23. Кроличья нора
8 сентября 2025 г., 13:28
Воскресное утро выдалось холодным и тревожным. Ночной мороз ударил неожиданно сильно, покрыв траву и кусты за окном тонким слоем инея, искрившегося под тусклым светом зимнего солнца. Внутри дома, однако, было тепло — старый камин в углу гостиной потрескивал, выбрасывая в воздух редкие искры, борясь с холодом, сочащимся сквозь щели. За окном кружила метель, застилая мир плотной белой пеленой. Снежинки, словно призраки, бились в стёкла, оставляя на них влажные следы, а порывистый ветер выл в щелях деревянной рамы, напоминая скрип несмазанных дверей или далёкий, жалобный вой. В доме пахло остывшим кофе, свежей выпечкой, стоявшей на кухонном столе в плетёной корзинке, и тяжёлым, пряным одеколоном Джодаха, который, казалось, пропитал собой всё вокруг.
Саймон, чья крупная фигура в белом шерстяном свитере казалась ещё массивнее в тесной гостиной, метался по комнате, словно медведь, загнанный в клетку. Его движения были резкими, почти судорожными: он то поправлял очки, съезжающие на кончик носа, то проводил рукой по густой, слегка растрёпанной бороде. Уже в третий раз за минуту он ощупывал карманы своего поношенного пальто, висевшего на спинке стула, пальцами нащупывая шершавую поверхность сложенного вчетверо листка. Бумага шелестела громко, почти вызывающе, каждый шорох отдавался в ушах мужчины, как напоминание о важности того, что лежало в кармане. Несмотря на то, что он был самым старшим и, казалось бы, самым опытным среди присутствующих, нервы его были на пределе — он дёргался, как ребёнок перед первым школьным выступлением.
— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал он себе под нос, его голос дрожал, выдавая внутреннюю бурю. — Ключи, бумажник, записка... Всё при мне? — Он снова сунул руку в карман, проверяя, на месте ли листок, будто тот мог испариться за последние несколько секунд.
За старым деревянным столом, испещрённым кольцами от кружек и потёртым от времени, сидел Джодах. В отличие от Саймона, он был воплощением ледяного спокойствия. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась стальная уверенность, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Длинные пальцы с аккуратными ногтями обхватывали глиняную кружку с остывшим кофе, но он не пил — просто согревая руки. Его тёмный, непроницаемый взгляд, глубокий, как ночное небо, был прикован к Саймону, следя за каждым его движением. Внешне адвокат казался невозмутимым, но в уголках его глаз пряталась лёгкая тень насмешки — или, быть может, усталости от бесконечной суеты напарника.
— Саймон, — голос Джодаха прозвучал тихо, но с такой силой, что комната, казалось, сжалась под его тяжестью. Слово повисло в воздухе, заставив Солуса замереть на месте. — Хватит дёргаться. Ты выглядишь так, будто собрался на свидание, а не в книжный. Дыши. Будь естественен. Она должна увидеть рассеянного профессора, а не нервного киллера. Один неверный взгляд — и мы её потеряем. Навсегда.
Солус замер, его рука всё ещё лежала на кармане пальто. Он сделал глубокий, шумный вдох, воздух со свистом прошёл через его усы, а затем медленно выдохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Его плечи слегка опустились, но напряжение всё ещё читалось в сжатых челюстях и в том, как он крепко сжимал пальцы в кулак. Он кивнул, коротко и резко, будто ставя точку в этом внутреннем споре с самим собой.
— Понял. Вхожу в роль. Не подведу, — пробормотал он, хотя в голосе всё ещё сквозила неуверенность. Он накинул пальто, привычным движением потрогал карман с запиской — да, на месте — и направился к двери. Тяжёлая деревянная дверь хлопнула за ним с такой силой, что стёкла в окнах задрожали, а звук эхом отразился в пустом коридоре.
На улице его тут же ослепила белизна метели. Снег валил густыми хлопьями, засыпая всё вокруг, и мир казался размытым, словно нарисованным акварелью. Пронизывающий холод мгновенно пробрался под пальто, кусая кожу даже через толстый свитер. Саймон поёжился, плотнее запахнув воротник, и побрёл к своему старенькому седану, припорошенному снегом. Он смахнул снег с лобового стекла рукавом, оставляя разводы, и забрался внутрь. Машина заурчала, нехотя оживая, двигатель кашлянул пару раз, прежде чем заработать ровно. Мужчина медленно повёл седан по скользкой дороге, чувствуя, как колёса осторожно цепляются за обледеневший асфальт. Его сердце отстукивало тяжёлый, неровный ритм где-то в горле, будто пытаясь вырваться наружу. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Джодаха, стоявшего у окна и наблюдавшего за ним с той же непроницаемой маской на лице. Саймон стиснул руль крепче, заставляя себя сосредоточиться на дороге, на задании, на записке, что жгла карман, будто раскалённый уголь. Метель усиливалась, и с каждым поворотом мир за окном становился всё более чужим и враждебным. Но отступать было некуда — слишком многое стояло на кону.
