Серая душа под пристальным взглядом

      20:00       Дождь не унимался. Он лил без перерыва с самого утра, не стихая, не меняя темпа — монотонный, назойливый, как бесконечная капельная пытка. Этот дождь превращал дороги в грязные, бурлящие потоки, вымывая из-под колёс щебень и землю, а видимость — в сплошную серую, водяную муть, за которой не было ни горизонта, ни неба, только смытое акварельное пятно мира. Пикап Джодаха, будто слепой зверь, продирался сквозь эту стихию. Шины с гулким хлюпаньем, похожим на чьё-то предсмертное хрипение, разрывали чёрные лужи, взметая на асфальт грязь, пахнущую гнилой листвой и ржавчиной.       Но внутри кабины было спокойно. Нервы, что весь день висели стальной струной, наконец ослабли, сменившись онемением, в котором было своеобразное облегчение. В груди, под слоем гнетущей усталости, тлел маленький огонёк — надежда. Ривер взялся за дело. Механизм правосудия, пусть и скрипящий, ржавый от бюрократии и чьих-то интересов, был запущен. Теперь нужно было лишь продержаться: добраться до своих, рассказать новости и держать оборону — день, два, неделю — до того момента, пока на горизонте не появятся неумолимые силуэты федеральных машин и эта кошмарная игра в прятки со смертью не закончится.       Он свернул на знакомую, теперь раскисшую до состояния глинистого болота грунтовку, ведущую к дому. И сразу, ещё до того, как фары выхватили из кромешной тьмы постройки, почувствовал неладное в самой тишине. Не светилось ни одного окна. Совсем. Ни намёка на дежурный, уютный свет в кухне, ни отблеска экрана из гостиной — только слепая, поглощающая всё темнота, казавшаяся почти осязаемой. «Глен обесточил дом?» — мелькнула мысль. Но почему тогда не мигает аварийная лампочка на крыльце, работающая от батареек? Её не было. Её кто-то выкрутил. Слишком тихо. Слишком… мертво. Даже дождь здесь звучал иначе — он падал в гулкую, безжизненную пустоту, словно в колодец.       Джодах заглушил мотор, не выключая фары. Длинные лучи, как щупальца, пронзали тьму и косую пелену дождя, упираясь в потемневший от влаги, безучастный фасад. Тени от капель плясали на стенах, создавая тревожную иллюзию движения. Он вышел, не прикрываясь, ледяная вода тут же хлынула за воротник, заставив вздрогнуть всё тело. Пистолет уже был в его руке — холодный, влажный, привычный, как продолжение руки.       Дверь в гостиную была приоткрыта, будто её отперли изнутри ключом и небрежно толкнули, и она так и застыла. В этом зияющем промежутке сквозила неестественность. Первое, что ударило в нос — железо. Тяжёлый, сладковато-противный, густой запах крови, уже начавшей сворачиваться и смешиваться с запахом сырости.       Сердце ёкнуло, провалившись куда-то в ледяную бездну, но рука, державшая пистолет, была твёрдой. Он переступил порог, и луч его фонаря вырвал из непроглядного мрака куски сюрреалистичного кошмара, сложившиеся в чудовищную мозаику.       Тела. Их было трое. Чужие, в чёрной, промокшей насквозь тактической одежде, раскиданные в тех неестественных, кукольных позах, которые принимает только полностью расслабленная, лишённая воли плоть. Они лежали на некогда бежевом, а теперь тёмном от грязи, воды и широких, впитавшихся, почти чёрных пятен ковре. Один лежал у окна, прислонившись к подоконнику, с головой, вывернутой к двери под невероятным углом. Другой — на полпути к лестнице, будто застыл на бегу, с огромным тёмным пятном на груди, похожим на распустившийся цветок. Третий... Джодах отвёл луч, глотнув воздух, подавляя рвотный позыв. Достаточно.       Это была работа Саймона. Так мог сделать только он — тихо, без лишнего шума, не оставляя свидетелей, превращая живых людей в груду мокрой плоти и костей за считанные секунды.       Но где тогда свои? Сердце сжалось в тяжёлый ком, упавший в самое нутро, вытеснив всё тепло. Паника на секунду затмила всё, затуманила зрение. Он рванул на кухню, луч фонаря прыгал по стенам, вырывая из тьмы знакомые предметы. Пусто. Лишь сорванный, закрученный в жгут линолеум у стола и зияющий люк в подвал. Он крикнул вниз, голос сорвался на хрип, полный отчаяния: «Ло! Саймон! Дилан! Глен! Ричард!». В ответ — только гулкое, насмешливое эхо. Никого.       И уже на выходе он заметил. На обеденном столе, там, где обычно стояла солонка, лежал смятый, а потом аккуратно разглаженный клочок бумаги.       