Цветы, которые ты не увидишь

✦───────✿───────✦

Время. С каких пор оно стало тянуться так медленно и в то же время бежать с невозможной скоростью? Началось ли это с момента, когда он в свой день рождения примчался на оглушительный вой Джисона, что разносился по всему боулингу, — заглушая собой остальные звуки? Или это случилось позже — на злополучной крыше — Хенджин отследить забыл. Хван бездумно крутит пластиковую ручку между пальцами. Что он явно ощутил после этого, так это то, что его дни слились в какое-то серое, бесформенное пятно. Его с головой поглотила новая реальность. Сколько там уже времени прошло с последних событий? Суток пять… может, шесть... Утро, день, вечер, ночь — всё одно: бесконечный день сурка, где ты — тень себя прошлого… Существуешь в пространстве только физически, по факту — морально заперт в клетку из разъедающих твоё нутро размышлений. Смотря какой сегодня день недели. Вроде бы четверг... Чёрт, значит, шесть. По сути — будто немного. По факту — дохуя, словно целая жизнь пролетела, а ты и не заметил. Всего неделя отделяет тебя сегодняшнего от того, кем ты был до момента, как правда тупым лезвием врезалась в грудь, провернулась внутри на сто восемьдесят, сбивая дыхание посильнее любого, самого жёсткого удара. Сто сорок четыре часа — как приговор. Восемь тысяч шестьсот сорок минут — что бы Хенджин ни делал, мыслями он всегда возвращался к тому самому моменту. Прокручивал его в своей голове, как заевшую пластинку, — снова и снова: крыша заброшки, порыв ветра, что принёс за собой зябкую дрожь во всём теле. Бьющий в нос цветочный аромат, кровавые бутоны. Феликс — бледный и измученный, его губы — треснувшие, пересохшие и… … прикосновение — быстрое, судорожное. Последняя попытка спастись, заранее обречённая на провал. Отчётливая картинка, слишком яркая, врезалась на подкорку воспоминаний. По ощущениям — навсегда. Без шанса на то, чтобы забыться. Хвану кажется, что даже если он с разбегу приложится головой о бетонную поверхность какой-нибудь стены, из его головы пропадёт всё, но эта сцена — единственное, что останется в памяти, как самое большое напоминание того, какой он отвратительный друг. Отвратительный друг — клеймо, словно гудрон к подошве, прилипло и теперь хрен отдерёшь. Он видел глаза Ликси — большие и бездонные. Они были наполнены до краёв огромной болью, разочарованием — не к Хенджину, нет… скорее к самому себе. И это шарахнуло по Хвану сильнее всего. По-честному, в момент, когда их губы столкнулись, Хенджин даже не до конца понял, что произошло. Вакуумное пространство поглотило его, не давая и шанса как-то среагировать, сориентироваться, придумать — что делать, как правильно поступить в той ситуации. Наверное стоило остановить Феликса, но тело, будто налитое свинцом, не слушалось. Да и что говорить в подобные моменты, Джинни, по-честному, не знал. «Прости?!» — на месте Ликса он бы засунул своё «прости» куда подальше, в задницу. Дурацкое «прости» не поможет. Не изменит положение дел. Не избавит от благоухающих бутонов, что растут внутри тела друга. Не исправит тотальную слепоту Хенджина, что в упор не замечал того, что происходило с Феликсом буквально у него под носом. Легкомысленный эгоист, слепой дурак, который только и мог, что бездумно улыбаться, разбрасываться дурацкими шутками и, рисуя цветастые картинки, наивно предполагать то, что у него впереди вся жизнь, в которой неизменным останется только одно — его лучший друг рядом, всегда. Плечом к плечу. Теперь же каждая секунда была пропитана отрезвляющим знанием: возможно, у Джинни и была впереди целая жизнь, но Ликс теперь в ней был туманным и размытым подобием фантома. Потому что реальность такова, что Феликс умирает. По-настоящему, страшно, мучительно. И