Саймон вёл медленно, пробираясь сквозь метель, пока впереди не замаячили тусклые огни города. Дорога, скользкая от снега, наконец сменилась расчищенными улицами, где фонари отбрасывали желтоватые пятна на заснеженный асфальт. Город встретил его холодным дыханием ветра и приглушённым шумом редких прохожих, спешащих укрыться от непогоды. Солус поправил то и дело съезжающие очки на переносице , глубоко вдохнул и шагнул из машины, чувствуя, как записка в кармане будто потяжелела.
Машину он оставил в двух кварталах от цели, на тихой, пустынной улочке, где снег лежал нетронутым белым покрывалом, будто природа сама укрыла это место от любопытных глаз. Улочка была узкой, зажатой между старыми кирпичными домами с облупившейся штукатуркой, и редкие фонари отбрасывали тусклые пятна света, едва пробивавшиеся сквозь метель. Здесь не было ни души — только ветер завывал, гоняя снежные вихри по тротуару, да изредка проезжали автомобили.
Саймон заглушил двигатель, проверил, не оставил ли в машине что-то, и выбрался наружу, тут же почувствовав, как холод вгрызается в кожу. Дальше — пешком. Тяжёлые ботинки с хрустом проваливались в глубокие сугробы, каждый шаг сопровождался скрипом снега. Холодный воздух обжигал лёгкие, колол лицо, но этот резкий, почти болезненный холод помогал — он прогонял остатки нервной дрожи, что всё ещё цеплялась за его тело, заставляя пальцы подрагивать. Солус плотнее запахнул воротник пальто и двинулся вперёд, к цели. Впереди был книжный — его поле боя, где всё должно было решиться.
Книжный магазин встретил его тёплым, сонным гулом. На удивление, здесь было много людей, пришедших с утра пораньше за литературой. Дверной колокольчик звякнул тихо, почти робко, когда мужчина переступил порог. Внутри пахло свежесваренным кофе, старой бумагой, хранящей память о сотнях рук, и чем-то сладким — то ли ванилью от выпечки, доносившейся из маленькой кофейни в углу, то ли ароматом свечей, мерцавших на прилавке. Мягкий свет ламп, висевших под потолком, заливал помещение тёплым золотистым сиянием, отражаясь от полированных деревянных полок и создавая иллюзию полной безопасности, уюта, убаюкивающего покоя.
Солус стряхнул снег с плеч, смахнул с рукавов прилипшие снежинки и прошёл внутрь, изображая обычного посетителя. Его взгляд скользил по корешкам книг, будто он и правда интересовался новинками, но на деле выискивал свою цель. Он неспешно обошёл первый ряд стеллажей, затем второй, двигаясь уверенно, будто Саймон был здесь завсегдатаем, что было отнюдь не так.
И вот она. Элис Кроу. Худая, чуть сгорбленная фигура, утопающая в большом вязаном свитере, явно великоватом для её хрупкого тела. Каштановые волосы, коротко остриженные, торчали неровными прядями, будто их подстригли второпях. Лицо её было бледным, осунувшимся, с тёмными синяками под глазами, выдававшими бессонные ночи и постоянный страх. Она стояла у полки с детективами, держа в руках книгу, но взгляд её был пустым, устремлённым куда-то в пустоту, словно она видела не страницы, а что-то за ними — или вообще ничего. Она не читала. Она пряталась, растворяясь в этом тихом уголке, где никто не должен был её искать.
Саймон сделал глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду, и пошёл в атаку. Его движения были выверенными, но он нарочно придал им лёгкую неуклюжесть, как и подобает рассеянному профессору. Он потянулся к книге на верхней полке, прямо над головой Элис, чуть наклонился, и, будто случайно, задел её локоть. Книга, которую она держала, выскользнула из её рук и с глухим шлёпком упала на пол, подняв лёгкое облачко пыли.
— Ой, простите, неловко вышло! — буркнул он, нарочито смущённо, опускаясь на одно колено, чтобы поднять книгу. Его голос был низким, чуть хрипловатым, с той тёплой интонацией, которая располагает к доверию.
Его крупные, на вид неловкие пальцы действовали с ювелирной точностью. Поднимая книгу, он быстрым, почти неуловимым движением вложил между страниц сложенный листок — тот самый, что жёг его карман всю дорогу. Послание, в котором была инструкция по связи с адвокатом Джодахом Ави. Саймон выпрямился, протянул книгу Элис, изобразив на лице неловкую, чуть виноватую улыбку, которая должна была рассеять любое подозрение.
— Ваша, кажется, — сказал он, глядя ей в глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы не вызвать настороженности.
Элис машинально взяла книгу, её пальцы слегка дрогнули, но она не подняла взгляда, не сказала ни слова. В её движениях была какая-то заторможенность, будто она действовала на автопилоте, не вполне осознавая происходящее. Мужчина отступил, растворяясь между стеллажами, его шаги были мягкими, почти бесшумными на деревянном полу. Он не видел, как она открыла книгу, как её глаза пробежали по строчкам, как её лицо сперва озарилось недоумением, а затем исказилось чистым, животным ужасом. Не видел, как её пальцы задрожали сильнее, сминая края записки, как её дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные вдохи. Он уже был на улице, ускоряя шаг, снег хрустел под его ботинками, а в ушах стучала кровь, заглушая вой ветра. Дело было сделано.
