Серая душа под пристальным взглядом

      Вечер оседал в доме тяжёлым, неподвижным густым мраком, заставляя пылинки в луче единственного торшера казаться звёздной пылью в крошечной, умирающей вселенной. Он выдался тяжёлым, одним из тех, что оставляют след в душе, как глубокая царапина на старом дереве — невидимая, но неумолимо разрывающая изнутри.       Ричард застыл в кресле у потухшего камина, его поза была неестественной, окаменевшей, будто все мышцы разом превратились в камень. Взгляд, устремлённый в потрескавшуюся штукатурку на стене, был пустым и остекленевшим, лишённым всякой мысли. В нём было лишь ледяное, бездонное молчание, которое исходило от него волнами, заполняя комнату незримым, давящим эфиром. Казалось, сама боль, доведённая до абсолюта, потеряла звук и форму, превратившись в чистую, концентрированную пустоту.       Лололошка и Дилан, притаившиеся в арочном проёме гостиной, понимали это безмолвное отчаяние как никто другой. Они были свидетелями разных стадий падения — шумных, с разбитыми кулаками и хриплыми криками, и вот таких, тихих, когда человек просто переставал быть, растворяясь в собственном внутреннем хаосе. Они знали, что слова здесь бессильны, как стук ветра о стекло. Иногда душа, доведённая до предела, требует не утешений, а простого, почти ритуального действия — якоря, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть окончательно.       Но Глен уже двигался. Он не вошёл в комнату — он в ней материализовался, его массивная фигура возникла из теней в углу. В его руках был старый футляр из кожи, пахнущий деревом, воском и временем. Он опустился на корточки перед низким дубовым столом, отщёлкнул медные застёжки с тихим щелчком. Внутри, на бархате, выцветшем до неопределённого бордового оттенка, лежали шахматные фигуры. Не пластиковые безделушки, а настоящие, резные, из тёмного эбенового дерева и старой, пожелтевшей слоновой кости, отполированные тысячами прикосновений до матового блеска.       Он стал расставлять их на клетчатом поле без спешки. Короли, ферзи, кони — каждый занимал своё место в этом немом спектакле. Он не бросал взглядов на Ричарда, не произносил ободряющих фраз. Он просто создавал реальность — простую, понятную, ограниченную шестьюдесятью четырьмя квадратами. Закончив, он сделал первый ход. Пешка «e2» скользнула вперёд на два поля. Звук фигуры, коснувшейся доски, был негромким, но отчётливым.       — Ходи, — произнёс Глен. Его голос был низким, ровным, бархатистым. В нём не было ни приказа, ни просьбы — лишь констатация следующего шага в неизбежном ритуале.       Прошла минута. Другая. Казалось, Ричард не дышит. Его пальцы, лежащие на коленях, не шелохнулись. Но затем, почти незаметно, указательный палец его правой руки дёрнулся, царапнув грубую ткань брюк. Ещё мгновение — и вся кисть медленно, с видимым, почти физическим усилием, оторвалась от колена и поплыла в воздухе, дрожа от напряжения. Пальцы сомкнулись вокруг тёмного слона. Фигура, казавшаяся невесомой, в его руке выглядела гирей. Он передвинул её, поставив на клетку с лёгким стуком.       Глен лишь медленно кивнул, будто так и было задумано, и ответил своим ходом. Они не говорили. Тишина в комнате преобразилась. Из гнетущей и вязкой она стала напряжённой и сосредоточенной, наполненной лишь ритмичным, приглушённым стуком фигур, отмеряющих ходы в их безмолвном диалоге. Это была не игра, а спасательный плот, сплетённый из дерева и молчаливого понимания.       Именно в эту зыбкую, хрупкую тишину, как нож, вонзился снаружи нарастающий рёв мотора. Фары мелькнули в заиндевевшем окне, выхватывая из мрака снежные вихри, и осветили фасад дома на секунду, прежде чем погаснуть. Машина. Все замерли, мгновенно насторожившись.       Но тревога так же быстро отступила, сменившись усталым узнаванием, когда дверь скрипнула, впустив порыв ледяного, пахнущего снегом и выхлопными газами воздуха, и на пороге появился Джодах. Он стоял, заслонённый двумя огромными бумажными пакетами, из которых так сладостно и по-домашнему пахло свежей выпечкой — тёплым хлебом с хрустящей, золотистой корочкой, сдобными булочками, пропитанными ванилью, — и чем-то сытным, мясным, возможно, гуляшом или рагу.       — Вы чего ещё не спите, меня ждёте? — Его голос прозвучал с характерной хрипотцой, простуженной усталостью долгого дня, но в нём, под слоем изнеможения, слышалась лёгкая, почти неуловимая нотка заботы.       — Джодах, ты чего так долго? — тут же, не дав тому даже разуться, спросил Саймон, поднимаясь с подлокотника дивана. Его ноги беспокойно болтались, а пальцы нервно барабанили по грубой ткани его свитера, выдавая внутреннее напряжение.       — Да понимаешь... дорога скользкая, метель, видимость нулевая, да и... дела, — Ави отвёл взгляд, снимая промокшее, отяжелевшее от снега пальто. Он врал — все в комнате поняли это с первого же слова. Ложь читалась в том, как его взгляд на мгновение стал стеклянным, устремлённым внутрь себя, как он чуть дольше обычного выдерживал паузу, взвешивая каждое слово. Но давить не стали — время было не то, нервы и так были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть от любого неверного движения.       — В общем, ситуация следующая, — Джодах, почувствовав негласное перемирие, перевёл разговор, разгружая пакеты с едой на кухонный стол с глухим стуком. Аромат горячего мяса, трав и картошки мгновенно разнёсся по комнате, материализуясь в воздухе, заставляя желудки присутствующих предательски и настойчиво урчать.       — Завтра встречаемся с Молли, — продолжил он. — В кофейне «Coffee Heaven».       Лололошка и Дилан, сидевшие рядом на диване, удивлённо перевели взгляды с адвоката друг на друга, а потом обратно. Их глаза расширились, будто по ним пропустили слабый разряд тока. Эта информация явно застала их врасплох, вызвав в памяти немой, но яркий поток воспоминаний — о горьковатом запахе свежемолотого кофе по утрам, о ритме бесконечных смен, когда руки ныли от постоянного мытья чашек, о той, хоть уже и отравленной страхом, но всё-таки жизни, когда Лололошка жил у Дилана, и они могли часами говорить обо всём на свете, забывая о тени, что уже нависла над ними. Сердце Лололошки неприятно и тяжело ухнуло куда-то в пятки, отдаваясь глухим эхом в груди.       — Думаю, её будет легко убедить, — добавил Ави уже более уверенно, раскладывая по тарелкам содержимое контейнеров. Пар от горячего мяса поднимался вверх соблазнительными, ароматными клубами, смешиваясь с напряжённой атмосферой в комнате.       Глен застыл с фигурой ферзя в руке, оборачиваясь в сторону Джодаха, довольно, почти беззвучно хмыкнул.       — Отлично. Я с тобой? — спросил он, усмехнувшись адвокату.       — Поедем вместе, — кивнул Джодах, и уголок его рта дрогнул в короткой, усталой улыбке, обнажив морщинки у глаз. — Твоя помощь может пригодиться, если она заартачится.       В комнате повисло короткое, но густое, напряжённое молчание, а затем все присутствующие переполошились, зашептались, их голоса слились в приглушённый, тревожный гул, как будто рой потревоженных пчёл: «Хоть бы всё получилось без сюрпризов», «Только бы ничего в этот раз не сорвалось», «Иначе быть беде, Харрис не простит, он выследит и раздавит». Остаётся лишь верить и надеяться.