Джодах подошёл, почти не дыша, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Он поднял бумажку, почувствовав под пальцами шершавую поверхность. Ни обращения, ни подписи. Только несколько строчек, нацарапанных карандашом — вроде бы бессмысленный набор цифр и чёрточек. И он прочёл. Сразу. Потому что это был их шифр. Старый, глупый, тот самый, что они с Саймоном придумали когда-то в шутку — для коротких сообщений, когда нельзя рисковать ни словом.       Сообщение было коротким и расшифровалось в голове быстрее, чем он моргнул:       20-16-25-12-1 / 5-8-6-12-17-16-20       Цифры сложились в слова в голове с привычной, почти болезненной лёгкостью. Точка «Джекпот». Старая квартира Ави, куда он не заезжал уже порядком пяти лет, которую они когда-то наметили на крайний случай, «если всё пойдёт по пизде».       Джодах медленно разорвал записку на мелкие, нечитаемые клочки, сунул их в карман мокрого пальто, где они превратились в бумажную кашу. Он в последний раз обвёл взглядом гостиную — этот импровизированный склеп, этот дом, который всего за несколько часов превратился из последнего убежища в памятник чужой смерти и собственной утраченной иллюзии безопасности. Затем резким движением погасил фонарь, повернулся и вышел обратно под всепоглощающий, равнодушный дождь.       Миссия изменилась. Теперь не «держать оборону». Теперь — исчезнуть. Прорваться через этот мокрый, враждебный, пронизанный страхом город, ставший для него полем боя. До того, как Харрис, поняв, что первая стая гончих не вернулась, выпустит следующую, более голодную и злую. Или сделает что-то похуже: что-то, о чём Джодах даже боялся думать, что-то, что не оставит им ни шанса.       Мотор пикапа взревел низким, хриплым рёвом, заглушив на секунду монотонный шум ливня. Машина резко развернулась, колёса скользнули в грязи, выбросив веер брызг, и рванула обратно в ночь, оставляя позади дом, наполненный немыми свидетельствами чужой борьбы, и растворяя в потоках воды последние, жалкие следы иллюзий о том, что где-то может быть безопасно.

***

      16 января, четверг, 3:05       Наконец Ави добрался до места назначения, проехав пол-ночи по размытым трассам, превратившимся в чёрные зеркала, отражающие лишь его собственную усталость. Это был соседний, более крупный, но такой же серый и спящий город. Точка «Джекпот» — старая квартира Ави, купленная им на пике карьеры, — находилась на первом этаже. Выбор был логичен: первый этаж, чтобы в случае чего можно было быстро и незаметно слинять через чёрный ход. И, как выяснилось по толстому слою пыли на ковриках и выключенным звонкам, на лестничной клетке больше никто не жил. Тишина и заброшенность были их лучшими, если не единственными, союзниками в эту ночь.       Джодах, ощущая каждым позвонком тотальную усталость, подошёл к нужной двери — неприметной, с потёртой краской цвета графита. Его собственный ключ с лёгким, скрипучим сопротивлением вошёл в замок. Внутри было не просто тихо — было пусто. Воздух стоял затхлый, спёртый, пахнущий пылью, сыростью и долгим, тягостным ожиданием.       Он переступил порог, и тьма в прихожей, казалось, сгустилась, стала плотнее. Не успел он сделать и шага, как из темноты возникло плавное движение. Холодный, круглый, безошибочно узнаваемый контур упёрся ему прямо в лоб, чуть выше переносицы. Время замерло на долю секунды — старый рефлекс, знакомый до тошноты.       — Ави? Господи, мог бы постучать, а не хозяйничать, как в своём доме, — низкий, хрипловатый голос Саймона прозвучал не с упрёком, а с глубокой усталостью. Он выдохнул почти неслышно, и ствол пистолета опустился, исчезнув в тени.       — Саймон, я, конечно, извиняюсь, — голос Джодаха сорвался на хрип, — но это, вообще-то, моя квартира, и мне не нужно стучаться сюда. Особенно если ты уже тут хозяйничаешь.       Джодах с трудом нагнулся, снимая промокшие насквозь ботинки, и повесил на скрипучую вешалку не менее мокрое пальто.       Мужчина прошёл в гостиную. Картина, открывшаяся ему, была одновременно облегчающей и щемяще-горькой. В тусклом свете сидели его люди. Они были живы. Но «живы» — было слишком громким, слишком оптимистичным словом. Они были скорее не убиты. Бледные, с огромными тёмными кругами под глазами, будто выжженными бессонницей и страхом, с одеждой, помятой адреналином, бегством и потом. Ричард и Глен сидели на диване, плечом к плечу, но между ними висела тяжёлая, невысказанная тишина — отголосок недавней вспышки в подвале, трещина, ещё не затянувшаяся. Дилан, прислонившись к стене, держал за руки сидящего в кресле Лололошку, поглаживая его пальцы, а тот, встрепенувшись при появлении Джодаха, рванулся было вперёд, но Дилан на долю секунды сжал его руки чуть сильнее, прежде чем отпустить.       — Джодах, ты вернулся! — первым очнулся, сорвав оковы оцепенения, Лололошка. Его голос прозвучал неестественно громко. Он вскочил с места, выдернув руки из замка Дилана, и подбежал, и Ави, обнимая его, почувствовал, как тот мелко, беспрестанно дрожит, как осиновый лист. Дрожь шла из самого нутра, сдерживаемая только тонкой плёнкой силы воли.       — Вернулся, — просто, без сил, сказал Джодах, похлопывая парня по спине. — Теперь по порядку. Сначала вы мне расскажете, что произошло после моего ухода. Потом я — что было у меня.       Ло коротко, почти виновато кивнул и отступил назад, плюхнувшись на край дивана, сжавшись в комок.       — Ну… В общем, к нам нагрянули люди Харриса и пытались нас убить, — начал он, глотая слова, избегая деталей.       — Это я понял, судя по трём новым, не слишком разговорчивым жильцам в нашем доме, — сухо, с оттенком чёрного юмора, парировал Джодах.       — Это моя работа, — коротко отозвался Саймон, появляясь из кухни с двумя чашками в руках. Ни хвастовства, ни сожаления. Просто факт. Одну он протянул Джодаху. — Пей и потом в душ. Не хватало, чтобы ты ещё и заболел.       — Спасибо, дружище, — Ави взял чашку, и первый обжигающе-горячий глоток крепкого, без сахара, чая словно растопил лёд где-то глубоко в груди, запустив обратно сбившийся механизм жизни. Он закрыл глаза на секунду, просто глотая тепло, чувствуя, как дрожь начинает понемногу отпускать и его собственные, закоченевшие пальцы.       — Вы как? Все целы? Нет раненых? — спросил он, открыв глаза и обводя взглядом каждого, выискивая скрытую хромоту, зажатую боль, следы борьбы.       — Мы в порядке, — ответил за всех Дилан, кивая в сторону Саймона, и в этом кивке был целый том благодарности и уважения. — Он… вовремя вернулся.       «Вовремя» — это слово повисло в воздухе, полное невысказанного «почти», за которым стояла бездна, куда они все чуть не рухнули.       — Отлично. Это сейчас главное, — Джодах сделал ещё один глоток, и эфир тепла разлился по желудку.       — Ты сам как? — спросил Ричард, его взгляд был пристальным, аналитическим, сканирующим. — Выглядишь очень плохо. Хуже нас.       — Я в порядке. Устал, — отмахнулся Ави автоматически, но тут же, видя их неверящие лица, смягчился, позволил щиту упасть. — Ладно. Встретился с Ривером. Он… взял дело. Показал ему всё, что у нас есть. Пообещал, что в ближайшее время запустит против Харриса полномасштабную федеральную проверку. Ему конец.       В комнате повисло молчание, а затем — всеобщий облегчённый выдох. Ло уронил голову на колени, Дилан прислонился к стене затылком, закрыв глаза. Даже у Саймона плечи чуть опустились, расслабились на миллиметр.       — Но, — Джодах поставил чашку на столик с тихим стуком, возвращая всех к реальности, — это не быстрое дело. Даже с такими доказательствами, с его полномочиями — согласования, формирование группы, санкции, бумажная волокита… Процесс займёт не менее месяца. А может, и больше. Так что на всякий случай, а точнее — наверняка, нам нужно быть готовыми к очередному побегу.       — Куда на этот раз? — спросил Дилан, не открывая глаз. В его голосе не было ничего, кроме глухой усталости.       — За границу. Подальше от его щупалец. Наши новые документы, чистые биографии, уже ждут. Сможем переждать там, пока здесь будет идти зачистка. — Джодах специально посмотрел на Ло, поймал его взгляд. — И не волнуйся. С тебя снимут все обвинения. Официально. Ты будешь не беглым подозреваемым, а потерпевшим свидетелем, которого государство обязано оберегать.       Лололошка лишь вздохнул — глубоко, с видимым усилием, будто впервые за долгое время позволяя воздуху заполнить лёгкие полностью — и неуверенно улыбнулся уголками губ.       — Да… Спасибо.       — Ладно, ребята, — Джодах поднялся, кости и суставы похрустывали, протестуя. — Давайте закругляться. Я устал как последняя собака после десяти кругов ада, да и вы выглядите не лучше. Нужен сон.       — Да, ты прав, — согласился Саймон. — Всё. Тревога отменяется до утра. Все по комнатам разгребайтесь и ложитесь спать.       Его слова, прозвучавшие почти по-домашнему, грубовато и просто, стали окончательной точкой в этом бесконечном, кровавом дне. Они молча разошлись по комнатам. Дилан и Ло прошли в первую спальню. Ричард и Глен — во вторую, где кроме дивана и старого шкафа ничего не было.       — Злишься на меня? — первым начал разговор Ричард, присаживаясь на пыльный диван.       Глен не ответил сразу. Он стоял у стены, и в тишине комнаты было слышно, как у него шумно выходит воздух из лёгких, будто он до сих пор пытался отдышаться после того что произошло в доме.       — А не должен? — наконец произнёс он, и голос его был тихим, но в нём дрожала тонкая, острая струна, что накатывает, когда кто-то едва не вырывает у тебя из рук что-то самое ценное. Он повернулся к Ричарду, и его обычно спокойное лицо было искажено. — Ты побежал. Под пулю. А если бы Саймон не успел? Ты хоть понимаешь, что могло бы быть? Я бы… — Глен замолк, сжав кулаки. Он не закончил. Слова «я бы поднял тебя с пола с дырой в черепе» не нужно было произносить вслух. Они и так висели в воздухе между ними, холодные и липкие, как прикосновение смерти.       Ричард виновато опустил глаза, прикусив нижнюю губу. Его бравада, всё то показное безразличие, которое он натягивал на себя как доспехи, испарились, оставив лишь голый страх и стыд.       — Если бы он выстрелил, то попал бы в тебя, — выдохнул он, почти шёпотом. — У него ствол был направлен на тебя. У меня… не было времени думать. Совсем. Понимаешь?       Глен задумался. Пристально глядя на опущенную голову парня, на его пальцы, судорожно вцепившиеся в колени, он вдруг с болезненной ясностью представил себя на его месте. И он понял. На его месте, он не думая, поступил бы так же. Без вариантов.       Он вздохнул — долго, сдавленно, будто выпуская из себя вместе с воздухом и остатки той безумной ярости.       — Ладно, — сказал он, и голос его снова стал обычным, только невероятно уставшим. — Всё обошлось. Так что… давай закроем эту тему, угу? Нет никакого смысла её жевать.       — Угу, — кивнул Ричард, не поднимая глаз.       Глен подошёл к дивану и сел рядом. Неловко, почти нерешительно положил руку ему на плечо, а потом, когда Ричи не отстранился, обнял. Ричард замер на секунду, а потом обмяк, уткнувшись лбом в грудь Глена. Его плечи слегка задрожали.       Глен почувствовал, как в его собственной груди что-то сжимается — тёплое и болезненное одновременно. Он прижал Ричи крепче, опустив подбородок ему на макушку.       — Но впредь, — прошептал он прямо в его волосы, — без таких фокусов, а? Я не хочу тебя терять. Никогда. Ты меня понял?       Ричард, всё ещё уткнувшись в него лицом, кивнул. Потом обнял Глена в ответ — крепко, почти отчаянно, вцепившись пальцами в его спину, будто боясь, что его сейчас отнимут.       — Понял, — глухо пробурчал он в ткань. — Обещаю.       Они так и сидели в тишине пыльной комнаты, в свете единственной тусклой лампочки, не отпуская друг друга. За стеной было слышно, как Дилан тихо что-то говорит Ло, убаюкивая его. Здесь же слов не было нужно. Был только этот простой контакт — подтверждение того, что они оба живы, оба здесь, и пусть мир вокруг рушится, но в этой комнате, на этом старом диване, у них есть этот крошечный, ненадёжный, но такой необходимый островок безопасности — друг в друге.

***

      Утро пробивалось сквозь грязные стёкла серым, нерешительным, бессильным светом, будто и солнце не хотело вставать в такой день. Все потихоньку, один за другим, собрались на кухне, бледные и невыспавшиеся, с лицами, на которых бессонная ночь оставила свои серые отпечатки. Готовили завтрак молча, передавая друг другу хлеб, масло, чайник — немой ритуал тихого сосуществования после бури. Пили чай, глядя в стены, или в свои кружки, как в гадальные шары. Каждый был в плену своих мыслей: кто-то прокручивал вчерашние выстрелы, яркие вспышки в темноте и хрипы, кто-то прикидывал маршрут за границу, представляя чужие города и фальшивые имена, кто-то просто пытался не думать ни о чём, глядя в одну точку.       Джодах сидел, уставившись в стену напротив, но видел не сеть трещин в штукатурке, а другое время. Эту квартиру… он купил её давно, на первые по-настоящему большие, «честные» деньги адвоката, когда ещё свято верил, что справедливость можно купить, отстоять, защитить в суде силой закона и слова. Здесь они жили с Джейсом. Спорили до хрипоты из-за немытой посуды, смеялись над глупостями, и Ави постоянно грозился выставить младшего брата за дверь, вернув обратно к родителям. А Джейс лишь отмахивался, идя на уступки братцу. Пока Харрис всё не разрушил. В очередной, сука, раз.       После похорон Ави запер эту дверь на ключ и ни разу сюда не возвращался. Слишком больно. Всё — каждый угол, каждая фотография в рамке, каждая вещь — напоминало о том, что жизнь можно сломать в один момент по чьей-то злой воле. И теперь, спустя годы, он сидел здесь не как хозяин, а как беглец, а на стенах, под толстым, бархатным слоем пыли, всё ещё висели те самые, застывшие во времени фотографии: Джейс с удочкой на фоне озера, смеющийся, загорелый; Джейс в мантии на выпускном, серьёзный и гордый; они вдвоём, молодые, глупые и беззаботные, обнявшись у этой же самой плиты, на которой сейчас грелся чайник.       