всё это происходит из-за него. Хенджина. – Джинни… Резкий толчок в плечо выдёргивает его из потока мыслей — в реальность. Хван моргает, пытается осознать, что происходит. Не сразу понимает, где вообще находится и что от него хотят — мозг обрабатывает поступающую информацию слишком медленно, рывками. Звуки класса он улавливает по нарастающей: сначала чей-то смешок впереди себя, после — скрип стула и лёгкий шорох страниц, шум дождя, что льёт уже который день, не прекращаясь, барабанит по стёклам. Он вздрагивает, когда слышит за спиной голос Джисона: – Чел, тебя учитель зовёт. Просыпайся давай… Хенджин с каким-то особым трудом отрывает взгляд от пустого пространства на столе перед собой. Хаос, что обычно творился на деревянной поверхности, отсутствовал: открытый скетчбук поверх тетради — непривычно пустые листы в нём; раньше традиционно разбросанные канцелярские принадлежности покоились в рюкзаке. Хван даже не удосужился достать свой пенал перед уроком, заменив многообразие цветных маркеров и карандашей на самую обычную ручку, которую он стрельнул у Хана на прошлом занятии. Поднимает голову. Класс яркий — искусственный свет люминесцентных ламп неприятно бьёт по зрению, делая пространство каким-то нереальным, будто декорации на сцене театрального кружка. Несколько десятков глаз устремлены в его сторону, взгляды — любопытные, прожигающие тебя насквозь. Очевидно, у каждого на языке вертится не один вопрос, только вот всё это время никто так и не осмелился задать их вслух. Хенджин слышал болтовню, в самом-то деле, не глухонемой же он был, даже если учесть, что люди при нём старались слишком сильно не судачить, а если и обсуждали последние новости, связанные с Феликсом, то, завидев Хвана, тут же делали это тише, чуть ли не одними губами разговаривали. Всеобщая жалость, странным образом больше к Хенджину, чем к Ликсу, плотным покрывалом стояла в воздухе. — Хван Хенджин?! Он смотрит вперёд — туда, где располагается учительский стол. Господин Дан стоит, облокотившись бедром о деревянную рабочую поверхность. Руки скрещены на груди, немного хмурое, с ноткой тревожности выражение лица. Он поправляет очки в толстой оправе, что чуть съехали по переносице. — ...С тобой всё хорошо? — интересуется педагог. — Выглядишь очень бледным, может быть, сходишь к медсестре? Хван подвисает, не до конца понимая, что от него хотят. – Что?.. — Как ты себя чувствуешь, Хенджин? — повторяет свой вопрос господин Дан. «Хочется вздернуться» — думает Джинни. Но вслух произносит: — Всё нормально. — Его собственный голос прозвучал хрипло, словно чужой. — Просто задумался, извините. Педагог почти незаметно качает головой, смотрит на Хвана с нескрываемым сомнением. Но, видимо, замечание решает не делать, не показывать, что он явно не верит словам своего ученика. Вместо этого господин Дан тянется к своему столу, подцепив с него плотный коричневый конверт. — Вы же дружите с мистером Ли, — говорит он, делая пару шагов к парте, за которой сидел Хенджин. — Это задание для самостоятельной по биологии. Мы будем писать её в понедельник, а поскольку Феликс… — он осекается, пытается подобрать в голове правильные слова, и это короткое молчание заставляет Хвана сжать ладони, лежащие на столе, в кулак, чуть опустив голову. Никто не может произнести это злосчастное слово — «умирает»... — Поскольку Феликс пока, по состоянию здоровья, не посещает занятия, нужно передать ему материалы. Чтобы он мог, если будут силы, ознакомиться и написать работу дома. Сможешь отнести ему? Конверт лёг на край парты, с той стороны, где обычно сидел Ликси. Раньше на ней громоздилась куча тетрадок — чаще всего на уроках по типу биологии, литературы или географии Феликс своим немного небрежным, чуть