***
Тем временем в доме Саймона атмосфера сгущалась, и каждый вдох казался тяжелее предыдущего. Лололошка метался по гостиной, чуть ли не переходя на бег. Его шаги были неровными, почти судорожными, а пальцы то и дело теребили русые волосы, будто он пытался физически удержать себя от того, чтобы не взорваться. Воздух звенел от его невысказанной ярости, и даже старые деревянные половицы скрипели под его весом, словно вторя его внутреннему хаосу. — Это что вообще такое?! — его голос, срывающийся на фальцет, резал тишину, как нож. — Эти трое едут решать проблемы, а мы остаёмся с Гленом, как последние неудачники, будем в настолки играть? Это я виноват! Я, блять, жертва этого ебучего Джона! Я должен быть там и всё исправлять! Почему Дилан? Почему он ,блять, главный герой?! — Каждое слово Лололошки было пропитано болью, смешанной с чувством собственной бесполезности. Он остановился, тяжело дыша, и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его взгляд метался по комнате, ища поддержки, но находил лишь пустоту. Ричи сидел на продавленном диване, теребя край гипса. На лице не было улыбки, усмешки. Он был так же зол, как друг. Ведь они только вчера разговаривали с Диланом, и тот не рассказал ничего важного. Глаза, обычно искрящиеся иронией, потемнели от усталости и чего-то ещё — может, обиды, а может, страха. Он смотрел на Ло, но его взгляд то и дело скользил в сторону, будто он боялся встретиться с его яростью напрямую. — Да, Джодах, — его голос звучал тише, но твёрже, чем у Лололошки. — Объясни нам. Мы что, балласт? Мы можем помочь. — В его словах не было вызова, только желание понять, где их место в этой игре, где ставки были выше, чем они могли себе представить. Это был редкий момент, когда Ричи отбросил свою маску циника, обнажив под ней уязвимость. В кресле у камина, почти невидимый в полумраке, восседал Глен. Его фигура, массивная и неподвижная, казалась частью самого дома. В его руках было яблоко и нож. Лезвие плавно снимало тонкую спираль кожуры, и этот звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину, пока Лололошка и Ричард ждали ответа. Он не смотрел на них, его внимание было целиком поглощено фруктом, но каждый его нерв был натянут, как струна, ловя каждое слово, каждый вздох, каждый шорох в комнате. Его молчание было не просто отсутствием слов — оно было осязаемым, как холодный ветер, и заставляло всех чувствовать себя под прицелом. Джодах стоял у окна, спиной к комнате, его силуэт чётко вырисовывался на фоне метели, крутившей снежные вихри за стеклом. Его молчание было хуже любых упрёков. Оно было тяжёлым, как свинец, и казалось, что он намеренно растягивает эту паузу, позволяя каждому слову парней повиснуть в воздухе, как обвинение. Его плечи были напряжены, а пальцы, сцепленные за спиной, слегка дрожали — единственный намёк на то, что он не так спокоен, как хочет казаться. И в этот момент дверь скрипнула, впустив внутрь вихрь холода и Дилана. Он был похож на призрака, вырвавшегося из метели. Лицо землистого оттенка, под глазами — фиолетовые тени, глубокие, как пропасти. Снежная крупа таяла в его тёмных волосах, стекая каплями на лицо. В его руке была маленькая, ничем не примечательная коробочка. Флешка. Цель его утреннего рейда. Она выглядела такой обыденной, почти нелепой в своей простоте, но все в комнате знали, что она — ключ к их судьбе, к их выживанию или гибели. — Ну и чего вы тут орёте? — его голос прозвучал хрипло, безжизненно. — На весь район слышно. Это стало спичкой, брошенной в бензин. Ло резко развернулся к Дилану, его глаза полыхали, как два факела. — А ты-то где был?! — набросился он, его голос дрожал от ярости и отчаяния. — Ты знал! Ты всё знал и молчал! Почему ты, а не я? Ты еле на ногах стоишь, но тебя берут! Я что, обуза? — Каждое слово было как удар, и Лололошка шагнул ближе, почти вплотную к программисту, его тело дрожало от напряжения. Он был готов сорваться, и в этот момент казалось, что он может либо ударить, либо разрыдаться. Ричи поддержал, но уже без прежней уверенности, его голос был сдавленным, как будто он сам не до конца верил в то, что говорит: — Команда должна держаться вместе, Дилан. Ты мог предупредить. Хотя бы вчера. — Он отвёл взгляд, но его слова всё равно повисли в воздухе, добавляя веса обвинениям Ло. Дилан поставил коробочку на стол с таким стуком, что все вздрогнули, даже Глен на мгновение остановил нож. Парень поднял на них взгляд — усталый, потухший, но в самой его глубине тлела стальная искра, как последняя искра в угасающем костре. — Хватит! — это прозвучало не как крик, а как приговор, и тишина, наступившая после, стала абсолютной, почти осязаемой. Все замерли, даже Лололошка, чьё дыхание было слышно в этой мёртвой тишине. — Слушайте сюда и запомните раз и навсегда. Файлы на этой флешке помечены. Маячком. Если я включу её