22. Грань доверия
4 сентября 2025 г., 20:03
8 декабря, воскресенье, 01:30
Тишина в гостиной Саймона была хрупкой, как тонкий лёд над бурлящей рекой, готовой в любой момент разнести его в щепки. Её нарушали только приглушённые звуки телевизора — «Мадагаскар» давно сменился старым фантастическим боевиком, где корабли взрывались с таким фальшивым треском, что это почти бесило.
Равномерное дыхание Лололошки, наконец провалившегося в беспокойный, но глубокий сон, вплеталось в эту зыбкую атмосферу. Его голова покоилась на колене Дилана, тёмные волосы растрепались по выцветшим джинсам, а лицо, даже во сне, хранило следы кошмаров — подрагивающие веки, напряжённая складка между бровей, как будто он всё ещё бежал от чего-то.
Ричард, развалившийся на другом конце дивана, тоже отключился. Его здоровое плечо невольно тянулось к Ло, будто даже во сне он пытался его прикрыть. Сломанная рука, аккуратно уложенная на подушку, выглядела чужеродно — бледная, с жёлтыми разводами синяков, она была единственным напоминанием о том аду, через который они прошли. Казалось, что крики, боль и страх остались где-то за стенами этого дома, но Дилан знал: это иллюзия. Ад был с ними. Всегда.
Рид не спал. Его пальцы машинально перебирали мягкие пряди волос Ло, а взгляд, прикованный к экрану, ничего не видел. Внутри всё дрожало. Облегчение от того, что они снова вместе — он, Ло и Ричи, — было таким острым, что почти резало грудь. Но за этой волной катилась тревога, холодная и липкая, как тень, что крадётся за спиной. Всё было слишком гладко. Слишком, мать его, идеально. Побег через тот хлипкий забор, случайная встреча, отъезд Харриса за границу, месяц затишья — это всё казалось ловушкой. Как тишина перед воем летящего снаряда.
Его взгляд скользнул по комнате, цепляясь за детали, будто ища доказательства своей паранойи. Телевизор мигал кадрами взрывов, отбрасывая голубоватые блики на потёртый диван, где ткань уже лоснилась от времени. На журнальном столике громоздились пустые тарелки из-под пиццы, стаканы с недопитой колой, где пузырьки давно осели, и старый пульт, покрытый пылью, как забытый артефакт.
Осторожно, чтобы не потревожить Ло, Дилан приподнялся, мягко переложил его голову на подушку рядом с Ричардом. Тот пробормотал что-то во сне — невнятное, но с привычной насмешливой интонацией — и затих. Дилан накрыл их обоих краем шерстяного одеяла, задержав взгляд на их лицах. Такие знакомые. Такие беззащитные. Словно всё, что они пережили, можно было стереть, как пыль с того пульта. Но он знал — это не так. Он развернулся и тихо, почти крадучись, вышел на кухню.
Тишина на кухне была другой — густой, почти осязаемой, как туман, в котором можно задохнуться. Её нарушало лишь мерное тиканье старых настенных часов, чей маятник отбивал секунды с упрямой монотонностью, да приглушённый гул ноутбука Глена, стоявшего на деревянном столе. Разговор за столом оборвался, как по команде. Трое мужчин уставились на парня. Джодах — с холодным, оценивающим прищуром, будто взвешивал, сколько тот ещё протянет. Саймон — с лёгкой, почти издевательской усмешкой, его розовый галстук нелепо алел под тусклой лампой. Глен — с мягкой, но настороженной улыбкой, словно ждал, что Дилан сейчас либо сорвётся, либо выдаст что-то важное.
— Не спится, сынок? — Саймон откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Что, боевичок не зашёл? А я думал, вам, молодым, нравятся эти взрывы-похеры.
— Заткнись, — огрызнулся Дилан, его голос был низким, но твёрдым, как удар. — Хватит меня опекать, блять. Я не ребёнок. Это моя война. Больше, чем ваша. Они, — он кивнул в сторону гостиной, — мои. И я хочу знать, что вы замышляете. Всё. До последнего, мать его, винтика.
Джодах и Глен переглянулись. Адвокат тяжело вздохнул, отодвигая стул, и подошёл к Дилану, положив руку ему на плечо. Жест был почти отцовским, но парень сбросил её, как ошпаренный.
— Рид, тебе нужен отдых. Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили.
— А они? — Дилан шагнул вперёд, его голос сорвался на хрип. — Они стояли на ногах, когда их ломали в той конторе? Ло до сих пор вздрагивает от каждого шороха, думает, что это всё сон! Ричи с переломом ржал над своими дебильными байками, лишь бы Ло не свихнулся! Я спал, я жрал вашу сраную пиццу, но хватит. Я в деле. Какой, блять, план?
Глен кивнул, будто сдаваясь, и повернул к тому ноутбук. Экран засветился схемой — сложной, как паутина: уровни безопасности, расписания патрулей, точки входа и выхода. В углу мигал логотип «ХэвенКорп» — стилизованная буква H, перечёркнутая молнией. Дилан стиснул зубы. Эта эмблема снилась ему в кошмарах.
— Психиатричка — это только фасад, Дилан, — начал Глен, его голос был тихим, но тяжёлым, как свинец. — Харрис использовал её как полигон. Для испытаний. Не только на пациентах. Часть персонала… тоже подопытные. Добровольцы или нет — хрен знает.
Дилан почувствовал, как по спине пополз холод.
— Испытаний чего?
— Препаратов, — вступил Джодах. — Управление сознанием. Стирание памяти. Создание послушных… кукол. Сотрудников, солдат — называй как хочешь. Легальные наркотики, которые ломают волю. Это его золотая жила. Но чтобы вывести их на рынок, нужны были тесты. Живые. Без лишних вопросов.
Саймон хмыкнул, ткнув карандашом в экран. — А теперь десерт. Главное — не в центральном корпусе. Оно в заброшенном крыле, где туннель, через который твои ребята сбежали. Там лаборатория. И данные. Всё — имена, результаты, побочные эффекты. Джекпот.