***

      18 декабря, среда, 15:00. Кофейня «Coffee Heaven»       Молли пришла ровно за пять минут до назначенного времени, заняв заранее присмотренный ещё с улицы укромный столик в самом углу, за высоким стеллажом с книгами. Пыльные тома классики создавали иллюзию уединения, словно ширма, отгораживая от любопытных взглядов. Свет от висящей над столиком лампы с абажуром падал мягко, но недостаточно, чтобы разогнать сгущавшиеся в углу тени.       Она сидела, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, невидимее. Пальцы её беспрестанно переплетались и размыкались на столе, костяшки побелели от напряжения, ногти впивались в кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы. Чашка с остывшим латте слегка звенела о блюдце, выдав мелкую, неконтролируемую дрожь, бегущую по её рукам. Она всю ночь не сомкнула глаз, а слова незнакомца, произнесённые вчера на морозе, гулко отдавались в её сознании, не замолкая ни на секунду:       «Не тот, за кого себя выдаёт...»       «Он убийца, Молли. Хладнокровный и расчётливый.»       «Вы хотите нести эту кровь на руках до конца жизни?»       Эти фразы крутились в голове, смешиваясь с образом Джона Харриса — её учителя, кумира, человека, чей профессионализм она ставила во главу угла. А теперь этот образ дал трещину, и из неё сочился леденящий душу страх, холодный, как зимний ветер за окном. Всю ночь она провела, лихорадочно перебирая в памяти мельчайшие детали — странные ночные звонки Харриса, его внезапные «исчезновения» из клиники на несколько часов, тот неподдельный, животный ужас в глазах некоторых пациентов из закрытого крыла, который она списывала на бред и галлюцинации. Теперь же эти осколки складывались в ужасающую мозаику.       Ровно в три дверь кофейни сработала с мелодичным звонком, впуская порцию холодного воздуха и двух мужчин. Джодах и Глен вошли почти одновременно, их шаги уверенные, но осторожные. Они на секунду замерли на пороге, окидывая зал быстрым, сканирующим взглядом, а затем, быстро заказав себе по двойному эспрессо, направились к её столику. Их появление было настолько чётким и слаженным, что вызывало не просто уважение, а лёгкий озноб.       — Здравствуйте, мисс Хейз, — поприветствовал девушку адвокат, присаживаясь напротив. Джодах говорил спокойно, но в его голосе сквозила профессиональная твёрдость. Глен сел рядом, его глаза внимательно изучали напуганную девушку, сканируя малейшую гримасу.       — Вижу, мои слова засели у вас в голове крепко, — продолжил Ави, отпивая глоток обжигающего эспрессо. Он не сводил с неё взгляда, будто читал её мысли. — Не стоит меня бояться. Это Глен Холт, мой... коллега. Мы здесь только чтобы помочь.       — Здравствуйте, — сказал Глен, и его улыбка вышла на удивление тёплой, разоружающей, контрастируя с ледяным взглядом. На секунду девушка успокоилась, но глаза её всё ещё метались, не в силах найти точку для опоры.       — Ну и что вы мне хотите сказать? — спросила она тихо, голос дрожал, но в нём была выкованная за бессонную ночь решимость. — Вы вчера наговорили... и просто ушли.       Джодах и Глен переглянулись — коротко, как старые соратники, прошедшие не одну такую войну на нервах. Затем Глен молча, без лишних слов, передал ей внушительную папку с уликами. Папка была тяжёлой, массивной, как гробовая крышка.       Молли недоверчиво взяла её в руки — она была тяжёлой, страницы шуршали под пальцами, словно шепча что-то страшное, — и открыла медленно, с опаской. С каждым новым файлом — фотографиями искалеченных тел, поддельными медицинскими отчётами, рентгенами — её глаза всё больше увеличивались, зрачки расширялись до предела, и в них читался леденящий страх. Она увидела знакомые имена пациентов из закрытого крыла, официально числившихся «выписанными» или «переведёнными». Увидела лабораторные журналы с её собственной подписью, стоявшей рядом с подписью Харриса — подписи, которые он заставлял её ставить, не глядя, уверяя, что это «простая формальность».       — Это... — прошептала она, листая быстрее, голос сорвался на хрип. — Это подделка. Это должно быть подделкой...       — Это то, что творит ваш обожаемый хирург Харрис, — перебил её Джодах холодно, но без злобы. — Эксперименты на живых людях, жертвы без согласия. Всё задокументировано. И ваша подпись стоит под многими из этих отчётов, мисс Хейз. Для следствия это будет выглядеть как соучастие.       Последняя фраза ударила её, как обухом по голове. Она отшатнулась, будто от прикосновения раскалённого металла.       — Но... как? Как он может быть таким жестоким человеком?! — Молли заметно побледнела. Образ гениального Джона рушился, как карточный домик, увлекая за собой в пропасть всё её мироустройство, её карьеру, её жизнь.       — Я вам скажу больше, только по секрету, между нами, — адвокат наклонился ближе, понизив голос до шёпота, который был слышен даже сквозь шум кофемашины. — Он и есть тот самый убийца, которого не могут поймать.       Молли тут же запротестовала, резко тряхнув головой, будто отгоняя наваждение.       — Ну нет, на такое я точно не поведусь. Убийцу уже поймали! Это Лололошка Дейвисон! В новостях везде, доказательства, видео, свидетели... Его лицо знает вся страна!       Глен тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. Его массивное тело казалось ещё больше в тесном пространстве кофейни.       — Это не он. Его подставили. Харрис упрятал его в свою лечебницу и на нём тестировал свои препараты. Он не отдаст его на казнь. Он им одержим. Как коллекционер редким экспонатом.       Молли, неверяще, слушала мужчин, изредка отпивая холодный, горький кофе, который казался сейчас отвратительной жижей. Глаза её бегали по строкам в папке, по фотографиям, что жгли пальцы и оставляли на них невидимые ожоги.       — Нет, я в это не верю, — прошептала она, но голос был слабее, сомнение просочилось, как трещина в плотине, готовую вот-вот прорвать отчаянием и страхом.       Джодах нетерпеливо отпил кофе до дна и холодно посмотрел на девушку. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.       — Хотите доказательств?       — Да, — выдохнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Иначе как я пойму, что вы не просто мошенники или сумасшедшие, решившие очернить великого человека?       — Хорошо. Тогда поедем к нему. Прямо сейчас, пока светло.       — В лечебницу? — Молли побледнела ещё сильнее, лицо стало белее фарфора чашки. Мысль о возвращении туда сейчас — с этим новым знанием, которое жгло изнутри, как пролитая кислота, — подняла у неё в горле кислый привкус паники и отвращения. Это было похоже на приглашение войти в собственный кошмар наяву. — Но... он в Цюрихе. Мы не попадём в закрытые зоны без него...       — Увидите, мисс Молли, — кивнул Джодах твёрдо, вставая. Его тень снова накрыла её, как вчера у стены клиники. — Своими глазами. И тогда решите сами, кому верить — человеку, который показывает вам доказательства, или тому, кто их годами от вас прятал.       Он отодвинул стул, давая ей понять, что разговор окончен и пора действовать. Молли медленно поднялась, её ноги были ватными. Она смотрела на папку, лежащую на столе, как на улики с места преступления, где её собственные отпечатки пальцев смешались с кровью. Ей предстояло сделать выбор: остаться в слепом, удобном неведении или шагнуть в кромешный ад, из которого, она чувствовала, уже не будет возврата.

***

      Лололошка и Ричард никак не могли успокоиться. Время тянулось медленно, липко, невыносимо, каждая секунда отзывалась тягучим, ноющим напряжением где-то под ложечкой. Парни сидели в комнате у Ло и ждали Джодаха и Глена с хорошими новостями, и это ожидание висело в воздухе тяжёлым, невидимым грузом, давило на грудь, заставляло сердце биться неровно и часто. Ло то и дело вставал с дивана, проходил два-три шага до окна, прижимал ладонь к холодному, почти ледяному стеклу, вглядываясь в заснеженную улицу, где фонари отбрасывали жёлтые, размытые круги на сугробы, а редкие машины ползли, как усталые черепахи. Потом возвращался, садился на прежнее место, тут же вскакивал снова — его ноги не слушались, не желали держаться на месте, а нервы звенели. Ричард нервно постукивал сведёнными пальцами по подлокотнику дивана, перекладывал маленькую, бесформенную подушку из руки в руку, будто это могло ускорить время или отогнать подступающую тревогу.       Саймон и Дилан сидели на первом этаже за деревянным столом в углу, под тусклой настольной лампой, что мигала время от времени. Они спокойно, но с каменными, отрешёнными выражениями, читали документы по делу Джона — толстые папки, набитые фотографиями с размытыми лицами жертв, медицинскими заключениями, написанными скупым, казённым почерком. Иногда один из них тихо, почти беззвучно, передавал лист другому, не глядя в глаза: «Вот, посмотри на это», — и палец указывал на строчку, от которой кровь стыла в жилах и по спине бежали ледяные мурашки.       Было физически тяжело читать, какие зверства творит Харрис с людьми — не просто насилие, а изощрённое, систематическое, выверенное разрушение человеческой сути: химия, что разъедала мозг до состояния пустой, бессмысленной оболочки; эксперименты, от которых люди теряли речь, память, волю, самих себя, становясь безропотными марионетками в чужих, безжалостных руках. Волосы вставали дыбом, а в горле стоял плотный, непроглатываемый ком. Саймон иногда отводил взгляд, морщился, будто боялся, что если прочитает ещё одну строчку, то сам начнёт видеть то же, что видел Лололошка в своих кошмарах, те самые тени, что преследовали его за закрытыми веками.       Ло решил хоть как-то отвлечься, заглушить навязчивый, непрерывный гул в голове, и достал из ящика старые игральные карты. Запах пыли и старой бумаги на мгновение перебил тяжёлый воздух в комнате.       — Давай в «дурака», — предложил он, заставив губы растянуться в подобие улыбки. — Пока ждём. Может, хоть карты отвлекут.       Ричи кивнул, сел напротив на пол, скрестив ноги по-турецки, и они начали раздавать. Карты шуршали, выскальзывая из пальцев, падали на пол с глухим стуком, иногда приземлялись на край кровати. Сначала они играли молча, сосредоточенно, поглощённые простым механическим действием, потом понемногу стали проскальзывать шутки, лёгкие подколы, сдержанный смех — как будто на миг вернулось то самое, простое и беззаботное время, когда всё было проще. Ло даже выиграл пару раз подряд, и Ричард притворно возмущался, театрально закатывая глаза: «Ты меня наебываешь, я вижу! Подсматриваешь в мои карты!» Лололошка хихикал, и все замечания просто игнорировал, продолжая игру, стараясь ухватиться за этот миг ложного спокойствия.       Так они играли до самого вечера, пока свет за окном не стал синеватым, глубоким, а метель не начала понемногу утихать, оставив только редкие, крупные снежинки, лениво кружащиеся в свете уличного фонаря. Пока…       Лололошка внезапно замер с картой в руке. Его взгляд, секунду назад живой и улыбчивый, застыл на точке где-то за спиной Ричарда. Зрачки расширились до неестественных размеров, поглотив серую радужку, став чёрными безднами. Он резко, с нечеловеческой силой отшвырнул карты и отполз назад, ударившись спиной о ножку дивана.       — Уходи! — его крик был не просто громким — он был надрывным, визгливым, полным такого ужаса, что слушать было невозможно. — Ты меня не получишь! Не подходи! Не трогай!       