здесь, они вычислят этот дом быстрее, чем ты, Ло, успеешь сказать своё очередное «почему не я». За нами придут. За всеми. Ты этого хочешь? — Его голос был холодным, как сталь, но в нём чувствовалась не только угроза, но и боль, которую он пытался скрыть. Лололошка открыл рот, но слова застряли. Его гнев, такой яростный минуту назад, наткнулся на холодную, жёсткую стену реальности. Он хотел возразить, найти хоть какой-то аргумент, но его разум был пуст, как метель за окном. — Но я... я же могу... — он попытался выдавить из себя хоть что-то, но его голос дрожал, и он сам это слышал. Это была не ярость, а отчаяние. — Нет, не можешь! — голос Дилана стал резким, как удар хлыста, и в нём прорвалась вся его усталость, весь его страх. — Это не игра! Здесь на кону наши жизни! Всех! Я не имею права рисковать тобой! — Он почти кричал, но в его крике не было злобы, только отчаянная попытка достучаться. Его глаза, обычно такие сдержанные, ледяные, сейчас горели, и в них было столько эмоций, что Ло невольно отступил на шаг. Ричард молча кивнул, отводя глаза. Он понял. Его пальцы снова начали теребить край гипса, но теперь это было скорее рефлексом, чем осознанным движением. Он не хотел смотреть на Ди, потому что знал: тот прав. Но Ло всё ещё стоял, сжав кулаки, и в его глазах плескалась не ярость, а горькая, унизительная обида. Обида брошенного щенка, которого оставили за порогом, пока взрослые решают важные дела. Дилан увидел это. Увидел всё — каждый оттенок боли, каждый невысказанный упрёк. Без единого слова он пересёк комнату, его шаги были тяжёлыми. Он взял Ло за руку выше локтя — крепко, почти больно — и потянул за собой на второй этаж, в крошечную каморку под лестницей, пахнущую пылью, старым деревом и одиночеством. Дверь прикрылась за ними с тихим скрипом, отрезая их от остального мира. В тесноте пространства их дыхание стало единственным звуком. Ди повернулся к Лололошке, его лицо было так близко, что тот мог видеть каждую морщинку, каждую тень под его глазами. — Ло, — он сказал тихо, и его голос вдруг потерял всю свою жёсткость, став просто уставшим и бесконечно серьёзным. — Смотри на меня. Лололошка упрямо смотрел в пол, его губы дрожали, а кулаки всё ещё были сжаты. Он ненавидел себя за эту слабость, за слёзы, которые жгли глаза, но не мог ничего с этим поделать. Психику придётся ещё долго восстанавливать. — Смотри на меня, — повторил Дилан мягче, и в его голосе была почти нежность, которой Ло от него не ожидал. Ло поднял взгляд. Его глаза блестели от слёз, но он смотрел на друга. В них была злость, беспомощность и что-то ещё — мольба, которую он сам не хотел признавать. — Я не оставлю тебя здесь, — сказал Дилан, глядя ему прямо в глаза, и каждое слово звучало как клятва. — Никогда. Я вернусь. Мы уедем отсюда все. Вместе. — Почему я не могу с тобой? — выдохнул Лололошка. — Я боюсь тут один. — Его голос сорвался, и он прикусил губу, чтобы успокоиться. Программист смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень боли, которую он так тщательно скрывал от всех — от Саймона, от Джодаха, даже от самого себя. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, словно каждое слово требовало от него неимоверных усилий. — Ло, ты не до конца выздоровел, — сказал он, и его голос был твёрд, но в нём чувствовалась забота, которую он пытался замаскировать. — Если у тебя случится очередной приступ? Глен хотя бы знает, как тебе помочь, но не я. Тебе нужно отлежаться. И Ричи тоже. У него вон рука сломана. — Он замолчал, его взгляд скользнул по худощавой фигуре друга, по его напряжённым плечам, и в нём мелькнула тень вины. — Вы с Ричи... вы должны быть здесь. В безопасности. Лололошка дёрнулся, как от удара, его глаза вспыхнули, и он шагнул ближе, почти вплотную к Дилану, его голос задрожал от отчаяния: — Но я же могу быть полезным! Ты знаешь это! — Его слова были почти криком, но в них не было вызова, только мольба, смешанная с болью. — Я не хочу сидеть тут, как... как бесполезный груз! Я могу помочь, Дилан! Я могу! Почему ты мне не веришь? Дилан смотрел на него, и в его глазах что-то сломалось. Тень боли, которую он скрывал, превратилась в открытую рану. Его голос дрогнул, впервые за весь день выдав его собственную, запрятанную глубоко усталость и страх. — Потому что я сойду с ума, — сказал он, и его слова были тихими, но такими тяжёлыми, что Ло почувствовал, как они давят на него, как камни. — Если с тобой там что-то случится на моих глазах... я не смогу работать. Не смогу думать. Я буду только смотреть на тебя и гореть заживо. Понимаешь? Это не потому, что ты не можешь. Это потому, что я не вынесу. — Его голос сорвался на последнем слове, и он опустил взгляд, стыдясь этой внезапной уязвимости. Лололошка замер, его дыхание сбилось. Он смотрел на собеседника, пытаясь найти слова, но они ускользали, растворяясь