— Доказательства, — выдохнул Дилан, начиная понимать. — Чтобы прижать его.
— Чтобы раздавить, — поправил Джодах, и его глаза сверкнули холодной яростью. — Но сейчас лезть туда — самоубийство. Его люди на взводе после побега. Ждут нас.
— Поэтому мы ждём, — добавил Глен. — Но не просто так. Пока Харрис за границей, мы можем найти «слабое звено». Кого-то внутри.
— Кто недоволен. Кто боится, — подхватил Дилан, адреналин забурлил в крови. — Кого он тоже использовал.
— Точно, — кивнул Глен. — Есть пара имён. Элис Кроу, младший научный сотрудник. Ей угрожали увольнением за отказ подписывать фальшивые отчёты. И Дерек Мейсон, охранник, которого загнали на ночные смены после лишних вопросов о «лечении». Мы выйдем на них. Осторожно.
— Как? — Дилан сжал кулаки. — У меня нет ноута. Ты его… — он бросил взгляд на Джодаха, но тот лишь покачал головой.
— Не надо. У Глена есть всё. А у тебя, — Джодах посмотрел прямо в глаза, — есть кое-что получше. Ты знаешь того, кто копался в системах «ХэвенКорп». Их софт, их уязвимости.
Рид нахмурился. Он никого не знал. Hex? Мёртв. Другие? Никого.
— Стоп, я никого не знаю. С чего ты взял?
— Дилан, ты же не новичок в даркнете, — Джодах чуть прищурился. — У тебя есть контакты. Кроме того парня. Есть же?
Дилан замялся, но кивнул. — Ну… да. Но мне нужен ноут. Глен, дашь?
Глен молча подвинул к нему свой ноутбук. Пальцы Дилана замелькали над клавишами, выстраивая цепочку прокси и VPN-туннелей в даркнет. Через двадцать минут, наполненных только стуком клавиш и тяжёлым молчанием, он вошёл в аккаунт на закрытом форуме. Рядом с ником его друга мигал значок непрочитанного сообщения. Последнего. Отправленного через неделю после того, как тот пропал.
Hex : Спектр, то есть Дилан, если ты это читаешь, значит, мои опасения были не напрасны. Мне жаль, что я не был с тобой полностью откровенен. Моё настоящее имя — Нил Коллинз. И я был не просто твоим виртуальным собеседником. Я был твоим однокурсником по кибербезопасности. Прости за этот маскарад.
Джон Харрис — монстр, которого я преследовал годами. Я зашёл слишком далеко и, кажется, я больше вне игры. В качестве извинения и... завещания — всё, что мне удалось раскопать. Все данные, все черновики, все ключи. Не скачивай их прямо на компьютер — они помечены. Сбрось всё на одноразовую флешку и уничтожь следы. И береги это как зеницу ока. Отомсти за нас обоих.
— Твою мать… — Дилан откинулся на стуле, сердце колотилось, как после спринта. — Он знал, кто я… Вот же сукин сын..
Джодах, подкравшийся сзади, читал через его плечо. Дилан резко обернулся. — Блять, не подкрадывайся так, адвокат!
Джодах не отреагировал, только пробормотал: — Значит, у нас есть доказательства против Харриса.
Саймон и Глен переглянулись, в их глазах загорелась надежда. Дилан сглотнул и кивнул. — Это… пиздец как круто, — выдохнул он, но голос дрогнул. Нил был мёртв. А данные в его руках были бомбой, которая могла либо разнести «ХэвенКорп», либо их всех.
Глен вывел на экран два досье без фотографий, только с инициалами и должностями. Элис Кроу, младший научный сотрудник. Дерек Мейсон, охранник. Дилан вчитывался в скупые строки, чувствуя, как в груди закипает холодная ярость.
— Наш первый ключ, — Глен указал на файл Элис. — Она отправляла запросы о побочных эффектах «Лотоса» — их главного препарата. Все запросы игнорировали, а потом стёрли. За неделю до вашего побега её отстранили от проекта. Официально — за «нарушение протокола».
— Слишком много вопросов задавала, — хмыкнул Саймон, разминая шею с лёгким хрустом.
— Второй — охранник. У него семья, двое детей, долги по ипотеке. Харрис платит ему больше, чем другим, но пару месяцев назад был инцидент со служебным транспортом. Что-то связанное с перевозкой «груза». Харрис замял дело, но с тех пор держит его на коротком поводке. Боится, что тот проболтается.
— Страх и долги — отличные рычаги, — холодно констатировал Джодах. — Но подходить к ним нужно по-разному. К учёной — через совесть. Она уже сомневается в их дерьме. К охраннику — через кошелёк и страх за семью.
Глен кивнул, его пальцы замерли над клавиатурой. — Я могу создать ложное уведомление для Мейсона. О крупном штрафе или блокировке счетов из-за «подозрительных операций», связанных с «ХэвенКорп». Это выведет его из равновесия. Заставит искать выход. Тогда мы и подойдём.
— А с Элис? — Дилан поднял взгляд, его голос был хриплым от недосыпа и злости. — Как её зацепить?
— С ней сложнее, — вздохнул Глен. — Её личные каналы чисты, как стёклышко. Но у неё есть привычка. Каждое воскресенье, в десять утра, она ходит в один и тот же книжный в старом районе. Всегда одна. Всегда в одно время. Это наше окно.
— Идеально, — прошептал Дилан, в его голове уже складывался план. — Мы можем подойти к ней там. Без угроз. Просто поговорить. Показать, что мы знаем про «Лотос».
— Слишком рискованно, — отрезал Джодах, его глаза сузились. — Если она запаникует, побежит к Харрису. И тогда он узнает, что мы не просто сбежали, а роемся в его грязном белье.
— Поэтому пойду не я, — сказал Дилан, глядя прямо на адвоката. — И не вы. Мы все у него в розыске. Нужен кто-то, кого он не знает в лицо. Кто-то… нейтральный.