Он схватился за волосы обеими руками, пальцы впились в кожу головы с такой силой, что вырвали несколько русых прядей. На висках выступили капельки крови, медленно скатываясь по бледной коже. Его глаза метались по комнате, но видели не стены, не мебель — они видели что-то другое, кого-то: высокую тень в углу, искажённую улыбку, длинные пальцы, тянущиеся к нему.       Ричи вскочил, роняя карты, и попытался схватить его за запястья.       — Ло, это я! Ричард! Смотри на меня! Дыши! Здесь никого кроме нас нет!       Но Лололошка не слышал, не видел. Он вырывался с силой, которой от него нельзя было ожидать, кричал, бил кулаками по воздуху, по столу — старый деревянный стол с грохотом перевернулся, карты взметнулись в воздух белым вихрем. Он бился о стены, оставляя вмятины в обоях, его тело выгибалось в неестественных, судорожных позах. Комната в мгновение ока превратилась в хаос: перевёрнутая мебель, разбитая лампа, осколки стекла на полу, отражающие искажённое болью лицо Ло. Он выглядел ужасающе — слёзы текли ручьями, смешиваясь с кровью на висках, губы дрожали, искусанные до крови, а руки в царапинах и синяках беспомощно били по невидимому противнику. Дрянь, которой его кололи, не хотела отпускать тело и разум, постоянно возвращаясь в виде дичайших галлюцинаций, погружая парня в кромешный ад, где Харрис стоял в углу и улыбался своей холодной, хищной улыбкой, шепча хриплым, знакомым до боли голосом:       «Ты мой навсегда, беги сколько хочешь».       На крик первым ворвался в комнату Дилан. За ним, тяжело опираясь на косяк двери, ввалился Саймон, бледный как полотно. Они замерли на пороге, будто наткнулись на стену.       Парня в центре комнаты было не узнать. Так же, как и саму комнату, где всего минуту назад царили смех и шутки. Теперь всё было перевёрнуто с ног на голову, воздух звенел от боли и пах железом. Лололошка был в крови. Его руки были исполосованы осколками стекла, с них тонкими алыми струйками сочилась алая жидкость.       — Подержите его, пожалуйста, — тихо, но чётко попросил Дилан, и его голос прозвучал странно спокойно на фоне этого ада. Он развернулся и побежал вниз по скрипучей лестнице.       В коридоре он рывком открыл заедающую дверцу аптечки. Пальцы его не дрожали — он делал это слишком много раз. Мышечная память работала чётко: ампула с прозрачной жидкостью, шприц в стерильной упаковке, спиртовая салфетка. Он набрал дозу — ровно столько, сколько учил Глен, — проверил, нет ли пузырьков воздуха.       Когда он вернулся в комнату, Лололошка всё ещё бился в руках Ричарда и Саймона. Ричард, с перекошенным от усилий лицом, держал его за плечи, а Саймон, стиснув зубы, прижимал его ноги к полу, не давая разбить голову о мебель.       Дилан присел рядом на корточки. Его движения были точными и быстрыми. Он нашёл вену и мягко, но уверенно ввёл иглу. Ло дёрнулся, закричал ещё громче, но Дилан не дрогнул, медленно вводя лекарство до конца. Затем, чтобы заглушить крик и не дать парню в припадке навредить себе ещё больше, он крепко зажал ему рот рукавом собственной толстовки, оставив нос свободным для дыхания.       Прошло несколько минут — вечность, наполненная борьбой, хрипами и молчаливым отчаянием. И постепенно, очень постепенно, тело Ло начало обмякать. Конвульсии стихли, крики перешли в прерывистый хрип, а затем и вовсе прекратились. Лололошка уснул. Его голова беспомощно свесилась набок, лицо разгладилось, но под глазами остались тёмные, синюшные тени, губы были разорваны в клочья, а на висках алели свежие ранки от вырванных волос.       Ричи и Саймон переглянулись поверх спящего тела, наконец выдыхая.       — Что произошло? — прошептал Саймон, отпуская ноги парня и с облегчением опускаясь на пол спиной к кровати. Его собственное лицо было покрыто испариной.       — Я не знаю, — выдохнул Ричард, медленно разжимая пальцы на плечах Ло. Его руки дрожали. — Всё было хорошо. Мы играли, шутили, он даже смеялся… потом он резко посмотрел на меня, будто сквозь меня, глаза пустые, и закричал: «Уходи, ты меня не получишь». Потом начал крушить всё вокруг… потом пришли вы. Я пытался говорить, держать, но он… он был не здесь.       Саймон устало потёр глаза ладонями, оставляя на коже грязные разводы.       — Ему не становится лучше, да? — тихо спросил он, глядя на бледное, безжизненное лицо Лололошки.       — Похоже на то, — так же тихо и как то беспомощно ответил Ричард. — Это не просто приступ. Это… как будто его что-то тянет назад. Каждый раз сильнее.       Дилан не говорил ни слова. Он сидел на стуле у кровати, держа руку Ло в своей и смотрел на спящего парня пустым взглядом, будто внутри него что-то перегорело, оставив после себя лишь выжженную пустошь.       — Вы идите, — сказал он наконец, не отрывая глаз от Лололошки. — Я посижу с ним. Приберу тут.       Саймон с Ричардом молча кивнули. Ричард нагнулся, подобрал с пола упавшую карту — даму пик с потрёпанным краем, и аккуратно положил её на стол, как будто это могло что-то исправить. Саймон, ковыляя, выключил верхний свет, оставив лишь тусклый жёлтый круг ночника. Они вышли, тихо прикрыв дверь.       В гостиной было темно и холодно. Камин давно потух. Ричард рухнул на диван, обхватив голову руками. Саймон прошёл к кухне, налил воды, но не пил, просто стоял и смотрел в чёрное окно.       — Он не должен так жить, — прошептал Ричи, и его голос сорвался. — Не должен просыпаться в аду каждый день.       — Не должен, — согласился Солус, ставя стакан на стол. — Но пока мы не доберёмся до Харриса… он будет возвращаться. Каждый раз.       Они молчали долго. За стеной — тишина, прерываемая только редким хрипом спящего Ло. Дилан не спал. Он просто сидел, держал руку, шептал что-то неслышное — может, обещания, может, молитвы. И ждал. Ждал Джодаха и Глена. Ждал чуда, которого, возможно, не будет.