в этом странном, тёплом чувстве, которое поднималось в груди. Гнев, обида, страх — всё смешалось и утонуло в понимании, что Дилан не просто защищает его, а боится за него так сильно, что это разрывает его изнутри. Дилан шагнул ближе и притянул Ло к себе, обняв его крепко, с отчаянной силой, словно пытаясь влить в него часть своей уверенности. Лололошка замер, его руки повисли вдоль тела, не зная, что делать. Тот не отпускал, обнимал всё крепче, и Ло пришлось обнять его в ответ. Он чувствовал тепло Дилана, его неровное дыхание, и это было так неожиданно, так неправильно и в то же время так необходимо. Потом Дилан отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, и мягко поцеловал его в лоб. Гнев, обида, страх — всё смешалось и утонуло в одном странном, тёплом чувстве, от которого по щекам разлился густой румянец, а сердце застучало где-то в висках. Лололошка не мог говорить, не мог двигаться, только смотрел на Дилана, и в его глазах было столько всего, что он сам не мог разобрать. — Ладно, — прошептал он наконец, его голос был едва слышен. — Ладно... я останусь. Но если с тобой что-то случится, я устрою этому адвокату и тому старику проблем. Дилан слабо улыбнулся, и его усталое лицо на мгновение помолодело, стало почти мальчишеским. Он потрепал Ло по макушке, и в этом жесте было столько тепла, что Лололошка невольно улыбнулся в ответ, хоть и слабо. — Молодец. Держись тут. Присмотри за Ричи. — Это была уловка, и они оба это знали. Но она сработала. Лололошка кивнул, выпрямившись, и в его глазах мелькнула искра решимости, которой не было раньше. Конфликт был исчерпан, но напряжение всё ещё висело в воздухе, как дым. Через несколько часов вернулся Саймон. Он вошёл, отряхивая снег с плеч, и его взгляд, короткий и резкий, встретился с глазами Джодаха. Кивок — едва заметный, почти механический. Миссия выполнена. Никаких лишних слов, никаких объяснений. Троица — Саймон, Джодах и Дилан — молча собрались, их движения были быстрыми, отточенными, как у солдат перед боем. Они ушли в завывающую метель, оставив за собой лишь холодный сквозняк и тишину. Глен остался. Он не лез с расспросами, не утешал, не пытался заполнить тишину пустыми словами. Он просто был — твёрдый, как скала, и такой же непроницаемый. Налил Лололошке и Ричарду горячего чая с ромашкой, аромат которого ненадолго смягчил гнетущую атмосферу. Помог Ричи сменить гипс, его пальцы двигались с той же аккуратностью, с которой он чистил яблоко, и в этом было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Глен задавал ритм, медленный и размеренный, словно показывая, что даже в этом хаосе можно найти точку опоры. Ло сидел, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрел на огонь в камине. Его мысли всё ещё были там, с Диланом, но теперь в них появилась новая нота — не обида, а ответственность. Он бросил взгляд на Ричи, который пытался устроиться поудобнее на диване, и на союзника, который складывал старые слои гипса в мусорное ведро. — Глен, — тихо позвал Ло, и его голос был уже не таким дрожащим. — Если они не вернутся... что мы будем делать? Тот не поднял глаз, но его руки замерли на мгновение. Его голос, низкий и спокойный, прозвучал как успокоительное. — Они вернутся. А если нет... — он сделал паузу, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке, — мы сделаем всё, чтобы их усилия не прошли даром. Ты готов к этому? Ло сглотнул, но кивнул. Впервые за этот вечер он почувствовал, что его место — здесь, с Гленом и Ричи. Не в метели, не в погоне за людьми Харриса, а в этом доме, где он должен держать оборону. И эта мысль, такая простая и такая тяжёлая, дала ему силы вдохнуть глубже и выпрямить спину.***
Заброшенный дом на окраине города выглядел так, словно его вырвали из кошмара и небрежно бросили в реальность. Его покосившиеся стены, покрытые облупившейся краской, казались живыми, дышащими под тяжестью времени и заброшенности. Разбитые окна зияли, как пустые глазницы, а ржавые петли скрипели под порывами ветра, разнося по округе жутковатый стон. Снег, падающий крупными хлопьями, заметал следы их шагов. Они не рискнули заходить внутрь, инстинктивно чувствуя, что этот дом хранит не только пыль и паутину, но и что-то гораздо более зловещее. Вместо этого они укрылись в дальней беседке, чья деревянная конструкция едва держалась под напором метели. Сквозь щели в крыше снег падал внутрь, оседая на их одежде, но это было лучше, чем рисковать в доме, где каждый шорох казался предвестником опасности. Дилан, дрожа от холода, присел на прогнившую скамью, поставив рюкзак на колени. Его пальцы, покрасневшие и онемевшие от мороза, всё равно двигались с привычной точностью, когда он достал ноутбук. Экран засветился бледным голубым светом, отбрасывая тени на его лицо, делая его ещё более измождённым. Он работал быстро, но методично: подключить