Все взгляды медленно повернулись к Саймону. Тот приподнял брови, затем с театральным вздохом поправил свой розовый галстук, который в тусклом свете лампы выглядел почти вызывающе.
— Что ж, — протянул он, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Похоже, старине Саймону придётся сыграть в благородного дона. Обожаю книжные магазины. И кофе. Особенно за ваш счёт.
Внезапно из гостиной донёсся резкий, подавленный крик. Все замерли. Дилан сорвался с места, сердце ухнуло в пятки. Он влетел в гостиную, где Лололошка сидел на диване, вцепившись в спинку, как в спасательный круг. Его глаза были дикими, полными не сна, а чистого, животного ужаса. Дыхание вырывалось сиплыми рывками, как будто он задыхался. Ричи уже был рядом, пытаясь взять его за плечо, но Ло дёрнулся, отшатнувшись, не узнавая друга.
— Не трогай! Отстань! — его голос был хриплым, сорванным, чужим. — Где… где я? Это снова… снова они? Где Дилан?!
— Я здесь, Ло! — Дилан рухнул на колени перед диваном, аккуратно беря лицо Ло в ладони. — Я тут. Всё хорошо. Ты в безопасности. Это дом Саймона. Помнишь?
Ло уставился на него, взгляд мутный, не фокусирующийся, будто он смотрел сквозь него. — Ди… лан? — прошептал он, и в его голосе была такая щемящая надежда, что у Дилана сжалось сердце.
— Это… правда? Мне снилось, что они нашли нас… что это всё ловушка… что тебя…
— Это не ловушка, — твёрдо сказал Ди, сжимая его ледяные, дрожащие руки. — Это реально. Я реальный. Ричи реальный. Видишь? — Он сильнее сжал его пальцы. — Чувствуешь?
Лололошка медленно кивнул, делая судорожный глоток воздуха. Паника начала отступать, оставляя за собой лишь истощение и стыд. Он опустил взгляд, щёки слегка покраснели. — Извини… Я… не знаю, что на меня нашло. Проснулся и…
— Не извиняйся, — Ричи мягко ткнул его, криво ухмыльнувшись. — У меня после их таблеток до сих пор кажется, что моя рука — не моя. Однажды чуть не открутил её, чтобы проверить.
Ло слабо хмыкнул, но не поднял глаз. Дилан не отпускал его рук, чувствуя, как в груди разливается боль — не физическая, а та, что приходит, когда видишь, как ломается кто-то близкий.
Джодах, стоявший в дверях, обменялся взглядом с Гленом. Тот тихо подошёл к своему рюкзаку и достал небольшой пластиковый контейнер с одноразовыми шприцами.
— Это лёгкий седатив, — тихо объяснил он, показывая Джодаху. — Не их дерьмо. Натуральный состав. Поможет уснуть без кошмаров. Только по необходимости.
Джодах молча кивнул. Глен присел на корточки рядом с Диланом.
— Лололошка, послушай, — его голос был низким, успокаивающим. — То, что с тобой происходит — нормально. Твоя нервная система пережила ад. Она пытается перезагрузиться. Иногда даёт сбой. Это не твоя вина. — Он показал шприц. — Это просто выключит тебя на пару часов. Даст мозгу отдохнуть. Хочешь?
Ло посмотрел на шприц, потом на Дилана. В его глазах мелькнул животный страх. — Нет… не надо больше уколов… пожалуйста…
— Это не они, — твёрдо сказал Дилан, его голос дрожал от сдерживаемой злости — не на Ло, а на тех, кто довёл его до такого. — Это Глен. Он нам друг. Хочет помочь. Я буду здесь всё время. Прямо здесь. Когда проснёшься, я буду рядом. Обещаю.
Ло замер, взгляд метался между решительным лицом Дилана и спокойным — Глена. Наконец, он слабо кивнул, закрывая глаза. Глен быстро и профессионально сделал укол в плечо. Через несколько минут напряжение начало покидать тело Ло, дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий, искусственный сон.
Дилан устроился на полу рядом с диваном, прислонившись спиной к нему. Он не собирался уходить. Ричи тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана.
— Чёрт… А я думал, ему уже лучше, — пробормотал он, потирая здоровой рукой лицо.
— Так и есть, — тихо сказал Глен, убирая шприц. — Это часть процесса. Мозг выталкивает самый тяжёлый шлак. Ему нужно время.
Джодах, всё ещё в дверях, смотрел на эту сцену: Дилан, охраняющий сон Ло, Ричи, скрывающий боль за шутками, Глен, подбирающий слова. Саймон молча наблюдал за адвокатом, за его непроницаемым лицом.
— Ну что, Ави, — тихо произнёс Саймон, крутя в руках свой дурацкий розовый карандаш. — Всё ещё думаешь, что сможешь разобрать Харриса, просто ломая его систему извне?
Джодах не ответил. Он развернулся и вернулся к столу с картами, но его взгляд на схеме «ХэвенКорп» был другим. Это больше не было просто укреплённым зданием, набитым серверами и охраной. Это были люди. Сломленные, запуганные, такие же, как парень на диване. И он понял, что Дилан был прав. Это была не просто их война. Это была война за каждого, кого Харрис уничтожил.
Дилан, всё ещё сидя на полу, поднял глаза на Джодаха. Их взгляды встретились, и в холодных глазах адвоката мелькнуло что-то человеческое — понимание, которого парень от него не ждал.
— Начинаем, — сказал Дилан, его голос был твёрдым, несмотря на усталость. Он поднялся, пододвинул стул к столу и кивнул на ноутбук.
— Покажите всё, что у вас есть. Элис, Дерек, «Лотос» — всё.
Глен открыл досье подробнее. Элис Кроу, 27 лет, биохимик, работала в «ХэвенКорп» два года. Её запросы о побочных эффектах «Лотоса» включали упоминания о необратимых изменениях в памяти и агрессивных вспышках у испытуемых. Дерек Мейсон, 42 года, бывший военный, нанят «ХэвенКорп» за дисциплину и молчание. Но после инцидента с транспортом начал задавать вопросы о «грузе» — контейнерах, которые перевозили ночью без документов.