Взгляд Джодаха зацепился за одну из них — самую выцветшую, в дешёвой пластиковой рамке, которая пожелтела от времени. Он даже не заметил, как полностью отключился от реальности, уйдя в тот давний, всегда живой вихрь вины. Мир, люди, тиканье часов — всё это растворилось, остался только воздух прошлого и лицо брата на фотографии.       — Джодах.       Голос прозвучал тихо, но чётко, чтобы вернуть мужчину из раздумий.       — Джодах, всё в норме?       Ави вздрогнул, моргнул несколько раз, и кухня с её бледными, уставшими лицами и унылым утром резко, почти болезненно вернулась в фокус, вытеснив призраков. Перед ним стоял Глен, державший в руках две кружки. Его взгляд был не просто вопросительным — он был читающим, понимающим.       — Да, — выдавил Джодах. Он потёр переносицу, смахнув невидимую паутину прошлого, пытаясь стереть с лица её отпечаток. — Просто… Я здесь так давно не был. Совсем. Кажется, с тех пор, как…       Он сделал паузу, его взгляд снова, уже сознательно, скользнул по стене с фотографиями, и вернулся к Глену, ища в его спокойных, умных глазах хоть какую-то опору.       — Кажется, пыль тут с тех самых пор и не вытирали. — Ави попытался улыбнуться, но вышло криво, больше похоже на гримасу.       Глен кивнул — коротко, без лишних слов. Просто взял одну чашку и поставил её перед Джодахом на стол.       — Ну раз уж так, то я думаю, что уборка хорошая идея, чтобы отвлечься, не так ли, ребята? — произнёс Саймон.       Все согласились и принялись за дело. Первым сорвался с места Дилан. Он направился в ванную, и через минуту вернулся, неся в одной руке чистую тряпку из-под раковины, а в другой — пластиковое ведро. Его взгляд упал на главную «рану» пространства — огромное панорамное окно в гостиной, затянутое многослойной пеленой городской грязи, высохших дождевых потоков и пыли, осевшей за годы забвения. Дилан подошёл к нему, окунул тряпку в ведро, выжал с силой и принялся за работу. Он водил тряпкой короткими, методичными, горизонтальными движениями, сантиметр за сантиметром открывая мир за стеклом: серые крыши соседних кирпичных зданий, чёрные ажурные пожарные лестницы, уходящие в сырое небо, одинокую антенну на противолежащей крыше.       За ним двинулся Ло. Парень слонялся по комнате, пока его взгляд не упал на старый вертикальный пылесос в нише у входа. Аппарат вида «прошлый век». Ло потянул за шнур почти с опаской. Щелчок, гудение, которое переросло в низкий рёв старого мотора, заставивший всех вздрогнуть во второй раз. Но пылесос работал. Ло, сцепив зубы, повёл насадку по некогда дорогому, а ныне потёртому до основы ковру в центре гостиной. Из глубины ворса поднялись, закрутились в свете из очищенного окна настоящие клубы пыли — густые, пахнущие временем.       Джодах наблюдал за этим несколько минут, а потом поднялся, ощущая, как ноют колени и спина, и подошёл к той самой стене. К стене с фотографиями. Он сначала просто сдул пыль, потом, одолжив у Дилана тряпку, бережно протёр все рамки. Мужчина повесил рамку на место, аккуратно выровняв. «Не время придаваться воспоминаниям».       Работа шла молча, но не угрюмо. Было в этом что-то медитативное. Скрип ламината под чьими-то шагами, гул и рычание старого пылесоса, льющаяся вода, мягкий стук расставляемой посуды — эти простые, земные звуки начали вытеснять из ушей навязчивый, фантомный гул тревоги. И квартиру начало преображать не столько само мытьё, сколько сам факт их живого присутствия. Их дыхание, их движения, даже их усталость — всё это вытесняло застоявшийся, могильный воздух забвения. Его место занимала свежесть влажной уборки, запах цитрусового очистителя и едва уловимый, глубокий аромат самого старого здания — кирпича, дерева, бетона, наконец-то проветренного.       И эта заброшенная квартира вдруг открыла им своё истинное, забытое лицо. Оказалось, что квартира была на удивление светлой. Огромные, от самого пола до высокого потолка, промышленные окна в чёрных, строгих рамах, выходившие на шумную улицу. Они ловили и мягко рассеивали даже этот убогий, бесцветный свет зимнего утра, наполняя всё открытое пространство мягким, рассеянным сиянием. Кирпичная стена, когда с неё стёрли паутину и наслоения пыли, оказалась не грязно-красной, а красивого, глубокого терракотового оттенка. Полированная плитка на полу, протёртая влажной тряпкой, вновь обрела глянец.       