флешку, скопировать файлы, извлечь данные, отключиться. Затем — переустановка системы, стирание всех цифровых следов, как будто их никогда и не существовало. Глен предупреждал их об этом — его голос, спокойный и холодный, как сталь, всё ещё звучал в голове Дилана: «Один неверный шаг, и они найдут вас. Стирайте всё. До последнего». Рид не сильно доверял Глену, но теперь они как-никак союзники. Но тот так и не сказал, почему же он с ними заодно. В голове крутится уйма мыслей, но на это нет времени. Тревога, как голодный зверь, не унималась, всё грызла изнутри, заставляя каждый раз делать глубокий вдох, чтобы не поддаться панике. Саймон стоял рядом, прислонившись к шаткой балке беседки, его взгляд был прикован к парню. Он видел, как тот сжимается под тяжестью происходящего, как его пальцы, несмотря на точность движений, дрожат от холода и напряжения. Мужчина почувствовал, что должен хоть как-то разрядить это гнетущее молчание. Он неловко шагнул ближе и, пытаясь приободрить, похлопал Дилана по плечу. Но эффект оказался обратным: тот весь сжался, как будто удар тока прошёл через его тело. Его глаза, полные ужаса, заметались по сторонам, оглядывая тёмные силуэты деревьев, окружавших беседку. Он резко повернулся к Саймону, его дыхание было прерывистым, почти паническим. — Не надо, — хрипло выдавил он, его голос дрожал не только от холода. — Не трогай меня. Они могут быть где угодно. — Его взгляд метнулся к тёмному дому, потом к заснеженной тропинке, ведущей в лес. Он чувствовал, что они не одни, что кто-то или что-то следит за ними из темноты. Паранойя, смешанная с реальной угрозой, сжимала его грудь, как тиски. Саймон замер, его рука повисла в воздухе. Он хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого он только кивнул, отступив на шаг, и его лицо стало ещё мрачнее. Ави, стоявший чуть поодаль, молча наблюдал за этой сценой. Его глаза, холодные и цепкие, скользили по окрестностям, выискивая малейший намёк на движение. Он не вмешивался, стараясь не замечать нервы Рида. — Готово, — пробормотал Дилан, захлопывая ноутбук. Его голос был хриплым, едва слышным под завываниями ветра. Он бросил взгляд на Саймона и Джодаха, которые стояли рядом, напряжённые, как натянутые струны. Их лица были суровыми, но в глазах читалась та же усталость, что и у него. Никто не ответил. Не было нужды. Они знали, что это только начало.***
Наконец дом на окраине города остался позади, но его зловещая тень всё ещё словно преследовала их. Снег заметал следы, и Дилан, Саймон и Джодах, не рискуя задерживаться, добрались до крошечной мастерской, затерянной в глуши, в десятках километров от города. Это было обшарпанное здание, больше похожее на сарай, чем на полноценную типографию, с вывеской, на которой едва читалось слово «Ксерокс». Внутри за столом сидел знакомый Саймона, угрюмый мужчина с татуировками на костяшках пальцев. Его лицо, покрытое морщинами и шрамами, неожиданно оживилось, когда он увидел вошедших. Его брови приподнялись, а в глазах мелькнуло удивление, смешанное с лёгкой насмешкой. — Ого, Саймон, какими судьбами в нашем захолустье? — произнёс он, откидываясь на спинку стула. Его голос был хриплым, пропитанным годами курения и усталости, но в нём чувствовалась искренняя, хоть и сдержанная, радость от встречи. Как позже выяснилось, его звали Джеффри. Он отложил сигарету, которую только что собирался прикурить, и внимательно посмотрел на Саймона, затем перевёл взгляд на Дилана и Джодаха, словно оценивая, что за компанию на этот раз привёл его старый знакомый. Солус коротко кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголке рта мелькнула едва заметная улыбка. — Джеффри, нужна твоя помощь. Как обычно, без вопросов, — сказал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась привычная уверенность, он знал, что Джеффри не откажет. Саймон нередко обращался к нему с причудливыми просьбами — от печати сомнительных документов до хранения странных посылок, — и Джеффри, привыкший к эксцентричности приятеля, давно перестал удивляться. Но сегодня в воздухе висело что-то иное, что-то тяжёлое, и Джеффри это почувствовал. Он бросил взгляд на пачку бумаг, которую Солус положил на стол, и его глаза сузились. — Серьёзное дело, да? — спросил он, но не стал ждать ответа. Вместо этого он встал, потянулся и, схватив пачку сигарет, направился к выходу. — Ладно, парни, я покурю, пока принтер работает. Вы знаете, где меня найти. — Он вышел на мороз, оставив их наедине с гудящей машиной, нарочно давая им пространство. Дым его сигареты, смешиваясь с холодным воздухом, поднимался к небу, а он сам стоял у закрытой двери, будто охраняя здание от непрошенных гостей. Стопка за стопкой, листы выходили из принтера, ещё тёплые, с лёгким запахом чернил, который смешивался с тяжёлым, затхлым воздухом мастерской. Дилан смотрел на эти