— Мы начнём с Элис, — сказал Глен. — Завтра, в книжном. Саймон сделает первый контакт. Если она согласится, получим доступ к серверам. Дерек — запасной вариант. Если он клюнет на фальшивый штраф, мы предложим ему сделку: деньги и безопасность для семьи в обмен на информацию о туннеле.
— А если они сдадут нас? — Дилан прищурился, его пальцы сжались в кулаки. — Если они уже сломлены?
— Тогда мы в жопе, — хмыкнул Саймон. — Но без риска не обойтись. Либо мы идём ва-банк, либо Харрис вернётся и добьёт всех. Твоих друзей — в первую очередь.
Дилан стиснул зубы, вспоминая мутный взгляд Ло, его шёпот во сне. Нет. Этого он не допустит.
— Ладно, — выдохнул он. — Но мы уезжаем. Сегодня. Если это место не безопасно, я не хочу, чтобы Ло и Ричи проснулись под дулами.
— Машина будет утром, — сказал Джодах, его голос был спокойным, но твёрдым. — Новое место — за городом. Чисто. Но, Дилан, тебе нужно решить. Ты копаешь с нами или сидишь с ними.
Программист бросил взгляд в сторону гостиной. Ло спал, его лицо наконец разгладилось, но Ричи смотрел на него, словно ждал ответа. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Я копаю, — сказал он. — Но если мы облажаемся, я вас, блять, всех придушу.
Саймон хохотнул, Глен лишь кивнул, возвращаясь к ноутбуку. Джодах смотрел на Дилана, и в его взгляде была не только холодная расчётливость, но и что-то ещё — уважение. За окном ночь сгущалась, но теперь в ней чувствовалась не безысходность, а холодная, яростная решимость. И предвкушение охоты.
***
Где-то над Атлантикой, 8 декабря, 04:00 Салон частного самолёта был стерилен и бездушен, как операционная. Холодный свет подчёркивал резкие черты лица Джона Харриса. Он откинулся в кожаном кресле, неподвижный, лишь пальцы медленно постукивали по ручке кресла. В его телефоне горело электронное письмо с логотипом «NeuroVitro». Швейцарская компания. Респектабельная, консервативная, невероятно богатая. Их интерес к «Лотосу» был единственным светом в конце тоннеля, ведущим из того ада, который он сам и создал. «Они сбежали», — доложили ему голосом, полным страха, прямо перед взлётом. «Система была взломана. Дейвисон и Труман исчезли». Он не удивился. Не проявил гнева. Лишь велел удвоить охрану объектов и ждать дальнейших инструкций. Сбежавшие подопытные были досадной помехой, статистической погрешностью, но не угрозой. Настоящая битва была там, куда он летел. Где решалась судьба «Лотоса». Он закрыл глаза, и шум двигателей сменился другим гулом — навязчивым, монотонным, доносившимся из телевизора в гостиной их старого дома. Пятнадцать лет назад. Запах тушёной говядины с лавровым листом и воска для пола. Его мать, уставшая, но с мягкой улыбкой, ставит на стол тарелки. Отец, ещё не опустошённый жизнью, разбирает почту. А на диване, подложив под спину подушку, сидит она. Саша. Его младшая сестра. Её каштановые волосы, точно такого же оттенка, как и у него, были заплетены в неаккуратный хвост. На лице — болезненная бледность, но карие глаза, его зеркальное отражение, сияли упрямством, пока она с упоением читала книгу по астрономии. — Джонни, посмотри! — она показала на страницу с туманностью. — Красиво, правда? Как будто кто-то рассыпал по небу бриллиантовую пыль. Он улыбался, поправляя стетоскоп на шее. Он только начал практику в неврологии, полный идеализма и желания спасать, чинить, облегчать боль. Его мир был прост: долгие смены, благодарность в глазах пациентов, и вот это — вечер дома, где его ждали. Где он был просто Джоном, старшим братом, который мог починить всё что угодно, от сломанной куклы до поцарапанного колена. — Обещай, что когда-нибудь мы посмотрим на них в настоящий телескоп, — говорила Саша, её голос ослаблен болезнью, но полон надежды. — Обещаю, — отвечал он, и это было единственное обещание в его жизни, которое он намеревался сдержать любой ценой. Он помнил каждую деталь её болезни. Каждый тщетный консилиум, каждый экспериментальный протокол, на который он умолял лечащих врачей. Он не отвернулся. Он сражался за неё до конца, продавая всё, что мог, влезая в долги, проводя ночи в библиотеках в поисках чуда. Он был совестливым врачом. Он хотел только помогать. А потом наступила тишина. Та самая, что наступает после долгого завывания мониторов. Пустота в её карих глазах, которая уже не отражала его собственные. И тихий, ледяной голос отца, обвиняющий его: «Ты должен был её спасти. Ты же врач». Его мир рухнул. Идеализм сгорел в крематории вместе с её телом. Осталась только ярость. Ярость на болезнь, на несовершенство медицины, на беспомощность. И обещание. Не данное ей, а данное самому себе. Больше никогда. Больше никто не будет чувствовать такую боль. Больше никто не будет так беспомощен. Он открыл глаза. Стерильная тишина салона самолёта показалась ему громче любого крика. Он посмотрел на свои руки — руки, которые когда-то дрожали от усталости после шестнадцатичасовой смены, пытаясь спасти жизнь. Теперь они были твёрдыми. Они держали судьбы десятков, сотен людей, лишая их воли, памяти, прошлого — во имя того, чтобы избавить их от боли. Его боль стала топливом для машины, которую он построил. «NeuroVitro» давала ему шанс вывести «Лотос» на глобальный уровень. Больше никаких тайных клиник, никаких подпольных испытаний. Его метод станет мейнстримом. Он спасёт мир от страданий. Даже если сам мир этого не хочет. Джон откинулся на спинку кресла, снова глядя в темноту за стеклом. Где-то там, внизу, были они — его сбежавшие крысы, его ошибка. Пусть бегут. Пусть прячутся. Его миссия была важнее. Ради Саши. Ради того мальчика, который когда-то верил, что может починить весь мир. Он не заметил, как его пальцы сами потянулись к цепочке на шее, на которой висел крошечный, стёртый временем кусочек слюды — камень, который Саша когда-то назвала «осколком звезды».***