***

      Джодах и Глен привезли Молли в убежище — старый, но крепкий двухэтажный дом на самой окраине города, затерянный среди густого соснового леса. Метель разыгралась не на шутку: ветер выл, как раненый зверь, хлеща по стенам дома мокрым снегом, что лип к стёклам, завывал в дымоходе, заглушая все звуки снаружи. Фары машины осветили краску на деревянных стенах, покосившийся почтовый ящик у ворот и крыльцо, где сугробы намело по колено.       Ричард и Саймон, сидевшие в гостиной у потрескивающего камина, завидев незнакомую фигуру девушки через заиндевевшее окно, тут же повскакивали с мест, как по команде. Ричард — с дивана, где он нервно листал старый журнал, шурша страницами; Саймон — от стола, заваленного стопками документов и пустыми кружками из-под кофе. На их лицах застыло немое недоверие.       — Это мисс Молли Хейз, ассистент Харриса, — представил её Джодах, спокойно снимая тёмное пальто и вешая на крючок у двери, где капли растаявшего снега падали на старый плетёный коврик, оставляя тёмные пятна. — Она нам поможет.       Молли переминалась с ноги на ногу у порога, стряхивая снег с высоких ботинок. Её лицо было бледным под вязаной шапкой, карие глаза широко раскрыты от холода, страха и непривычной обстановки.       — Ну же, проходите, не стойте на сквозняке, замёрзнете, — сказал Глен, разуваясь у порога. Его тяжёлые ботинки оставили мокрые следы на половицах.       Девушка прошла в гостиную неуверенно, половицы скрипели под её шагами, и села на диван рядом с Ричардом. Она вжалась в угол, обхватив себя руками под курткой.       — Это... — начала она тихо, оглядываясь на незнакомые лица.       — А это наша команда по устранению Харриса, — продолжил Ави с лёгкой, но горькой улыбкой, снимая шарф. — Это Саймон Солус. — Саймон легонько кивнул из-за стола, его зелёные глаза внимательно изучали новоприбывшую. — Это Ричард Труман. — Ричард протянул девушке руку через диван, и та её неуверенно пожала, пальцы её были холодные, как лёд.       — Вы обещали мне показать Лололошку, — сказала Молли тихо, но настойчиво, взгляд метнулся к узкой деревянной лестнице на второй этаж.       В этот момент спускался Дилан. Он шёл медленно, держась за перила, лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги.       — Ло спит сейчас. У него случился приступ час назад, — сказал он глухо, спускаясь ниже. От него исходил слабый запах лекарств и усталости.       — Снова? — спросил Глен, потирая переносицу пальцами. На его лице отразилась тяжёлая усталость.       — Да, на этот раз галлюцинации вернулись с новой силой, — ответил Дилан, подходя ближе к камину и протягивая руки к огню. — Он кричал, бился о стены, вырывал волосы. Видел Джона повсюду.       — Джона? — встряла в разговор Молли резко, её глаза расширились. Она выпрямилась на диване. — Вы говорите о докторе Харрисе?       Джодах кивнул, его взгляд стал серьёзнее. — Мисс Хейз, это Дилан Рид. Он заботится о Лололошке.       Дилан оценивающе посмотрел на медсестру, его скулы напряглись.       — О убийце ещё и заботиться надо? — с презрением сказала она, губы скривились в неприятной гримасе.       — Он не убийца. Это вы не всё знаете. Вы видели только то, что вам показывали. — Парень сделал акцент на "вы", его голос стал твёрже и острее.       Молли сжала губы, её пальцы вцепились в край дивана.       — Как так получилось, что Дейвисон у вас? — спросила она, откидываясь на спинку дивана, но её поза оставалась напряжённой.       Глен, прислонившийся к дверному косяку, тяжело вздохнул. — Мы его украли из психбольницы Харриса, — его низкий голос прозвучал отчётливо в тишине комнаты. — Его пичкали препаратами Харриса всего пару дней, но эта гадость такая въедливая, что даже после такого малого срока не покидает тело. И теперь мы пытаемся вылечить его, выводим эту дрянь по капле.       — Но по новостям... — начала Молли, её голос снова дрогнул.       — Ничего не говорили об этом? Верно, — кивнул Глен, его усталые глаза смотрели прямо на неё. — Харрис дал ему сбежать намеренно. Как приманку для нас. Но когда он вернётся из Цюриха... — Глен сделал паузу, давая словам осесть. — Он уничтожит нас всех. Одного за другим.       Молли покачала головой, её пальцы сцепились в замок.       — Как я могу верить на слово вам? — её голос звучал почти неслышно, в нём смешались страх и растерянность.       Джодах шагнул вперёд, его адвокатская манера стала заметнее.       — Но вы же увидели доказательства экспериментов Джона в папке, — он говорил спокойно, но настойчиво. — Фотографии, отчёты, снимки. Почему бы и в то, что он убийца, не поверить? Всё связано одной нитью, мисс Хейз.       — Мы с Ло работали в той самой кофейне, где вы встречались с Джодахом, — встрял Дилан, подходя ближе к дивану. Его глаза горели. — Я сам это видел: Харрис одержим Лололошкой. Он следил за ним месяцами, манипулировал, оставлял записки, сводил с ума. Вы знаете какого это жить 24/7 под чужим наблюдением? Он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить его обратно. Как трофей.       Молли покачала головой, её пальцы нервно теребили прядь волос.       — Вы там работали вместе? — она посмотрела на Дилана с новым интересом. — А почему же вы здесь, с нами, а не в полиции?       Дилан горько усмехнулся. — Он узнал, где мы тогда с Ло жили. — Его голос понизился, стал почти шёпотом. — Как раз когда Ло арестовали. Я знаю что его подставили, Джон воспользовался ситуацией. Мне помогал друг, копал инфу на Харриса. Когда я пошёл встретиться с Джодахом и вернулся... — Дилан замолчал, его горло сжалось. — Я получил от Харриса фото. Моего друга. Всего в крови. На полу его комнаты. Харрис добрался до него первым. И тогда он уже направлялся ко мне. Мне повезло, что я успел сбежать...       Он посмотрел на Молли, и в его глазах стояла такая боль, что она невольно отвела взгляд.       — Я не смогу вам показать, — тихо добавил он. — Ибо у нас нет телефонов для связи. Сожгли все симки, разбили аппараты. Чтобы не отследили по сигналу.       Девушка слушала, её лицо постепенно теряло краски. Она смотрела на этих людей — измождённых, напуганных, но не сломленных.       — Это... это звучит невероятно, — прошептала она. — Как дешёвый триллер.       — Тут собрались люди, которые пострадали от вашего хирурга, — пошутил Дилан мрачно, но с искрой иронии в глазах. — Каждый по-своему. Потеряли друзей, здоровье, свободу. Так сказать, клуб ненавистников Джона Харриса. Вход по приглашению боли и предательства.       Молли глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Она выпрямила спину.       — От меня вам что требуется конкретно? — спросила она прямо, её голос приобрёл деловые нотки.       Джодах обменялся взглядом с Гленом, затем шагнул к столу.       — Вы имеете прямую связь с Джоном и компанией, куда он поехал — «Neuro Vitro», их лаборатории, — он взял толстую папку с резинкой. — Мне нужно, чтобы вы передали эти файлы непосредственно директору компании. Только так, чтобы об этом не знал Харрис. Лично в руки, без email, без посредников. В его офисе.       Молли закусила губу, её глаза бегали по папке.       — Мне нужно это обдумать тщательно, — сказала она медленно. — Ладно? Я дам свой ответ через несколько дней, когда всё уляжется.       — У нас может и не быть этих нескольких дней, мисс Хейз, — ответил Ричард безжизненным голосом, не поднимая глаз от пола. — Харрис вернётся скоро, и тогда...       Дилан шагнул ещё ближе, его голос стал проникновенным, почти умоляющим.       — Поймите, на кону не только наши жизни. Но и жизни всех остальных — пациентов в его руках, жертв его экспериментов. Всего города, если он продолжит.       Девушка закрыла глаза на мгновение, затем открыла их и кивнула. Её плечи опустились, как будто с них сняли тяжёлый груз.       — Я... хорошо, я это понимаю теперь, — наконец произнесла та. — Просто... я не могу поверить, что доктор Харрис был способен на такое... Он же у нас ангелом считается! Спаситель жизней, гений хирургии...       — Разве что падшим ангелом, — заключил Джодах холодно, с горьким сарказмом.       — Я передам директору, — сдалась она наконец, выдохнув.       — Спасибо, Молли, от всех нас, — ответил Дилан искренне, и на его усталом лице мелькнула слабая улыбка. Он посмотрел на часы. — Извините, Ло может проснуться в любой момент, я пойду к нему, проверю, не нужен ли укол.       Молли кивнула молча и прикусила губу до боли, переваривая услышанное. Уж чего-чего, но таких откровений сегодня она точно ожидала. Неужели доктор Харрис смог запросто подставить какого-то мальчишку?       — Я вас подвезу до дома, пока метель не усилилась, — сказал Глен, вставая и надевая куртку.       Молли попрощалась со всеми коротко — кивки, слабые улыбки, пожатия рук, — и уехала с Гленом.       — Будем надеяться, что всё пойдёт как надо и она не передумает, — сказал Саймон тихо, когда дверь закрылась.       Все кивнули молча, и дом погрузился в тишину — только камин трещал, перебирая дрова, метель выла за окнами, а наверху, в маленькой комнате, Ло спал беспокойно, его сны полные теней.