листы, и каждый из них казался ему не просто бумагой, а частью чего-то гораздо большего — головоломки, от которой зависели их жизни. Саймон забрал последнюю пачку, направляясь с союзниками к выходу, коротко кивнув старому другу, который, докурив, вернулся внутрь. Тот лишь улыбнулся, бросив взгляд на Саймона, и отвернулся, возвращаясь к своему уже остывшему кофе. Они вышли из мастерской, и холодный ветер ударил в лицо, словно пощёчина, пробирая до костей. Дилан плотнее запахнул куртку, чувствуя, как мороз пробирается под одежду. Джодах нашёл укрытие в заброшенной сторожке неподалёку, ещё более убогой, чем мастерская. Это было крошечное помещение с треснувшими окнами, завешанными старыми тряпками, но это было единственное место, где они могли уединиться, чтобы изучить распечатки. Дилан, Саймон и Джодах расселись на шатких стульях вокруг покосившегося стола, их дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе. Тусклый свет фонарика, который Солус поставил на стол, отбрасывал длинные тени, делая их лица ещё более измождёнными. Гул ветра за окнами и редкие скрипящие звуки старого дерева создавали странный, почти гипнотический фон, но он не мог заглушить напряжения, висевшего в воздухе. Каждый из них склонился над пачкой распечатанных листов, их глаза бегали по строчкам, выхватывая ключевые слова: препараты, испытания, поддельные отчёты. Каждый лист был как кусок мозаики, раскрывающей масштаб заговора, о котором они только начинали догадываться. Джодах, чьё лицо обычно было непроницаемым, как маска, теперь хмурился, его пальцы нервно постукивали по краю стола, выдавая внутреннее напряжение. Саймон, напротив, сохранял внешнее спокойствие, но его челюсть была сжата так сильно, что казалось, он может раскрошить зубы. Его глаза, холодные и цепкие, пробегали по строчкам с методичной точностью, как будто он пытался выжечь в памяти каждую деталь. Когда они закончили, Джодах и Саймон переглянулись. В их глазах не было торжества, только мрачное удовлетворение. Они нашли многое — списки экспериментов, даты, имена учёных, суммы, переведённые на подставные счета. Но этого было недостаточно. — Ничего, — тихо произнёс Джодах, отодвигая от себя пачку листов с такой силой, что они чуть не соскользнули со стола. Его голос был низким, почти рычащим, пропитанным разочарованием. — Ни единого слова о его жертвах. Основные улики всё ещё только у него. — Он сжал кулаки, и его взгляд, обычно холодный и расчётливый, теперь горел сдержанной яростью. Они были так близко, но всё ещё в одном шаге от правды. Саймон молчал, его пальцы медленно листали страницы, как будто он надеялся найти то, что они упустили. Его лицо было непроницаемым, но в уголке рта дёрнулась едва заметная гримаса — признак того, что он разделяет разочарование Джодаха. Дилан же сидел отдельно, вцепившись в один лист так, что бумага пошла волнами под его пальцами. Его глаза, широко раскрытые, не отрывались от строчки текста. Коул Рид. Его кузен. Тот самый Коул, с которым они в детстве строили шалаши во дворе, который всегда смеялся так громко, что его было слышно через три дома. Коул, который учился на инженера, мечтал о больших проектах и вдруг «сорвался», как говорили, «уехал в Германию», перестав выходить на связь. И теперь он был здесь. В отчёте. Подопытный № 47. Дилан сглотнул ком ярости и бессилия, вставший в горле, но это не помогло. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, как будто воздух внезапно стал густым, как смола. Он перечитывал строчку снова и снова, словно надеялся, что имя изменится, что это ошибка, что это не его Коул. Но слова оставались неизменными, холодными, как снег за окном. «Подопытный № 47. Реакция на препарат: нестабильная. Состояние: неизвестно». Дилан чувствовал, как его сердце бьётся где-то в висках, а пальцы дрожат, сминая бумагу. Это была кроличья нора, и с каждым шагом она становилась всё темнее и страшнее. Он поднял взгляд на Джодаха и Саймона, но не смог выдавить ни слова. Его горло сжалось, и всё, что он мог, — это молча сжимать лист. — Сынок, — голос Саймона был тихим, но твёрдым, как будто он пытался вытащить его из этой пропасти. — Что там? Парень не ответил сразу. Он медленно разжал пальцы, позволяя листу упасть на стол. Его глаза были пустыми, как у человека, который только что увидел конец света. — Коул, — наконец выдавил он, и его голос был хриплым, почти чужим. — Мой кузен. Он... он был одним из них. Подопытным. — Слово «подопытный» прозвучало как проклятие, и Дилан сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Они его использовали. А потом... — он не договорил, потому что не было слов, чтобы описать то, что он чувствовал. Ярость, боль, чувство вины — всё смешалось в один невыносимый узел. Джодах нахмурился, его взгляд скользнул по листу, лежавшему на столе. Он не стал его брать, но его глаза сузились, как будто пытаясь оценить масштаб катастрофы. — Нам нужно больше, — сказал он наконец, его голос был холодным, но в нём чувствовалась решимость. — Если мы хотим их остановить, нам нужно всё. Каждый файл, каждый отчёт, каждый след. Саймон кивнул, его пальцы сжали край стола. — Тогда мы идём дальше, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Мы найдём его. И все ответы. Дилан молчал. Его взгляд был прикован к листу. Он знал, что они правы. Знал, что нужно идти дальше. Но в этот момент всё, чего он хотел, — это повернуть время вспять, найти кузена, вытащить его из этой тьмы. Но время не откатить назад, а кроличья нора только углублялась, и он чувствовал, как она затягивает их всех.***