Цюрих, Швейцария. Штаб-квартира NeuroVitro. 8 декабря, 14:30 по местному времени Здание из стекла и стали возвышалось над Цюрихским озером, холодное и безупречное, как скальпель, готовый разрезать любую слабость. Его зеркальные фасады отражали серое небо и далёкие заснеженные Альпы, создавая иллюзию неприступности. Внутри было тихо, нарушало тишину лишь эхо шагов Джона Харриса по отполированному мраморному полу. Его ботинки, начищенные до блеска, отбивали ритм, который эхом отдавался в пустом коридоре, словно пульс его собственной ярости. Его провели в кабинет на верхнем этаже, где панорамные окна открывали вид на горы — величественные, равнодушные, как сама судьба. Вид, который должен был внушать могущество и стабильность, но для Харриса он был лишь фоном для очередной битвы. За широким столом из тёмного дуба, отполированного до зеркального блеска, сидел директор NeuroVitro, господин Хельмут Келлер. Человек лет шестидесяти, с седыми висками и внимательными, проницательными глазами, в которых читался не интеллект, а опыт — тот, что выковывается десятилетиями сделок, где каждая эмоция — слабость, а каждая ошибка — конец. Его тёмно-синий костюм, сшитый на заказ, был таким же безупречным, как и его репутация. Рядом, на краю стола, лежала стопка документов, аккуратно выровненная, как будто сам порядок был вызовом хаосу, который Харрис привёз с собой. Переговоры начались безупречно. Харрис был в своей стихии: красноречив, точен, его голос — низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой — звучал как оружие, отточенное годами. Он демонстрировал графики успешных испытаний «Лотоса», где кривые роста эффективности препарата поднимались с почти гипнотической плавностью. Слайды сменялись на экране, цифры выстраивались в убедительные ряды, а его слова лились, как река, уводя Келлера к неизбежному выводу: «Лотос» — это будущее. Харрис видел, как глаза директора смягчаются, как его пальцы касаются перьевой ручки, готовясь подписать контракт. Он уже чувствовал вкус победы — горький, но такой желанный, ради которого он переступил через всё: мораль, совесть, жизни. Именно в этот момент, когда ручка Келлера зависла над документом, дверь кабинета тихо скрипнула. Помощник директора, молодой человек с бесстрастным лицом и холодными глазами, похожий на робота в идеальном сером костюме, приблизился к шефу. Он наклонился и что-то прошептал; его голос был едва слышен, как шелест ветра за окном. Перед Келлером лёг планшет, экран которого отразил холодный свет люстры. Харрис почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее, словно кто-то выкачал из неё кислород. Лицо Келлера не изменилось ни на йоту. Он лишь медленно отложил ручку в сторону, и этот жест был подобен удару судебного молота. Его глаза, всё ещё спокойные, но теперь с холодной, пересчитывающей оценкой, поднялись на Харриса. — Мистер Харрис, — его голос был ровным, вежливым, но в нём появилась сталь, — у меня появились некоторые вопросы, требующие немедленного прояснения. Наши источники сообщают о серьёзном… инциденте в вашем основном исследовательском центре: массовый побег испытуемых, взлом внутренней системы безопасности. Это так? Лёд тронулся. Харрис почувствовал, как по его спине, под идеально сидящим костюмом, пробежала волна адреналинового жара. Его сердце дёрнулось, но лицо осталось маской — невозмутимой, выверенной, как у шахматиста, делающего ход в проигранной партии. Он слегка наклонил голову, изображая лёгкое недоумение, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая годами обезоруживала врагов и союзников. — К сожалению, в работе любого масштабного проекта, особенно в такой чувствительной области, иногда случаются досадные недоразумения, — его голос сохранил прежнюю уверенность, но теперь в нём появилась задушевная мягкость, как будто он делился семейной историей. — Несколько пациентов с обострением параноидальных расстройств, воспользовавшись моментом невнимательности персонала, покинули территорию. Ситуация взята под полный контроль; все уже найдены и возвращены. Это чисто технический инцидент, никоим образом не ставящий под сомнение эффективность или безопасность «Лотоса». Он говорил плавно, вкрадчиво, глядя Келлеру прямо в глаза, пытаясь гипнотизировать его своей уверенностью. Он видел, как тот слушает, его пальцы сложены домиком перед лицом, но в этом жесте не было ни капли доверия. Келлер медленно покачал головой. — Видите ли, мистер Харрис, в нашем бизнесе досадные недоразумения имеют свойство превращаться в катастрофические скандалы. «NeuroVitro» строит свою репутацию на кристальной чистоте. Даже тень сомнения… неприемлема. Харрис почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его империя, выстроенная на крови, лжи и сломанных судьбах, рушилась из-за кучки сбежавших муравьёв — тех самых крыс, которых он считал статистической погрешностью. Гнев, острый и ядовитый, подступил к горлу, но он заставил его остаться внутри, преобразовав в ледяную вежливость. Его пальцы невольно коснулись цепочки на шее, этот талисман был единственным, что держало его в узде. — Я полностью понимаю вашу принципиальность, господин Келлер, — его голос был гладким, как стекло, — и готов предоставить любые доказательства, любые отчёты, чтобы развеять эти… необоснованные опасения. — Отчёты можно подделать, — холодно парировал Келлер, его взгляд стал ещё острее, как будто он видел сквозь маску Харриса. — А вот время — нет. Наша репутация — наш главный актив. И прежде чем мы подпишем что-либо, эта репутация должна быть безупречной. И