угловатым почерком слизывал домашку по более точным наукам, с которыми у него были достаточно жёсткие траблы. Разноцветные ручки, небрежно раскиданные по всему периметру — у Ликси был какой-то пунктик на пахнущую канцелярию, Хвану нравилось, что конспекты друга по разным предметам имели свой приятный, ненавязчивый аромат. Фантики от мятных леденцов и клочки бумажек — короткие переписочки, их способ общения во время занятий. Теперь же место пустовало — никто не решался его занять. Хенджин смотрит на задание исподлобья. Почему-то где-то в верхней части солнечного сплетения рождается странное чувство — желание засмеяться громко, истерично. Потому что Хван в этот момент во всех красках представил, как Феликс, весь такой бледный и прозрачный, с этими дурацкими трубками в носу, с важным видом сидит над листочками с распечатанными на них заданиями, разбирая заумные схемы строения клеток и определяя по фотографиям, где какой вид мха изображён. Ну да… Ведь это так важно в его положении. Куда важнее того факта, что внутри друга растут свои цветы — настоящая флористика смерти, из-за которой каждый вдох Ликса может стать для него последним. Сюр, ей-богу, до коликов — смешной. До боли — идиотский. — Да, — шепчет Хенджин. — Я… я отнесу. — Спасибо. — Педагог улыбается: слабая попытка ободрить, поддержать. Хенджин на одном месте вертел эту поддержку, потому что не ему она сейчас была нужна. Вот честно.— Передай от нас всех Феликсу скорейшего выздоровления и… постарайся больше не отвлекаться, урок всё ещё идёт. Джинни кривит лицо — дурацкое словосочетание про скорейшее выздоровление режет слух. Очень сильно хочется спросить: «Извините, господин Дан, но вы идиот или да?! Какое, нахуй, скорейшее выздоровление?!». Но воспитание и автоматическая, выработанная годами вежливость не позволяют озвучить свои мысли вслух, поэтому Хенджин лишь коротко хмыкает. Пытается сглотнуть горький ком с привкусом желчи встал где-то в горле. Хвану чисто физически в моменте становится дурно от этого фальшивого оптимизма окружающих. Будто Феликс просто приболел ангиной или воспалением лёгких, чем-то не очень приятным, но не сказать чтобы страшным — обычная среднестатистическая болезнь. И вот сейчас он попьёт противные пилюли, ему поколют укольчики с витаминами, и Ликси, да, немного похудевший, но живой, вернётся в класс, словно ничего и не было... ... если бы оно все было так.

✦───────✿───────✦

Оставшееся время урока Джинни, решив забить на просьбу учителя — не отвлекаться, облокотившись щекой о руку, пялит в окно. Слава богу, никому больше не приходит в голову как-то трогать его — прерывать акт самоуничтожительной рефлексии. Топить себя в мыслях, не обращая внимания на бегущие стрелки часов. Именно поэтому звонок на перемену становится для него неожиданностью. Резкий, бьющий по барабанным перепонкам звук вновь заставляет Хенджина вздрогнуть. Хван не спешит вставать со своего места, неторопливо закрывает тетради, в которых за всё время не написал ни слова, небрежно заталкивая их в свой рюкзак. Ожидает, когда одноклассники, что двигались куда более расторопно, чем он, соберутся и первыми покинут помещение учебного кабинета. Всё ещё лежащий на краю парты конверт притягивает к себе взгляд. Дурацкий коричневый прямоугольник — символ идущей своим чередом жизни. Хван выдыхает, немного нервно трёт переносицу — желание сделать вид, что он забыл этот чёртов предмет, растёт в геометрической прогрессии. С другой стороны, как будто ссаться от страха кипятком — смысла особого не было. Что-то подсказывало Хенджину: увидеться с Феликсом ему, вероятно, не удастся. Потому что вряд ли Ликс захочет выйти из своей комнаты, чтобы встретить его — особенно учитывая игнор со стороны