы о сущности Тэхёна ещё тогда, когда гибриды ещё не были его врагами, он не смог бы пойти против него, пойти против Джина. Всё могло быть по-другому. Джин вздрогнул от этой шальной мысли, Чимин прижал его к себе ещё ближе, теснее, и вскоре, успокоенные дыханием друг друга, они уснули.       За дверью, прислонившись спиной к прохладной стене, стоял Тэхён. Он хотел спросить Чимина, пока тот не уснул, какие действия принимать, если вдруг Чонгуку станет плохо, но услышав разговор, не предназначенный для его ушей, не мог остановить себя от подслушивания, а после — не мог оторваться от тишины, которая осталась в комнате по завершении разговора. Слова ещё висели в воздухе, как пыль в луче рассветного света: и их нельзя ни вдохнуть, ни отмахнуться.       Тэхён сам выбрал слушать, когда надо было уйти. Но уйти он не мог. Он просто стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, как будто мог удержать себя от падения или от порыва войти и прекратить поток этой режущей правды. Разговор в комнате был тихим, но каждое слово отзывалось гулом в груди. Он почувствовал, как дрожат веки, и прикрыл глаза.       Потому что Юнги — этот человек, полный невысказанной боли, — слишком сильно отзывался внутри. Новые знания о нём вызвали в груди щемящую грусть. Он почти расплакался — так резко и глупо, как бывает только на пике выжженной нежности.       Получается, его наблюдения за ним и сделанные выводы были точными. «А если хаос и есть порядок?» — спросил его Тэхён и попал прямо в цель. Одна эта фраза разрушала Юнги на глазах. Но Тэхён не хотел этого, однако, если требуется пересобрать, то без этого не обойтись. Тэхён никогда не был жестоким, но сегодняшний разговор с Юнги вёл будто и не Тэхён, даже говоря его губами, его голосом. Он намеренно делал Юнги больнее, и эта боль, как эхо, отзывалась в собственной груди, будто они оба когда-то были единым целым, которое раскололось, и теперь они не могли сложиться обратно, потому что смотрели в разных направлениях.       

***

      Звонок Чимина разбудил Юнги на закате. Он и не спал толком после бессонной ночи, но тело его устало и подставило, он уснул. Своему отряду он велел отступить и вернуться на прежние позиции, а про сержанта Чона распространяться запретил, успокоив состав тем, что он в порядке.       Чимин сказал, что Хосок настроен на переговоры, а Юнги, услышав это слово, матюгнулся сквозь зубы и ударил кулаком по деревянной спинке кровати.       — Я понимаю, что у тебя приказ и всё такое, — голос Чимина был тихий, будто и сам не хотел нарушать вечернюю тишину, которая опустилась медленно, как старое, промасленное полотно на сцену полузабытого театра. — Но Хосок и сам рискует, идя на это, и всё же он готов на контакт. Гибриды хотят переговоров.       — Ты там каким боком?       — Я всего лишь посредник, у меня свои интересы.       — Тэхён…       — Не только. Наверное, сложно поверить после того, как ты знал меня более молодым, ветреным и безалаберным, но я понял, что для меня важно, и защищать это я буду даже ценой своей жизни.       Юнги представлял, как его голос, доносящийся из трубки, но будто из-за линии горизонта — багровой, густой, как разлитое вино, — расплывался вместе с ней.       — А кто защитит тебя? — хмыкнул Юнги. — Ты выступаешь за гибридов, но они за тебя не выступят.       — Ты будто не знаком с Тэхёном.       — Я не о нём говорю.       — Но ты равняешь его с другими, — резал словами, как ножом, Чимин.       — Одни устроили лавину, а один спас человека, — ничуть не дрогнул Юнги. — Разница ощутима, не чувствуешь?       — Ты категорично скрупулёзен к деталям, а нужно смотреть на целую картину.       — Ты выучил умные слова, но умнее твоя речь не стала.       — Ой, смотрите, кто проснулся — мистер Сарказм.       Стоило ему сказать это, оба сразу замолчали. Оба заметили, что они вернулись к тому виду перепалок, которые вели раньше. Обычно после такого Юнги напомнил бы Чимину, что он старше по званию, а Чимин приложил бы руку к голове и вытянулся в стойку смирно с выкриком: «Прошу понять и простить, капитан Мин!»       — Что с моим бойцом? — спросил Юнги вместо того, чтобы дать знать, что его смущает разговор. Голос у него вышел неуверенный, с хрипотцой, как у тех, кто боится оказаться раскрытым. Он сам не понял, насладился ли он их коротким перебросом фраз, но точно знал, что не зол. На Чимина никогда нельзя было злиться по-настоящему, единственный раз, когда он вывел Юнги из себя — это когда он вырубил его и сбежал. И то, Юнги понимал, что злился он не на побег, хотя побег не был радостным событием, а на то, что Чимин его обвёл. — Как Чонгук?       — Очнулся. Он быстро восстанавливается, молодой организм, сильный. Можешь навестить его, но не раньше, чем завтра утром. Не думаю, что он готов сегодня к выговору от тебя, — отчеканил Чимин.       Юнги осталось лишь поблагодарить его и повесить трубку, прежде чем он смог сконцентрироваться на обдумывании предстоящих переговоров. Он не станет докладывать о них начальству, не сейчас. Сейчас ему нужно грамотно доложить о том, что произошло прошлой ночью. Не исключено, что в отряде есть те, кто докладывает обо всём напрямую, это их задание, и вычислять этих людей не имеет смысла, им найдётся замена. Поэтому его доклад должен отображать произошедшие события, но причину лавины, например, Юнги спишет на природу. Потому что если там узнают, что это гибриды, то поступит приказ к действию, а Юнги уже настроился на разговор. Чон Хосоку есть что сказать, и Юнги хочет послушать.              На следующий день он пришёл в госпиталь.       Чонгук лежал в палате, её стены были по-зимнему белыми, будто он до сих пор в тисках снежного плена. Но здесь он был не один. На соседней койке, выпустив пушистый хвост, посапывал Тэхён. Зашедший с Юнги Джин тут же подошёл к нему и накрыл простынёй, чтобы скрыть его.       Когда Чонгук очнулся и узнал, что его спас гибрид, у него подскочил пульс, и он стал на грани своих возможностей восторгаться и утверждать, что всегда знал, что гибриды хорошие. Его спросили, так зачем же он отправился к ним ночью, и Чонгук честно признался, что хотел поговорить с Чон Хосоком. Он был всё ещё под препаратами и был предельно честен.       Скорее всего, он был немного не в себе, однако, его неподдельное очарование побеждало, даже сам Тэхён проникся. Он будто начинал понимать, почему Юнги выбрал этого парня — он до ужаса милый и невинный. Настолько, что Тэхён, расслабившись, смог уснуть в его присутствии, а во время сна сам не заметил, как принял привычную форму.       Но когда Юнги с Джином вошли, Тэхён сразу проснулся. Простыня была не нужна, но он был благодарен старшему, потому что не знал, что думает Юнги, глядя на гибрида. Хотя есть ли ему до него вообще дело, когда Чонгук ему так мило улыбается и приветливо машет:       — Дорогой, ты пришёл, я чуть не умер. Очнулся, а тебя нет, — курлыкнул он, как голубок.       Юнги скривил лицо:       — Лучше бы умер, я же тебя сам сейчас придушу.       — О нет, ты со мной так не поступишь, — хитро стрелял глазками Чонгук. На его стороне гибрид, который спас ему жизнь. Это раз. А второе то, что Юнги никогда не пойдёт против устава. Ну, а третье — Юнги спасает людей, а не убивает. Вот был бы Чонгук гибридом, точно не рискнул бы сталкиваться с ним. Этот Ким Тэхён вообще бесстрашный.       — Замолчи, это приказ, — сквозь зубы прошипел Юнги.       — Разве будет мужчина приказывать своему будущему мужу? — проворковал Чонгук тем самым противным голоском, от которого у Юнги волоски на загривке вставали дыбом. От вспыхнувшего желания его убить.       — Ты головой стукнулся и стал идиотом, — сказал Юнги. — Хотя ты уже был идиотом, разве можно стать ещё тупее? Чон Чонгук, ты поразительный.       Чонгук надулся. Да, он немного переигрывает, но это единственное развлечение, доступное ему в данных условиях. Раз уж «умирать» отменяется. Ему только вчера сделали операцию, а он чувствовал невероятный подъём. Он подозревал, что доктор вколол ему добрую дозу волшебных препаратов, но боли нет — и это главное.       Тэхён открыл глаза и сел на кровати, на его лице не было ни одной выраженной эмоции, но в воздухе повисло что-то почти ощутимое — как озон перед грозой. Юнги заметил, но не понял. Или понял и сделал вид, что не понял.       Джин встал рядом с ним и сложил руки на груди, фыркая. Этот малыш заигрывал с Юнги. Очень странный парень, точно головой стукнулся. Только слепой мог бы поверить в то, что эти двое встречаются. Приехали чуть ли не под ручку, распространили эти слухи, но не учли того, что Джин знает Юнги слишком хорошо, чтобы поверить в это. Они уже обсуждали это с Чимином, и Чимин тоже придерживался мнения, что это их легенда. Легенда, которую Юнги вертел на одном месте, потому что даже не старался её поддерживать. Джин усмехнулся, а затем скосил глаза на Тэхёна и сглотнул — он понял, что не все знают Юнги так хорошо, как он сам или Чимин. Некоторые и себя не знают, и свои чувства понять не могут. А Джин очень хорошо знал, что такое ревность, ведь Чимин очень красивый, и на него многие заглядываются, и понять выражение лица Тэхёна ему труда не составило, хотя Тэхён сам не понимал, что сжигает его изнутри.       Тэхён слушал, как общаются Юнги с Чонгуком, и ему казалось, что они даже разговаривают так натурально, будто уже много лет в отношениях. Они так тонко флиртуют, что если не знать, то можно и не разгадать. И они не лезут друг к другу с объятиями и поцелуями, потому что это смутит других в комнате.       Одним полушарием мозга Тэхён понимал, что нужно выйти и оставить их наедине, а другим тут же представлял, как они кинутся обниматься и целоваться, и не решался даже поднять себя с кровати. Дело решил Джин. Он положил ладонь ему на плечо и предложил выйти, пройтись. Кинув финальный ревностный взгляд на Юнги, Тэхён вышел без слов, а Джин привёл его в свою кофейню.              Эта кофейня была совсем другой, нежели оставленная впопыхах «Лапки и хвост», но она тоже была тёплой, будто в ней дышало сердце самого дома. Стены хранили запах зёрен, времени и молчаливой заботы. Небольшое окно выходило на дорогу, с которой просматривался въезд в госпиталь, и солнце, пробиваясь сквозь листву редких деревьев, рисовало на полу пятна золотого света, как размытые следы чьих-то воспоминаний. И воздух — густой, как сливки в свежем кофе.       Отгоняя от себя всплывающие яркими красками фантазии об оставленной за закрытой дверью парочкой, Тэхён вошёл следом за Джином и сел за деревянный стол. Он не заметил, когда перед ним появилась кружка с трещинкой на глазури, и тогда Джин громко прочистил горло, чтобы привлечь внимание.       Джин долго молчал, он знал — иногда молчание куда громче слов. Он разжёг огонь и подготовил песок, высыпал в кофемолку немного обжаренных зёрен. Запах всколыхнул воздух — пряный, терпкий, с горчинкой, — но даже он не пробудил Тэхёна. И когда кофе был готов, тогда он нарушил тишину.       — Знаешь, — сказал он наконец, садясь напротив и протягивая руки ладонями вверх, — я, конечно, не должен вмешиваться, но ты должен понимать: Юнги и Чонгук — они не пара, они не встречаются и никогда не были вместе. Это просто прикрытие. Не больше.       Тэхён завис, заморгал, схватился за бока чашки, обжёгся и стал дуть на ладони. Джин тут же подал ему бутылку воды из морозилки. Эта маленькая встряска дала Тэхёну время переварить услышанное. У него сердце стучало как бешеное, но при этом в груди, где-то под рёбрами, будто что-то оттаяло. Совсем немного, но достаточно, чтобы почувствовать, что дышать стало легче. Будто сковавший реку лёд поддался весеннему ледоходу — медленно, с треском, неотвратимо.       — Почему ты говоришь мне это?       — Не нужно было? — спросил Джин, вновь пододвигая к нему чашку. — Только осторожнее, там есть ручка.       — Просто это… — Тэхён не мог подобрать слов. Потому что сам не понимал природу своих чувств. — Это же не должно меня касаться?       — Мы не можем выбрать, будет ли нас касаться то или другое, — прочистив горло, сказал Сокджин. — И в какой мере оно будет нас касаться. Оно просто приходит. Я разве выбирал Чимина? А он меня? Но вот мы здесь, как скованные одной цепью, неделимые. Я могу ошибиться, но мне кажется, Юнги очень глубоко засел в тебе.       — Кажется, даже слишком, — повесил голову Тэхён. Джин сказал, что хотел. Тэхён услышал. Говорить больше было излишне. — Хён, свари ещё одну чашку кофе, пожалуйста. Как любит Юнги, — попросил он старшего.       — Отнесёшь ему?       — Вряд ли он примет что-то из моих рук, — засомневался Тэхён и решил не рисковать. Пока. — Просто он любит твой кофе. Всегда любил. Пусть ему будет приятно.       — Хорошо, я сам угощу его.              Минут через пять Джин занёс ему кофе, Юнги сильно удивился, и в этом обычном человеческом удивлении маска бойца спецотряда слетела с него, оставляя напоказ растерянного ребёнка или юношу, которыми ему не привелось побывать. Тэхён помнил каждое упоминание Юнги в рассказе Чимина, он не мог понять, каково это — всегда быть взрослым. Наверное, в такой жизни нет места простым радостям — на них просто нет времени, — и урвать несколько минут на чашечку кофе или поиграть с домашним животным в таких реалиях должно было сделать Юнги настоящим бунтарём для его приёмных родителей. Но он рисковал и делал это, а потом пошёл в армию…       Вот она — причина.       Это государство, которому нет дела до людей, они используют их в своих целях — и Юнги этому яркий пример.       Враг Тэхёна не Юнги. И он даст ему это понять.       Прикрыв глаза, Тэхён тихо выдохнул. Он знал, каково это — бежать, прятаться, защищать не только себя, но и тех, кого любишь. Он знал цену потери. Но сейчас он подумал о том, каково это — не бежать, а остаться. Остаться рядом. Просто быть. Быть, даже если не ждут, даже если прогонят, даже если не попросят.       Один раз он от Юнги сбежал, но сейчас всё выглядело иначе. Может, пришёл момент, когда ему нужно не сбегать, а показать Юнги свою жизнь? Как только мысль эта пришла в голову, сразу стало легче. Он заметил, что сжимает руки в кулаки, и разжал их — он не чувствовал злости, только решимость — молчаливую, как снег на вершинах гор. Не будет лишних слов и не имеющей места и причин ревности, он возьмёт его руку в свою и покажет, чем живёт. Гибриды — это не только звериные повадки. Они лишены присущего обычным людям чувства собственного превосходства, но выживание толкает их на крайние меры. И когда Юнги осмелится опустить щит, Тэхён сделает шаг навстречу. Юнги уже подбирается к краю, и если в тот момент он останется один, может сорваться. Но Тэхён подхватит.