ваша тоже. Он отодвинул от себя папку с контрактом, и этот жест был как приговор. — Поэтому я предлагаю следующее: отложим подписание. Почему бы вам не остаться здесь, в Цюрихе, на месяц-другой? — его предложение прозвучало как приглашение, но в нём чувствовался стальной капкан, — чтобы лично курировать процесс дополнительной работы со стороны наших экспертов. Чтобы доказать вашу… надёжность и прозрачность. На деле. Остаться здесь, в Цюрихе, где каждая минута будет напоминать ему о его уязвимости. В то время как его империя там, дома, остаётся без его железной руки, пока тот программист — Дилан — и его друзья-неудачники бегают на свободе, роясь в его грязных секретах, пока его собственные люди, запуганные, но не сломленные, могут начать задавать вопросы. Это был провал. Унижение. Но Джон Харрис лишь улыбнулся. Широкая, обезоруживающая, абсолютно фальшивая улыбка, за которой скрывалась ярость вселенского масштаба. Его глаза сверкнули, как у хищника, загнанного в угол, но всё ещё готового к прыжку. — С удовольствием, господин Келлер, — прошипел он почти беззвучно, лишь губы шевельнулись, выдавая напряжение. — Я ценю вашу осторожность, и я с радостью использую это время, чтобы развеять все ваши сомнения лично. Они обменялись кивками — два хищника, притворяющихся джентльменами. Когда Харрис вышел из кабинета, его походка была такой же уверенной и чёткой, но пальцы, сжимавшие телефон, побелели от силы. Он набрал номер, не своего заместителя, не юристов, а тот единственный, который был занесён в память под кодом. — Соедините меня с Моникой, — его голос в трубку был низким и абсолютно плоским, лишённым всякой эмоции. — Скажите ей, что игра начинается, и что я ожидаю от неё безупречной работы. Цена ошибки… всем известна. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Его взгляд упал на заснеженные пики за окном. Они были красивы, холодны и безжалостны — как он сам. Месяц. У него был месяц, чтобы из Цюриха, из этой стерильной клетки, сделать то, чего он не смог, находясь в эпицентре событий: найти их, уничтожить и вернуть себе всё, что у него отняли. Его пальцы снова коснулись слюды на цепочке, и на мгновение он увидел её — Сашу, с её карими глазами и книгой об астрономии. Это было ради неё. Всё было ради неё.***
8 декабря, воскресенье, 02:00 Тусклый свет выхватывал из полумрака старый диван, заваленный мятым пледом. Тяжёлое, неровное дыхание Лололошки вплеталось в атмосферу, как тонкая нить, готовая оборваться. Он лежал на диване, свернувшись в комок, его пальцы судорожно сжимали и разжимали край шерстяного одеяла, а на лбу блестели капельки пота, отражавшие оранжевые отблески огня. Его лицо, даже во сне, было искажено болью — брови сведены, губы подрагивают, будто он снова оказался в том аду, из которого они едва выбрались. Дилан сидел на краю дивана, его спина затекла от неудобной позы, но он не смел пошевелиться. Его руки застыли в воздухе, не решаясь прикоснуться к другу. Он смотрел на Ло с грустной, почти болезненной нежностью, осторожно проводя пальцами по его влажным вискам, смахивая непокорные тёмные пряди со лба. Волосы были липкими от пота, но для него это не имело значения — он видел только его, хрупкого, сломленного, но всё ещё своего. — Всё хорошо, — шептал он почти беззвучно, словно боясь спугнуть и без того тревожный сон друга. — Я тут. Я никуда не уйду. Его губы сами собой прикоснулись к горячему лбу Ло, затем к макушке, уловив слабый запах лекарств и чего-то родного, что невозможно описать. Это было инстинктивно, естественно, как дышать. Но вслед за этим порывом накатила знакомая, тошнотворная волна стыда, как яд, отравляющий каждый нерв. Дилан отшатнулся, словно обжёгшись, сжавшись в комок на своём стуле. Его пальцы впились в колени, костяшки побелели. Что ты, блять, делаешь? — прошипел в его голове ледяной, осуждающий голос, будто кто-то чужой забрался в его мысли. Он беспомощен, он болен, а ты… ты пользуешься этим. Он твой друг. Единственный. И ты превращаешь это во что-то грязное. Дилан стиснул зубы, пытаясь загнать эти чувства обратно, в самый тёмный угол сознания, куда он складывал всё, что могло сделать его уязвимым. Ло был его опорой, его самым близким человеком наравне с Ричи, но… иначе. С Ричи всё было просто — братство, выкованное в огне общих бед, шуточки, подколы, готовность прикрыть спину, даже если весь мир против. С Ло всё было сложно. Это было тепло, разливавшееся в груди, когда тот смеялся его дурацким шуткам за стойкой кофейни, где они когда-то работали вместе. Это было желание обнять его, когда он нервничал из-за пустяков, вроде пролитого латте или опоздавшего автобуса до аптеки. Это была яростная, всепоглощающая потребность защищать его, быть рядом, видеть его в безопасности, даже если для этого придётся разнести весь этот сраный мир. И это пугало парня больше, чем люди Харриса, больше, чем их чёртовы шприцы и камеры. Он никогда не посмотрит на тебя иначе! — кричал внутренний голос, и Дилан цеплялся за эту мысль, как за спасательный якорь, пытаясь убедить себя, что это правда. Что Ло — просто друг, просто брат, просто тот, за кого он готов умереть, но не больше. Он должен быть не больше. Внезапно Лололошка зашевелился сильнее. Его дыхание стало сбивчивым, прерывистым, как будто он задыхался. Он застонал, и его глаза распахнулись — дикие, полные животного ужаса и физической боли. — Горит… всё горит… — захрипел он, пытаясь сбросить с себя одеяло, его пальцы дрожали, цепляясь за ткань. — Ло! Тихо, тихо, всё хорошо, — Дилан, забыв все свои терзания, мгновенно оказался рядом, аккуратно, но твёрдо удерживая его за плечи. Его сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди. Он