Джинни, что случился после крыши. Скорее всего, всё произойдёт, как в прошлый раз, когда Хван приходил навестить своего друга. Миссис Сонхва тогда, мило улыбаясь на пороге своего дома, ласково говорила о том, что она очень сильно рада видеть Хенджина, настойчиво приглашая того на чай с яблочным пирогом и домашним абрикосовым джемом. Хенджин не мог ей отказать. Во-первых, потому что это мама Феликса, а мама Феликса готовила самый вкусный яблочный пирог из всех яблочных пирогов, которые удалось попробовать Джинни за всю его недолгую жизнь. А во-вторых — это яблочный пирог госпожи Ли. Тут не нужно «во-вторых» — тут с «во-первых» всё должно быть понятно. И пока Хван в небольшой гостевой ванной мыл руки после улицы, миссис Сонхва пошла наверх, к комнате Феликса. Правда, пробыла она там недолго, вернувшись к гостю с немного грустным выражением лица и тихо, с ноткой вины в голосе, оповестила его о том, что Ликс, оказывается, спит. Предложение не торопиться и подождать виснет в воздухе длинного коридора. И вот они вдвоём, сидя на светлой, просторной кухне, будут говорить обо всём: школе, погоде, вспоминать прошлое — но при этом ни разу не коснуться темы будущего. — Джинни, скажи… ты не знаешь… ну… — лишь робко спрашивала мама Феликса. — Простите… нет, — поджимая губы, отвечал ей Хван. Они выпивают не одну кружку ароматного чая с мелиссой, перед тем как понять, что Ликси, скорее всего, уже вряд ли составит им компанию. Сцена-воспоминание, от мысли о которой у Джинни неприятно крутит живот. Стыд накатывает резкой волной — сбивает дыхание, заставляет дёрнуться, — что-то на грани панической атаки. Осознание того, что он, Хенджин, отбирает у этих чудесных людей самое дорогое, что у них было, бьёт под дых. Интересно, что бы сказала миссис Ли, узнав, из-за кого внутри её сына цветут проклятые кустарники? Улыбалась ли она ему так же приветливо, как улыбалась обычно? Или, разочаровавшись, больше никогда бы не пустила его на порог их дома?.. — Хей, земля вызывает Хенджина! Голос, словно за шкирку, в который раз за день выдёргивает его в реальность. Заставляет хмуриться, моргать быстро-быстро, чтоб собрать распавшийся на блики мир в единую картинку. Первое, что удаётся разглядеть Хенджину, когда окружающее пространство принимает более-менее чёткие очертания, — это лицо Джисона, что сидел на месте Феликса перед ним. Друг, склонив голову на бок, смотрел прямо, слегка настороженно. — Чё-то ты совсем сегодня выпадаешь… — говорит он и щёлкает пальцами прямо перед носом Джинни. — Ты как? Ну… если это… не учитывать… Хенджин фыркает, отмахивается, не дав закончить предложение. Он не особо хотел разговаривать, даже с Ханом. Хоть Джисон и был вторым, после Феликса, кому Хван мог доверить абсолютно всё — безоговорочно. Настроение было не то — вот вообще. — Норм, — хрипит Джинни. — Просто не выспался. Пиздеть людям, которые беспокоятся за тебя, — конечно, так себе идея. Но Хенджин в моменте успокаивает себя тем, что по сути он не врал. Просто не договаривал, не вдавался в подробности — почему вот уже которые сутки, лёжа по ночам в своей кровати, он не мог полноценно провалиться в царство Морфея. Предпочитая полноценному сну — мысленное самобичевание. — Ммм… понятно… — тянет Джисон. Очевидно, не верит в это нервно брошенное «норм», но решает не давить дальше. Откидывается на спинку стула, пару раз качнувшись на нём. Ох, видел бы педагог — отхватил бы Хан лютых пиздюлей. — На обед пойдёшь? — Нет. Не хочу. — Точно? Там вроде сегодня булгоги дают… — Угу… — Ладно… — не настаивает. Между ними повисает молчание, прерываемое лишь гулом людей, что доносился из коридора, и методично-беспокойным постукиванием Хановских пальцев по поверхности парты. Хван секунду смотрит