В этой новой, прояснившейся атмосфере стало заметно и кое-что ещё, более тонкое, чем пыль на балках. Джодах, закончив с полками и отойдя, чтобы оценить результат, обернулся и случайно поймал момент. Ричард, пронося миску с вымытой посудой мимо Глена, который вытирал столешницу, на секунду задержался. Их плечи ненароком столкнулись — и Ричард, не сбавляя шага, наклонился, оставив на щеке Глена короткий, почти незаметный поцелуй. Быстро, будто крадя момент, и тут же двинулся дальше, к шкафу, как будто ничего не произошло. Глен даже не вздрогнул, только уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке, которую он тут же скрыл, снова погрузившись в круговые движения тряпкой.       Джодах встретился взглядом с Саймоном. Тот занимал стратегическую позицию — прислонившись к косяку двери, ведущей в спальню, наблюдал за процессом уборки. В уголках его глаз Джодах уловил едва заметную, мгновенную искорку. Саймон едва заметно, почти по-приятельски, приподнял бровь, а жёсткий уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем сдержанную улыбку. Мол, «смотри-ка».       И тут, будто в унисон этой немой сцене, с противоположного конца комнаты донёсся приглушённый звук — тихое, но отчётливое «Дай пять». Джодах краем глаза увидел, как Дилан и Ло, стоявшие у окна, незаметно для других хлопнули друг друга по ладоням. Дилан наклонился к уху Ло, и в тишине, наступившей после выключения пылесоса, ясно прозвучал его сдавленный, довольный шёпот:       — А я говорил, что они будут вместе.       Ло в ответ фыркнул, пытаясь скрыть улыбку, но его глаза блестели от веселья.       Джодах в ответ на всё это чуть кивнул Саймону, и на его собственном усталом лице тоже мелькнуло нечто тёплое, сложное — смесь удивления, грусти и какой-то странной, почти отеческой нежности.       Воздух в квартире теперь пах уже не смертью и страхом, а цитрусами и простой, почти забытой свежестью. Ло, поставив пылесос в угол, замер, переводя дух.       Он решил пройтись по комнатам, чтобы оценить масштаб их работы. Прошёлся медленно, почти на цыпочках, как по музею после реставрации. Гостиная, залитая теперь чистым, серым светом из огромных окон. Кухня, где каждая поверхность блестела. Даже тёмный коридор казался менее зловещим. Он остался доволен. Это больше напоминало жилище, чем их прошлое убежище. Здесь было... уютно.       — Ого, — тихо, с придыханием сказал парень. — А здесь… на самом деле, довольно красиво.       — Да, ты прав, дружище, — хрипло ответил Джодах. — Это теперь действительно ощущается домом.

***

      Сумрак в комнате Дилана и Лололошки был особенным — мягким, бархатным, обволакивающим. Он сглаживал резкие углы, растворял очертания предметов, оставляя лишь намёки на их присутствие. Дилан подошёл к Ло, сидящему за столом в дальнем углу. Тусклый, яично-жёлтый свет выхватывал из приглушённого пространства страницы раскрытой книги, кончики пальцев Ло, неподвижно лежавших на бумаге, и острый профиль — переносицу, высокую линию скулы. Всё, что оставалось за пределами этого маленького светового острова, мягко тонуло, теряло чёткость, уходило в глубокую, успокаивающую дымку.       — Милый, ты как? — Дилан подошёл сзади и обнял его, не разворачивая. Руки легли на грудь Ло поверх его скрещённых рук, пытаясь согреть холодные пальцы. Он притянул голову Ло к своему плечу, к мягкой ткани худи, чувствуя, как тот сразу напрягся всем телом.       Ло молчал. Сначала просто обмяк, опираясь на него. Потом выдохнул — долго, с хрипом, будто выталкивал из груди что-то тяжёлое и горькое.       — А как я могу быть? — голос был не просто усталым. В нём была глубокая, до костей, измотанность, как у человека, который слишком долго шёл без воды. Он сильнее прижался к Дилану, лбом уткнувшись туда, где под тканью ровно стучал пульс.       Дилан прижался щекой к его виску, чувствуя, как мелко дрожат веки Ло.       — Месяц, — прошептал он в его волосы. — Месяц, а может, и меньше, и этот пиздец закончится. Мы просто переждём. Потом… мы сможем жить нормально. Опять съедемся. Найдём квартиру получше. Заведём кошку. Будем снова играть вместе, а ты будешь материться на мои косяки… И мы… Мы как-нибудь забудем этот эпизод.       Он говорил быстро, рисуя картины будущего яркими, простыми мазками — кошка, игра, совместный быт. Это был его способ залатать дыру в реальности. Но Ло молчал, и Дилан чувствовал, как под его ладонями плечи возлюбленного не расслабляются, а наоборот — сжимаются ещё больше, будто защищаясь от этих образов, таких далёких и нереальных.       