вспомнил про таблетки, которые дал ему Глен — маленькие, белые, в пластиковом контейнере, лежащем на столике. — Вот, прими, это поможет. Он поднёс таблетку и стакан воды к губам Ло, осторожно поддерживая его голову, помогая сделать глоток. Ло послушно проглотил, его взгляд начал фокусироваться, но в нём всё ещё плескался страх. Он тяжело дышал, озираясь по сторонам, как загнанный зверь, пока его глаза не встретились с глазами Дилана. И весь мир замер. Всё сузилось до этого взгляда — тёмного, всё ещё испуганного, но уже узнающего. Дилан застыл, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в груди разливается тепло, смешанное с болью. Лололошка смотрел на него, и в его глазах не было ничего, кроме доверия — хрупкого, почти детского, но такого настоящего, что Рид почувствовал, как его собственные стены рушатся. Ло медленно, будто через силу, приподнял руку и слабо ткнул пальцем в его грудь. — Ди… — его голос был тихим, хриплым, едва слышным шёпотом, но он прозвучал громче любого крика. И затем Лололошка наклонился вперёд и уткнулся лбом в его грудь, как будто ища защиты, опоры, единственного твёрдого места во всей этой качающейся реальности. Его дыхание, всё ещё шумное и неровное, горячим пятном проступало через ткань футболки Дилана, пропахшей потом и пылью. Дилан обнял его автоматически, его руки сами нашли путь к его спине, начали медленно, успокаивающе гладить. Но внутри у него бушевал ураган. Его разум кричал, требуя оттолкнуть его, сохранить дистанцию, остаться просто другом, не дать этим чувствам вырваться наружу. Но его сердце… его сердце разрывалось на части от этой хрупкости, от этого безоговорочного доверия, от того, как Ло, даже в таком состоянии, искал у него спасения. Он сильнее прижал друга к себе, чувствуя, как тот весь дрожит, как его тело, измождённое кошмарами и препаратами, ищет тепла. Дилан прижался щекой к его макушке, закрыл глаза, вдыхая запах его волос — смесь пота, лекарств и чего-то неуловимо своего, знакомого, как дом, которого у него будто никогда не было. Его пальцы замерли на спине Лололошки, боясь сжать слишком сильно, боясь разрушить этот момент. — Я здесь, — снова прошептал он, и на этот раз его голос дрогнул, выдав всю ту бурю, что бушевала внутри. Он не знал, слышит ли его друг, понимает ли. Но в этот момент это не имело значения. Пусть это неправильно. Пусть это странно. Пусть он потом будет ненавидеть себя за эти мысли, за эту слабость, за это тепло, которое разливалось в груди, как яд и лекарство одновременно. Но прямо сейчас он будет его опорой. Его защитой. Его тихой гаванью. Дилан сидел так, пока дыхание Ло не стало ровным и глубоким, а тело обмякло и расслабилось в его объятиях, снова погрузившись в исцеляющий сон. Он не отпускал его, просто сидя в тишине, слушая потрескивание камина и биение своего собственного сердца — громкого, тревожного и безнадёжно преданного. Тени от огня танцевали на стенах, а за окном ночь была всё такой же тёмной, но теперь в ней чувствовалась не только угроза, но и что-то ещё — хрупкая, почти неосязаемая надежда, что он сможет защитить тех, кто ему дорог. Даже если это разорвёт его самого. Ричард пошевелился на другом конце дивана, его глаза медленно открылись. Он моргнул, привыкая к тусклому свету, и его взгляд упал на Дилана и Ло. Его лицо, обычно искажённое привычной насмешливой ухмылкой, на мгновение застыло. В его глазах мелькнула боль — не физическая, от сломанной руки, а другая, глубокая, как будто он увидел что-то, чего не должен был. Он смотрел на Дилана, на то, как тот прижимал Лололошку, как его пальцы осторожно касались его волос, как его лицо, обычно жёсткое и злое, смягчилось, став почти уязвимым. Труман сглотнул, его горло сжалось, но он не издал ни звука. Он просто смотрел, и в его взгляде было что-то среднее между пониманием и тоской. Ло зашевелился во сне, тихо вздохнул, и Дилан инстинктивно прижал его чуть сильнее, шепча что-то неразборчивое. Ричард отвернулся, потирая здоровой рукой лицо, будто пытаясь стереть то, что только что увидел. Через несколько минут Дилан осторожно переложил друга на диван, укрыв одеялом. Он встал, его движения были медленными, будто тело не ему не поддавалось. Ричард молча поднялся следом, поморщившись от боли в сломанной руке, но не издав ни звука. Он кивнул Дилану в сторону двери, ведущей на задний двор. — Пойдём, — тихо сказал он, его голос был хриплым от сна. Дилан нахмурился, но кивнул, бросив последний взгляд на Ло, прежде чем выйти. Ночь за окном была холодной, воздух кусал кожу, а звёзды над головой казались слишком далёкими, чтобы дать хоть каплю света. Программист прислонился к облупившейся стене дома, достал из кармана мятую пачку сигарет и зажигалку. Его пальцы слегка дрожали, когда он прикуривал, и огонёк осветил его лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё упрямое. Он затянулся, выдыхая облако дыма, которое тут же растворилось в морозном воздухе. Инженер стоял напротив, засунув руку в карман джинсов. Его взгляд был тяжёлым, но не злым — скорее, изучающим, как будто он пытался разобрать Дилана на части, как сложный код. — Тебе нравится Ло, верно, Дилан? — спросил он, его голос был тихим, но прямым, без намёка на шутку. Дилан поперхнулся дымом, закашлялся, его глаза сузились. — Чё за херню ты несёшь, Ричи? — огрызнулся он, отводя взгляд. — Он мой друг, блять. Как и ты. Хватит выдумывать. Ричи хмыкнул, но его улыбка была невесёлой. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по гравию. — Не ври мне, бро. Я всё вижу. По твоим глазам. Ты так на него смотришь… — он сделал паузу, будто подбирая слова, — как будто он для тебя больше, чем просто друг. На меня ты так не смотришь. Дилан стиснул зубы, его пальцы сжали сигарету так, что она чуть не сломалась. — Да пошёл ты, — буркнул он, но в его голосе не было злости, только усталость и что-то похожее на страх. — Это не то, что ты думаешь. Я просто… он только что орал во сне, Ричи. Он сломан, блять. Я просто пытаюсь его вытащить. Ричард засмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе не было насмешки. — Ой, да ладно, Ди. Ты думаешь, я слепой? Я видел, как ты на него смотришь. Как ты его обнимаешь. Это не просто забота, бро. Это… — он замялся, почесав затылок здоровой рукой. — Это что-то большее. И знаешь, я не осуждаю. Ло… он особенный. Всегда был. Рид резко выдохнул дым, его взгляд метнулся к Ричарду, потом в сторону, на тёмный силуэт деревьев. — Ты не понимаешь, — пробормотал он, его голос был тише, почти надломленный. — Это не… я не хочу, чтобы он думал, что я… блять, Ричи, он мой друг. Я не хочу всё испортить. Труман шагнул ещё ближе, положив руку ему на плечо. Его глаза, обычно искрящиеся подколами, были серьёзными. — Эй, послушай. Я знаю, что ты через ад прошёл ради него. Ради нас. И я вижу, как ты себя за это грызёшь. Но, Дилан, — он слегка сжал его плечо, — ты не сделаешь ничего плохого, если будешь честен. Может, не с ним, не сейчас. Но хотя бы с собой. Дилан молчал, глядя в землю. Сигарета тлела в его пальцах, пепел падал на гравий, как снег. Он хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Ричи был прав, и это бесило больше всего. — Я не знаю, что делать, — наконец выдавил он, его голос был хриплым, почти чужим. — Я просто… не хочу его потерять. Ричард кивнул, его улыбка стала мягче. — Не потеряешь. Лололошка крепче, чем кажется. И он тебя тоже не отпустит. Вы двое… вы как магниты. — Он хохотнул, на этот раз искренне. — Только не начинай сейчас ныть, а то я тебя сам придушу. Дилан фыркнул, затянувшись в последний раз, и бросил окурок на землю, затоптав его ботинком. — Иди спать, дебил, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Ричард хлопнул его по спине, поморщившись от боли в руке. — Пойдём, герой. Надо хоть пару часов поспать, пока эти старпёры на кухне не начнут новый план придумывать. Они вернулись в дом, где камин всё ещё тлел, а Ло спал, укрытый одеялом. Дилан бросил на него последний взгляд, чувствуя, как сердце снова сжимается. Ричард прав. Он не готов был это признать, но правда жгла сильнее сигаретного дыма.***
Программист уселся у камина, уставившись в пол, где тени плясали, как насмешливые призраки. Дилан не мог расслабиться. Его руки всё ещё помнили тепло тела друга, его дрожь, его доверие. И это жгло, как сигарета, прижатая к коже. Он встал, тихо, чтобы не разбудить Ло или Ричи, и вышел на кухню, где свет лампы был слишком ярким, слишком обвиняющим. Он налил себе стакан воды, но не выпил — просто стоял, сжимая стекло, пока пальцы не побелели. Ты мусор, Дилан, — прошипел его внутренний голос, тот самый, что всегда бил в самое больное место. — Настоящий кусок дерьма. Ло только что выкарабкался из ада, а ты… ты думаешь о нём не так, как должен. Он твой друг, блять. Друг, который доверяет тебе жизнь. А ты превращаешь это в какую-то херню в своей голове. Он опёрся о стену, закрыл глаза, пытаясь отогнать мысли, но они лезли, как тараканы из щелей. Ло — его Ло — с его дурацкой улыбкой, которая освещала всю комнату, с его нервными жестами, когда он мял край рубашки, рассказывая о каком-то идиотском сне. Дилан всегда думал о нём как о брате, как о части себя. Но теперь… теперь это было больше. Это было желание взять его за руку не просто так, а чтобы почувствовать, как его пальцы переплетаются с твоими. Это было желание поцеловать его не в лоб, как друга, а по-настоящему, чтобы стереть все эти кошмары из его памяти. Но он не мог. Не имел права. Лололошка был сломан, ему нужна была поддержка, а не это… не эта путаница в голове Дилана. Ты должен думать о нём только как о друге, — твердил он себе, как мантру. — Только как о друге. Всё остальное — это предательство. А потом пришла эта мысль, как удар под дых. Он представил: Ло, уже окрепший, улыбающийся, вваливается в их новую квартиру с какой-то девчонкой под руку. «Дилан, познакомься, это моя… ну, ты понял». Она — милая, стройная, голубоглазая блондинка с длинными волосами, смеётся над шутками Ло, касается его руки. А Дилан стоит в стороне, улыбается через силу, говорит что-то вроде: «Круто, бро, рад за тебя». Но внутри… внутри сердце скручивает колючей проволокой, рвёт на части, как будто кто-то вонзил нож и крутит, крутит, пока кровь не хлынет. Он не сможет. Не сможет смотреть, как Ло смотрит на кого-то другого так, как Дилан хотел бы, чтобы он смотрел на него. Не сможет быть просто другом, хлопать его по плечу и желать удачи в отношениях. Это разорвёт его, блять, на куски. Он представил, как уходит в свою комнату, включает музыку погромче, чтобы не слышать их смех, и курит сигареты одну за одной, пытаясь заглушить эту боль, которая жжёт хуже любого перелома. Но пока… пока Лололошке нужно время. Время прийти в себя, стряхнуть с себя этот кошмар «ХэвенКорп», научиться снова доверять миру. Дилан не имеет права всё усложнять. Он будет рядом, будет держать его, когда тот кричит во сне, будет шутить, чтобы вызвать улыбку. А свои чувства… он запрёт их глубже, в тот самый тёмный угол, где хранит всё, что делает его слабым. Пока. Только пока. Рид допил воду, поставил стакан с громким стуком и вернулся в гостиную. Ло спал спокойно, его лицо разгладилось. Дилан смотрел на него, чувствуя, как сердце болит, но не мог отвести взгляд. Только друг, — повторил он про себя. — Только друг. Но даже в мыслях это звучало как ложь.