Бумаги сгорели быстро, ярко, в ржавой бочке на пустыре. Пламя жадно лизало распечатки, превращая улики в хрупкий пепел, который ветер тут же подхватывал и уносил в ночь. Искры взмывали вверх, растворяясь в черноте неба, а едкий дым стелился по земле, пропитывая одежду запахом горелого. Флешка лежала в самом потайном кармане его куртки, твёрдый, холодный кусочек надежды и опасности. Её вес казался непомерным, будто в этом крошечном устройстве заключалась вся его жизнь — и всё, что могло её разрушить. Новый дом был другим — меньше, проще, пахнувший чужими людьми и мышами. Стены, покрытые большим количеством слоёв обоев, хранили следы прошлых жильцов: пятна сырости, рваные куски, нацарапанные имена. Здесь не было ни тепла, ни уюта, только гулкая пустота и холод, пробиравший до костей. Связь с Гленом и ребятами была оборвана — строжайшее молчание. Один неверный шаг, одно слово, просочившееся не туда, и всё, ради чего они рисковали, рухнет. Рид знал это. Но тишина была хуже ножа — она резала его изнутри, оставляя кровоточащие раны сомнений. Он метался по крошечной комнате, прикусывая губу от напряжения. Половицы скрипели под его шагами, а тени на стенах плясали в такт его тревоге. В голове всплывали образы Лололошки: его широко раскрытые, полные паники глаза во время приступов, когда он хватался за воздух, будто мог удержать ускользающую жизнь; его тихие стоны во сне, такие уязвимые, что у Дилана сжималось сердце. Ему нужно было быть там. Держать его за руку. Шептать, что всё будет хорошо, даже если это ложь. Но он не мог. Он знал, что поступил правильно, уведя их в эту тьму, подальше от глаз «ХэвенКорп». Ричи и Глен не дадут Ло пропасть — они были его опорой. Эта мысль была единственным глотком воздуха в удушающей реальности, единственной нитью, удерживающей парня от падения в пропасть отчаяния. От усталости его начало трясти. Кости ныли, веки тяжелели, а мысли путались. Он повалился на жёсткий матрас, ощутив головой на удивление мягкую подушку. Тонкое одеяло едва спасало от холода, но Дилан уже не чувствовал ничего, кроме свинцовой тяжести в теле. Тяжёлый, беспокойный сон накрыл его с головой почти мгновенно, утаскивая в кошмары, где лица друзей смешивались с огнём и кровью. Внизу, за тонкой дверью, при свете керосиновой лампы (электричество здесь давно отключили, и провода висели мёртвыми змеями вдоль стен) Саймон и Джодах склонились над картой. Старая, потрёпанная, она была испещрена карандашными метками: крестиками, стрелками, обведёнными зданиями. Свет лампы отбрасывал длинные тени, и в полумраке лица мужчин казались вырезанными из камня — суровые, непреклонные. — Улики есть, — Саймон провёл рукой по лицу, стирая усталость, но не решимость. Его голос был хриплым, как будто слова царапали горло. — Солидные. Его карьере конец. Мы можем закопать его репутацию так глубоко, что он никогда не выберется. Адвокат ткнул пальцем в центр карты — туда, где находился главный корпус «ХэвенКорп», огромное здание, окружённое стеклом и сталью. Его глаза в тусклом свете горели холодным, неумолимым огнём. Он был моложе Солуса, но в его взгляде не было ни капли юношеской наивности — только стальная уверенность, выкованная годами борьбы. — Этого мало, — отрезал он. — Репутация? Плевать. Нам нужны доказательства убийств. Без них он отделается лёгким испугом, заплатит штраф, уедет на острова и будет потягивать коктейли, пока мы гниём здесь. Мы не остановимся, Саймон. Не сейчас. Саймон кивнул, хотя в его глазах мелькнула тень сомнения. Он знал, что Джодах прав, но цена этой правды была слишком высока. Они уже потеряли слишком много — друзей, семьи, саму возможность жить без оглядки. Но отступить значило предать всё, за что они боролись. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, и боль помогла собраться. Они сидели в тишине, и только ветер за окном выл свою вечную, злую песню, будто оплакивая всех, кто пал в этой войне с Джоном Харрисом. Карта лежала между ними, как приговор, а флешка в кармане Дилана, спящего наверху, была их единственным козырем. Но даже она могла стать их могилой, если они сделают неверный ход.