Ло закинул руки назад и сжал пальцами ткань худи на плечах Дилана и спрятал лицо в складках ткани, в этом маленьком, тёмном, безопасном пространстве, пахнущем Диланом и… жизнью. Простой, бытовой, не их нынешней.       — Это нормально, — его голос донёсся приглушённо, будто из-под земли. — Что я не верю, что всё будет хорошо?       Дилан замер.       — Ди, я… я не смогу забыть этот эпизод никогда, — слово «никогда» вырвалось сдавленно, хрипло, будто его выпихивали наружу силой. — Он будет всегда стоять у меня перед глазами.       В голосе не было крика — только холодное принятие. И это пугало сильнее любых слёз.       Дилан не знал, что ответить. Все «всё пройдёт» и «заживёт» звучали пусто. Вместо этого он мягко отстранил Ло — ровно настолько, чтобы взять его лицо в ладони. Под большими пальцами — прохладная влажная кожа, острые скулы, лёгкая дрожь. Поднял это бледное лицо с тёмными кругами под глазами — глаза смотрели не с надеждой, а с немым вопросом. И Дилан не стал ничего обещать. Просто наклонился и поцеловал его в кончик носа — коротко, тепло, по-домашнему.       — Ну-ну, Ло, — прошептал он уже твёрже, без той прежней наивной лёгкости. — Всё будет… как будет. Мы запишемся на терапию. Будем ходить, даже если покажется ерундой. Будем учиться жить с этим шумом в голове. Но я буду рядом. Не отпущу тебя одного через это проходить. Даже если тебе будет казаться, что ты один — ты не один. Понял?       Он смотрел прямо в глаза, держа лицо Ло в ладонях, как самое дорогое и хрупкое, что у него есть. И ждал. Не слов, не веры — просто чтобы Ло почувствовал, что он здесь.       В глазах Ло что-то дрогнуло. Он медленно поднял руку, накрыл одну ладонь Дилана своей, прижал её к щеке сильнее. Потом губы шевельнулись в кроткой, но настоящей улыбке. Дилан наклонился ниже, подставляя щёку — Лололошка поцеловал его с благодарностью.       — Давай сначала дождёмся конца, — выдохнул он.       Дилан знал: он не растопит этот лёд за один вечер, не за неделю, может, и не за год. Но он мог хотя бы быть рядом. Поддерживать. Любить его — так, как умел.

***

      23 января, четверг, 16:30       Дождь неумолимо бил по стеклу, смывая последние грязно-серые островки снега, превращая ночной город в размытую, мерцающую акварель: неоновые вывески растекались кроваво-розовыми и ядовито-синими лужами, фары автомобилей оставляли длинные светящиеся хвосты, а отражения фонарей дрожали, словно кто-то невидимый качал их.       Джон сидел в глубоком кожаном кресле, вращая в пальцах тяжёлый бокал с тёмно-янтарным виски. Жидкость медленно стекала по стенкам, оставляя маслянистые «ножки» — признак качества. Каждая капля, ползущая обратно в золотистую пучину, была похожа на отсчёт времени — неумолимого, но пока что работающего на них. Напротив, в таком же кресле, расположился Энджи. Он был похож на хищника, которого пустили в чужую берлогу, но который чувствовал себя в ней хозяином — по праву силы и договора. Его движения были грациозными, взгляд — оценивающим, даже когда он подносил бокал к губам. Он пил не для удовольствия, а для ритуала, будто дегустировал сам момент, его вкус и консистенцию.       На низком столе из чёрного дуба между ними лежал планшет. Экран был затемнён, но одно касание Энджи заставило его вспыхнуть. На чёрном фоне горели графики — вертикальные линии, взлетавшие вверх, как ракеты. Цифры рядом были не просто внушительными — они были высокими для столь короткого срока.       — Шестнадцать дней. Всего шестнадцать дней, Харрис. Первая партия испарилась за сутки. Те, кто попробовал… Они прислали своих людей с чемоданами наличных и вопросами, как сделать «Лотос» частью корпоративных бонусов. Они требуют эксклюзива. Они готовы платить не вдвое, а впятеро, лишь бы их имя было первым в списке на следующую поставку. Это не спрос. Это ажиотаж. Голод. — Произнёс Энджи своим низким, сипловатым от табака голосом. В этом голосе не было восторга. Была констатация факта, холодная и точная, как отчёт бухгалтера, подсчитывающего баснословную прибыль.       Джон кивнул, сделал небольшой, смачный глоток. Огонь виски, спускаясь в желудок, слился с тем холодным, глубоким удовлетворением, что пульсировало у него внутри. Всего две недели. Меньше месяца назад он был изгоем, выброшенным из собственного детища, вынужденным торговать своими идеями в грязных переулках. Теперь его идеи открывали двери в кабинеты, о которых он и мечтать не смел.       Энджи поставил бокал на стол с тихим, но чётким стуком.       — Следующая партия, которую ты варишь, уже расписана. Один хочет «формулу для переговоров» — чтобы видеть слабости оппонента насквозь. Другой — «прорывную» для своих творцов, чтобы те, наконец, выдавали шедевры по графику. Третий… — Энджи сделал паузу, достал тонкую сигарету, прикурил от матовой зажигалки. Дым заклубился в свете торшера. — Третий спрашивает про «особое влияние». Про возможность не просто контролировать себя, а… направлять других.       Он посмотрел на Джона сквозь дымную завесу.       — Ты был прав с самого начала. Это не химоза для забытья. Это скальпель. И оказалось, что в этом мире полно людей, жаждущих стать хирургами чужой воли.       Джон отозвался, его голос был ровным, но в глубине тона звенела та самая одержимость, что звучала, когда он впервые описывал «Лотос».       — Производственный цикл стабилизирован. Чистота — 99,8%. Никаких примесей, никаких вариаций. Каждая ампула идентична предыдущей. «Платиновая» серия, о которой я говорил, будет готова через семьдесят два часа. Я усилил компонент, отвечающий за подавление центров сомнения и страха. Эффект будет не просто глубоким. Он будет… всеобъемлющим. Пользователь не просто почувствует контроль. Он будет знать, что контроль абсолютен.       Энджи медленно выдохнул дым, наблюдая, как кольца тают в спёртом воздухе кабинета.             — Абсолютный контроль. Идеальный товар.       Его взгляд, зелёный и холодный, как хвоя подо льдом, задержался на Джоне.       — Ты создал не просто вещество, Харрис. Ты отчеканил новую валюту. Валюту, которую не печатают на монетных дворах. Изначально, я даже подумать не мог, что кто-то вроде тебя сможет перевернуть весь рынок.       Они недолго помолчали. Только дождь за окном вторил тиканью дорогих настенных часов. Джон поставил бокал, его пальцы сомкнулись вокруг хрусталя так, что костяшки побелели.       — Кстати. О помехах. Те наёмники, что ты отправил на зачистку того старого гнезда… сигнал пропал. Полная тишина. Ни отчёта, ни маячка. Уже несколько суток.       Энджи не дрогнул. Только прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то в тумане неопределённости.       — Джон, я отправил на их поиски ещё группу. Им в любом случае не справиться с ними, — сказал он расслабленно.       Джон неожиданно протянул руку, вынул сигарету прямо из пальцев Энджи, глубоко затянулся и выпустил дым, мысленно взвешивая слова. А затем задумчиво постучал сигаретой по краю хрустальной пепельницы.       — Я бы сам этим занялся, но к сожалению сейчас каждая моя минута расписана. И, Энджи, не оплошай. Эта кучка крыс хоть и кажется безобидной, но среди них есть и змей. И если его не убрать, то у нас могут возникнуть проблемы. Поверь мне, я знаю, о чём говорю.       Энджи молча кивнул, его взгляд упал на отражение в тёмном окне. Там, в стекле, его лицо было спокойным, почти каменным. Молчание повисло в воздухе, густое, как дым сигареты. Джон смотрел на графики, на эти линии его успеха.       — Ты знаешь, в чём главный секрет власти, Энджи? — спросил он неожиданно, глядя в бокал. — Не в том, чтобы убивать каждого, кто косо посмотрел. А в том, чтобы сделать так, чтобы они боялись посмотреть. Эти беглецы… они тратят силы на то, чтобы выжить. А мы — на то, чтобы стать неотъемлемой частью мира, в котором они выживают. Потом, когда мы будем этим миром… мы просто прикажем земле поглотить их нору. Без шума, без усилий. Просто волевое решение.       Энджи усмехнулся. В этом была леденящая, безупречная логика истинного правителя. Мужчина поднял бокал, в котором оставался последний золотистый глоток.       — Итак. За «Лотос». За его тихий, неудержимый взлёт.       Джон поднял свой бокал. Хрусталь столкнулся с чистым, негромким звоном, похожим на удар камертона.       — За контроль, — произнёс Джон Харрис.       И это слово теперь означало не абстрактную идею, а нечто совершенно конкретное: цифры на счетах, страх в глазах конкурентов, тихую власть над слабостями сильных мира сего. Его новую, настоящую власть.       Они выпили до дна. Дождь за окном продолжал своё бесконечное, равнодушное дело, смывая следы старого мира — того мира, где Джон Харрис был уязвим. Внутри, в стерильной тишине кабинета, они праздновали рождение нового порядка. А где-то далеко, в серой мути соседнего города, их бывшая проблема — сбившаяся в кучку стая затравленных существ — в страхе прислушивалась к тишине, не понимая, что эта передышка была не даром судьбы, а всего лишь побочным эффектом их собственной ничтожности в глазах нового Джона Харриса. Он смотрел дальше, выше, в будущее, где не было места мелким счётам. Пока не пришло время их предъявить. И это спокойное, расчётливое терпение делало его в тысячу раз опаснее, чем любая слепая ярость.