на них, после переводит взгляд на яркие информативные доски, что развешаны по периметру класса за другом. Ему хочется побыть в одиночестве, и Хенджин очень надеется, что Джисон распознает нежелание приятеля продолжать очень занятный (нет) диалог. Правда, Хан умный там, где не надо, и великий слепой — там, где от него требуется максимальное включение. Очевидно: или не понимает намёк, или очень искусно игнорирует его. Выжидает ещё секунд тридцать, после чего бросает, как бы невзначай: — Ты это… после уроков к Феликсу? Но Хенджин слишком отчётливо в этот момент замечает в голосе друга секундную дрожь. Чувствует, насколько осторожно Хан подбирает слова. Хван решает не сотрясать воздух словами, лишь коротко, поджав губы, кивает. — Мы с Мином... — Джисон запинается, и стук его пальцев потихоньку затихает. — Ну... можем с тобой, если что. Не одному же тащиться... в самом-то деле. А мы как бы... короче, давно тоже хотели сходить. Джинни подвисает. — К Феликсу? — Ну... да. — Зачем? — максимально глупый вопрос, но Хенджин понимает это в момент, когда он уже слетел с его губ. Теперь настала очередь Джисона удивляться. Парень сначала слегка хмурится, а после одна его бровь ползёт вверх — выражение лица принимает немного озадаченный вид. — В смысле?.. — переспрашивает Хан, чуть качнув головой. Явно не веря своим ушам и ещё немного глазам. Перед ним, очевидно, сидел не Хван, потому что вряд ли от настоящего, не липового Хенджина, которого он знал не первый год, вообще можно было услышать что-то подобное. — Ну... мы с ним вроде неплохо общались... Хотели навестить. Ты чего?! Ты чего?! Чего... Щелчок внутри выводит Хенджина из его покрытого слоем тумана оцепенения. Импульс разума запускает шестерёнки в его голове, и он с чудовищным осознанием понимает, как звучал его собственный вопрос: с налётом отречения и явного пофигизма. Становится тошно... от самого себя. Это всё Джисон! — мысленно спихивает он вину. — Прикопался... будто у него других проблем нет! Вдох — глубокий, как попытка успокоить нарастающее внутри раздражение. Получается? Ну так... хуёвенько. Хотя... это лучше, чем вообще ничего. — Не бери в голову... глупость сморозил, — бормочет Хван немного резко, недовольно. Всё, пора заканчивать это подобие допроса, на котором он не желает находиться. Хенджин игнорирует пристальный взгляд Хана, тянется к злосчастному конверту и, не глядя, уже хочет засунуть его себе в рюкзак, чтоб по-чапать восвояси куда-нибудь туда, где его уже оставят на сегодня в покое, но на секунду замирает. — Вот... — поднимая задания, он протягивает их Джисону. — Вы же всё равно собираетесь... передадите ему... Друг не двигается. Смотрит на Джинни с таким ошарашенным выражением лица, что Хвану в моменте кажется, будто он не самостоятельную передать попросил, а банк грабануть, как минимум. — Что?! — не выдерживает Хенджин. — А ты? — У меня... дела, — выдавливает из себя Хван. И опять фраза какая-то максимально уёбанско-фальшивая, поэтому он, решая сгладить углы, поясняет: — Я всё равно не смог бы... долго посидеть. А раз вы идёте, так что... В воздухе висит натянутое молчание. Хенджин чувствует, как у него начинают гореть щёки, становится как-то неимоверно жарко, и он свободной рукой расслабляет затянутый удавкой галстук и, в надежде хотя бы чуть-чуть остыть, дёргает ворот рубашки — расстёгивая верхнюю пуговицу. — Дела... — без-эмоционально повторяет Джисон, и у Хвана его тон, не гневный, больше разочарованный, резонирует в черепной коробке, отстукивает непрекращающимся эхом. Друг медленно тянет руку, забирая конверт. Его пальцы как-то чересчур сильно сжали уголок бумаги, дёрнув на себя. — Понятно. Хан чуть наклоняется, поднимает валяющийся у ног рюкзак, после чего