Июльская антология

Бескрайний космос. Чёрный, бестемпературный, всепленяющий. Как оказалось, тут даже хорошо, если сильно не раскачиваться. Плывёшь, течёшь по всемогущей темноте... В этом огромном костюме видно всю пролетающую возможность. Тысячи, миллионы звёзд, галактик и планет различный цветов, размеров и форм. Она хотела бы на них посмотреть, да вот только шнура у неё от костюма нет. Воздух давно кончился, ещё в самом шаттле. Что-то там сломалось, замигало, заверещало и вот она одна успела его надеть, пока подругие куда-то запропастились. На самом деле, она и не помнит, как стала космонавткой. Словно её усыпили, а проснулась она уже внутри, далеко-далеко от родной Земли. И этих двоих она тоже не помнит. Очкастая и какая-то дурёха с глупой одеждой в стиле Хэллоу Китти. Кто вообще разрешила ей её покрасить? Хотя сейчас это и не важно вовсе. Шаттл застыл вместе с ней, застыл и застрял. Из него давно просочился весь кислород, а сам он искривился, железки полезли наружу, стекло схлопнулось, а тюбики еды скорчились где-то внутри этой кучи. Наверное, вместе с теми двумя. Очкастая решила, что самая умная, и пошла к кабине управления. Так и не вернулась. По пути в последний раз что-то гаркнула про то, что все пидорасы, одна она матриарх всея планеты — и всё. Бум. И не стало. Та короткостриженная блондинка с Хеллоу Китти ещё пыталась быть вежливой и милой, но когда свет совсем погас, а звон прекратился, заменяясь на странный звук, словно где-то сдувают шарики, она нервно хмыкнула, икнула и, послав всех на кудыкину гору, свинтила в личные каюты (если их так можно назвать). Земли, кстати, так и не видно. Их походу реально отправили куда-то за Солнечную систему. Надо бы плакать, горевать и молиться, но она не верит ни в каких летающий дядек, злых на женщин, а только в них троих: себя, Китти и очкастую. По Земле скучать не хотелось. Тут блаженно, божественно и просто эфирно. Где-то в далёких забытых воспоминаниях есть малюсенький закуток, где лежит её химера о сбегании от них всех. От мужиков, что с девяти лет делали комментарии её шортам, от женщин, что постоянно ждали комплиментов от своих насильников, не принимая собственных подруг. Туда, где нет работы, заучиваний, постоянных ожиданий, блевотных трёхсортных подобий еды, одежды для тощих-претощих кукол и сдохшей экосистемы, где уже даже выживать смысла нет. — Привет! Справа послышался голос. Она повернулась. Блондинка с Хэллоу Китти. А сзади, держась за её ногу, плыла очкастая улыбающаяся во все зубы заучка. — Эти идиоты даже смастерить ничего нормально не могут, я так в этих трубках-кнопках и не разобралась. Эксперимент провалился, зря только клей тратила! — очкастая захихикала, а потом заржала во весь голос. Казалось, что эхо её смеха уходило куда-то в неизбежность, ударялось и трескалось, медленно угасая. Она думала, почему они втроём здесь, почему шаттл сломался, почему у неё порвался шнур, почему они вдвоём без скафандров. Они ругались, затем смеялись, а потом начали рассказывать истории о каких-то женщинах, что смеялись за их спинами. Ей не хотелось обратно. Здесь, плывя в чёрной-чёрной мгле, слушая токсичные разговоры двух незнакомых подруг, хотелось жить. Никого больше нет. Земли нет, жизни нет, нет девятьсот процентов убийств домашним ножом, нет одного процента избежавших участи насилия, нет постоянных страха и боли. Этот скафандр — не защита, а кровать. Этот космос — не всемогущая вселенная, а дом. Эти трое — не жертвы, а... Всё.