***

      — Ло, ты как? — Дилан сидел на краю кровати, его голос был тихим, почти невесомым, словно он боялся разбить хрупкую оболочку сна, в которой пребывал парень. Он осторожно взял руку Лололошки в свою — пальцы были холодными и влажными, будто только что вынутыми из ледяной воды, и безвольно отзывались на его прикосновение.       Лололошка медленно открыл глаза. Казалось, веки налились свинцом, и каждое моргание требовало отдельного, мучительного усилия. Взгляд его был мутным, неосознанным, скользя по потолку, не задерживаясь ни на чём. Он уставился на Дилана, будто видел его сквозь толстое, волнистое стекло, и в глубине его зрачков мелькнула тень — не боли, а скорее усталого узнавания, за которым тут же последовала привычная, натянутая маска безразличия.       — Всё хорошо, Ди, не переживай, — прошептал он, и голос его был хриплым, будто пропущенным через груду колотого стекла. Он слабо сжал пальцы Дилана в ответ, но в этом жесте было больше попытки успокоить другого, чем реальной силы или желания держаться. Улыбка, которую он попытался натянуть, получилась кривой и болезненной, не достигающей глаз.       Но Дилан не был слепцом. Он видел всё — как взгляд Ло подолгу застывает на одной точке, как тело цепенеет в середине движения, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Видел, как его пальцы, худые и бледные, то и дело непроизвольно дёргаются, а на сгибах локтей и на тыльной стороне ладоней проступали свежие, синевато-багровые следы от уколов, похожие на грязные, цветущие синяки. Каждый новый шприц с лекарством, казалось, не приносил облегчения, а лишь выкачивал из парня последние крохи жизни, оставляя после себя только пустоту и эту страшную, механическую покорность.       — Ты уверен? — настаивал Дилан, наклоняясь ближе. Его дыхание смешалось с прерывистым, немного свистящим дыханием Ло. — Глен вроде бы говорил, что когда тебе перестанет помогать эта доза, её надо будет увеличить. Ло, я вижу, что ты чувствуешь себя хуже. Куда хуже, чем до этого.       Лололошка прикусил нижнюю губу, оставив на бледной коже белую полоску, которая медленно наливалась розовым, и отвернулся к стене, уставившись в причудливый узор из трещин на обоях, будто в них был скрыт ответ на все не заданные вопросы.       — Ди, я в порядке, правда! — выдавил он, но в его голосе уже не было ни твёрдости, ни даже усталого раздражения — лишь плоская, безжизненная нота, с ощущением того, что он читал слова с чужого, заученного листа.       Они сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Дилан не отпускал его руку, гладя большим пальцем выступающие, острые костяшки, будто пытаясь передать через прикосновение хоть каплю тепла, хоть крупицу той силы, что таяла в Ло с каждым днём. Лололошка же, казалось, снова ушёл в себя, в тот внутренний, глухой бункер, куда не доставали ни слова, ни прикосновения, ни сама реальность.       Дилан всё-таки решился заговорить, его голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь гул в ушах.       — Ло, скажи, пожалуйста... — он сделал паузу, подбирая слова. — Почему ты всем готов помогать, но к себе с помощью не даёшь подступиться? Почему ты одновременно такой открытый — улыбаешься, шутишь, выслушиваешь чужие беды, — и такой закрытый, как крепость?       Лололошка замер, его пальцы на мгновение сжались в кулак, ногти впились в ладонь, но потом снова обмякли. Он вздохнул глубоко, и воздух вышел из его лёгких с хриплым, усталым звуком.       — Ди, мои проблемы — это мои проблемы, — прошептал он, глядя в стену. — Я никого никогда не хотел в это впутывать, и теперь... мы тут, в этом аду, по моей вине. Меня ненавидит вся страна, хотят моей казни, но никто не знает, что меня подставили. Да и как мне кажется, мы проиграем Харрису. Он получит своё... а я либо сяду в тюрьму, либо застрелюсь, чтобы этого не произошло.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжизненные, как приговор. Дилан резко потянулся вперёд и обнял парня, прижимая к себе, чувствуя, как тощее, лёгкое тело Ло дрожит под его руками — кости, обтянутые кожей, сердце, бьющееся неровно и испуганно.       — Нет, Ло, я этого не допущу, — прошептал он ему в волосы, и его собственный голос сорвался на хрип. — Мы выстоим против Харриса. Все вместе. Считай нас своей семьёй. А в семье никого не предают.       Лололошка еле сдержал подступающий ком слёз в горле — он сглотнул, и это движение было мучительным.       — Семья тоже может предать, — тихо ответил он. — В любой момент. Когда меньше всего ждёшь.       — Ло, что случилось с твоей семьёй? — спросил Дилан мягко, но настойчиво, отстраняясь чуть, чтобы заглянуть в глаза, полные старой, незаживающей боли.       Ло судорожно вздохнул, воздух со свистом наполнил его лёгкие, и он медленно поднялся на кровати, опираясь на подушку. Его пальцы сплелись в тугой, болезненный узел, костяшки побелели от напряжения, словно вот-вот прорвут тонкую кожу. Он долго молчал, глядя в одну точку на потрёпанном одеяле, прежде чем заговорить глухим, безжизненным голосом.       — Мой отец... — начал он, и это слово прозвучало как приговор. — Он был не просто алкоголиком. Он был монстром в человеческом обличье. Настоящим, запойным, до чёртиков. Когда он напивался, дом превращался в филиал ада. Он бил меня и маму... не просто шлепками, а кулаками, со всей дури, ремнём с металлической пряжкой, чем придётся — пустой бутылкой, стулом. Помню, как кровь была на полу, на стенах, а мама пыталась закрыть меня собой, шептала, задыхаясь: "Не надо, сынок, беги, спрячься под кровать". А я был маленький, худой, и пытался её защитить, вставал между ними, и он меня просто отшвыривал, как щенка.       Лололошка на мгновение замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел в пустоту, но видел те самые картины, что жгли его изнутри годами.       — Потом мама заболела. Сначала просто кашляла, потом стала терять вес, стала бледной. Мы сходили в больницу... и ей поставили диагноз. Лейкемия. По простому — рак крови. Отец в это время окончательно спился. Его нашли мёртвым в каком-то баре, с пустой бутылкой в руке. Так что я у мамы остался один. Мне тогда было пятнадцать.       Он сглотнул, и это было громко в тишине комнаты.       — Я бросил школу. Устраивался на любые подработки, какие мог найти. Мыл посуду в забегаловках до трёх ночи, разносил газеты с пяти утра, чистил дворы, грузил ящики на рынке... Всё, чтобы хоть как-то оплатить аренду нашего убогого жилья, еду, лекарства. Копил каждую копейку, считал монеты в кармане. Иногда воровал еду в супермаркетах, потому что на еду не хватало.       