встаёт со стула — неторопливо. Хенджин думает, что таким способом одноклассник пытается дать ему время — передумать, остановить его, забрать распечатки. На худой конец попросить передать что-то ещё, но ни-че-го. Хван сидит, смотрит перед собой, кусает губы. Но молчит, словно язык проглотил. — Ладно, — говорит Джисон тихо. — Мы передадим. Он идёт в сторону выхода из класса, и будто Хенджину с его уходом должно полегчать. Но каждый шаг выбивает из его груди кислород — порция за порцией. Он тяжело вдыхает, слишком громко — воздуха не хватает, и ему хочется вобрать из окружающего пространства чуть больше, чем он может себе позволить. Молится, чтоб Хан не услышал судорожную попытку спокойно дышать. Но все его надежды рушатся, как тот карточный домик. Друг останавливается на полпути, оборачиваясь. Выражение лица серьёзное, и, наверное, Джинни никогда прежде не видел на вечно улыбающейся мордашке Джисона подобных эмоций. — Я понимаю, что это тяжело... — делает паузу.— Но мой тебе совет, Хенджин. Пока... пока поздно не стало... — он поджимает губы, опускает глаза. — ...засунь свой эгоизм себе в одно место, желательно куда-нибудь подальше... Даже не ради Феликса — ради себя. Чтобы потом не жалеть об упущенном времени. Пространство сжимается до точки, что размером меньше атома. Сердце делает — дудук-тук-дудук — отрывисто, через раз. Но с такой силой, что кажется, следующий удар сломает нахрен рёбра. Джисон уходит. Хенджин в конечном итоге прокусывает губу до крови. Придурок Хан, да что он вообще может понимать?!... И слёзы... горячие, неожиданные — обжигают щёки.

✦───────✿───────✦

В середине следующего урока Хенджин не выдерживает — к привычным мыслям добавляются слова друга, что вклиниваются в разум ржавыми гвоздями. Засунь свой эгоизм в одно место. Он пытается отвлекаться: бездумно чиркает на полях в тетради, разглядывает картинки на странице учебника по истории, пытается даже слушать о том, что рассказывает педагог. Получается так себе — информация усваивается обрывками. Пока не стало поздно. Хенджин вздыхает, прикрывая глаза. В темноте сознание тут же рисует образ Феликса: сначала привычный ему, тот Феликс, с которым они гоняли на велосипедах, спорили о нужде продолжения для аниме «Дневники будущего» и соревновались в надувании пузырей из клубничной жвачки. Тот Феликс, с которым они скрепляли мизинцы в замок и клялись друг другу в том, что, что бы ни случилось, ничто и никогда не сможет разрушить их дружбу. ...тот Феликс, чей силуэт в его воображении плывёт. Хван хочет ухватиться за него, но подобие фантома — растворяется лиловой дымкой. И тут же появляется другой... худой, измождённый Ликси с крыши. У него губы в ошмётках, руки в крови и изо рта лезут цветы. Ликси, который нуждается в поддержке — безмолвной, безграничной. Ликси, что получил лишь боль, вместе с леденящим душу холодом в придачу. Чтобы потом не жалеть об упущенном времени. Челюсть сжимается как-то сама по себе. Хенджин трёт веки, чтобы стоящее перед глазами наваждение ушло. На смену ему приходят яркие пляшущие пятна и чёрные мушки, но даже так становится на мгновение легче. Вдох — выдох. Хван, оглядываясь по сторонам, удостоверившись, что на него не смотрят, тянет из кармана своего пиджака телефон. С минуту ещё просто держит его в руке, щёлкает кнопкой блокировки — экран смартфона то вспыхивает тусклым светом, то снова потухает. Клац-клац. Клац. Пальцы на автомате вводят незамысловатый пароль — дату рождения Кками, любимой собаки Хенджина. Иконка Kakao — диалог с Джисоном. Всего одно сообщение, которое буквально через пару секунд появляется в чате:

Хенджин: "После уроков?"

На удивление Хвана ответ приходит почти сразу же.

Джисон: "Угу. Встретимся на школьном дворе."