Ло провёл рукой по лицу, стирая пот, которого не было.       — И знаешь, в какой-то момент стало получаться. Я смог оплатить ей более-менее нормальное лечение. Она даже стала немного лучше... улыбалась, цвет лица вернулся, мы даже смеялись иногда, как раньше. Ей назначили операцию... сложную, дорогую, но был шанс. За три дня до моего шестнадцатилетия.       Он замолчал, и в этой паузе был такой леденящий ужас, что Дилан невольно сжал его руку сильнее.       — Она ехала в больницу на предоперационное обследование. На перекрёстке... в её такси врезался грузовик. Фура. На полной скорости. Машину смяло... её насмерть. Мне даже тела нормально не показали... говорили, не смотреть.       Ло говорил теперь монотонно, без эмоций, как будто рассказывал чужую историю.       — Я похоронил её в свой день рождения. Один. На похоронах не было ни души. Ни родственников, ни друзей... никто. Я стоял под дождём у свежей могилы и понимал, что я теперь абсолютно один в этом мире.       Дилан не мог сдержать слёз. Они текли по его лицу беззвучно, капая на их сплетённые руки.       — А потом... Меня забрали в приют и я катался по приёмным семьям. Никто не хотел меня усыновлять, да и я не хотел пытаться влиться. Так что, как только мне исполнилось восемнадцать, я переехал в какую-то квартирку. Знаешь, а ведь она была не такой плохой. Я нашёл работу и думал, что жизнь наладится, нужно только перетерпеть... Винс. Единственный человек, которого я считал другом. Ближе брата. Он переехал ко мне, мы жили вместе. Делили одну комнату, одну кровать, одну банку тушёнки на двоих. Я думал... — Ло горько усмехнулся. — Оказалось, он стал дилером. Продавал наркотики в нашем районе. А потом начал одалживать у меня деньги. Сначала понемногу... "на дело", "верну с процентами". Потом всё больше. Врал, глядя в глаза. А потом... потом он просто обчистил мою заначку. Все деньги, что я копил годами, всё, что осталось от мамы... он взял и сбежал.       Лололошка наконец поднял на Дилана глаза — сухие, выжженные.       — И знаешь, что самое мерзкое? Он был прав. Насчёт всего. Никому нет дела до чужих проблем. Все предают. Всякий, кому ты доверяешь, в итоге воткнёт нож в спину. Семья, друзья... все.       Дилан молчал. Слова застревали в горле комом, бесполезные и пустые перед лицом такой боли. Он просто держал Ло, чувствуя, как каждое ребро проступает под тонкой футболкой, как бьётся учащённое, испуганное сердце. Его собственные слёзы текли по щеке и капали на волосы парня, но тот, казалось, не замечал ничего.       — Ло... — наконец прошептал Дилан, и его голос сорвался. — Мне... мне так жаль. Что ты в одиночку проходил через всё это...       Он сжал объятия, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть крупицу того, что называли «заботой». Ло не сопротивлялся, но и не отвечал на объятия. Он просто был. Сломанная кукла в чьих-то руках.       — Я... я не знаю, что сказать, — признался Дилан, пряча лицо в его волосах. — Никакие слова не исправят этого. Но... ты сейчас не один. Слышишь? Я здесь. Мы все здесь.       Ло медленно, будто сквозь силу, покачал головой, не выходя из объятий.       — Ты не понимаешь, Ди... Я... я не умею быть «не одним». Это... страшно. Страшнее, чем быть одному. Потому что когда ты один, тебе нечего терять. А когда есть кто-то... ты постоянно ждёшь, когда он отвернётся. Когда твоя боль станет ему в тягость. Когда он посмотрит на тебя и увидит не человека, а груз проблем.       — Я не Винс, — твёрдо сказал Дилан, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. — И мы не твои родственники. Мы — твои. Понимаешь? Ты наш. И мы никуда не денемся.       В его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что Лололошка на мгновение замер, в его потухших глазах мелькнула искорка чего-то похожего на надежду. Но тут же погасла.       — Харрис... — прошептал он. — Он найдёт способ забрать меня. Или уничтожить вас. Он всегда выигрывает.       — Не в этот раз, — Дилан провёл большим пальцем по его щеке, стирая воображаемую слезу. — В этот раз у него ничего не получится. Теперь против него не только ты один, а мы все. Глен, Джодах, Ричард, Саймон, и я... — он запнулся, губы дрогнули. — Я никуда не уйду. Даже если ты сам меня вытолкнешь. Потому что... потому что ты стал моим домом, Ло. Единственным местом, где я по-настоящему чувствую, что я на своём месте.       Лололошка замер, его дыхание перехватило. Он смотрел на Дилана широко раскрытыми глазами, в которых плескалось недоверие, страх и... жажда поверить.       — Я... я боюсь, — выдохнул он, и это было самое честное признание за весь вечер.       — Я знаю, — Дилан снова притянул его к себе. — И это нормально. Бойся. Но просто... делай следующий шаг. Позволь нам быть рядом. Не затыкай рот, когда больно. Не прячься, когда страшно. Дай нам шанс доказать, что мы другие.       Они сидели так долго, пока комната не погрузилась в сумерки, и только отсвет уличного фонаря падал на их сплетённые фигуры. Никто не приходил, не мешал. Мир сузился до этой комнаты, до этого дивана, до двух человек, пытающихся найти опору друг в друге.       Наконец Ло тихо, почти неслышно прошептал:       — Я... попробую.       Эти два слова прозвучали громче любого крика. Дилан не стал отвечать. Он просто крепче сжал его в объятиях, давая понять, что понял. Что принимает. Что он здесь.       Лололошка слабо усмехнулся, уголки губ приподнялись, глаза чуть прищурились.       — Ты всегда такой… драматичный?       — Только когда влюблён, — ответил Дилан, не задумываясь, слова вырвались сами, и тут же покраснел до корней волос, уши горели, взгляд метнулся в сторону.       Лололошка замер на миг, дыхание сбилось. Потом тихо рассмеялся — хрипло, но искренне, от души, звук эхом отразился в комнате, разогнав тени.       — Идиот, — прошептал он, но в голосе не было упрёка. Только тепло, как от костра в холодную ночь, и лёгкая нежность.       — Твой идиот, — тихо подтвердил он и снова обнял Ло, на этот раз стараясь не задеть синеву на его худой руке. Та самая, что оставалась после уколов — молчаливое напоминание о боли, которую они оба носили в себе. Но сейчас, в этом простом прикосновении, было что-то большее. Что-то, ради чего стоило дышать дальше.