Атомный MIR

      ＬＥＶＥＬ ３． ＴＯＷＥＲ       Сегодня вечером в коридорах Вышки практически никого не было. Вечер, конечно, понятие растяжимое, если живёшь и работаешь в комплексе, но этим словом называть «время перед общим отбоем» удобнее. Во всяком случае, Леонид ещё не отвык от старых терминов, не отвык от Поверхности с большой буквы.       Вышка — самый странный и самый понятный уровень во всём комплексе. Этим словом называли рабочее пространство безопасников, и размещались здесь отделы слежения и контроля, безопасности и защиты, шпионажа и постобработки. Отличительной чертой всех помещений, коридоров и залов Вышки были, несомненно, каменные стены и тусклое освещение. Неудивительно, что некоторые сравнивали этот уровень со средневековым зáмком.       Работники Вышки, пожалуй, были повсюду. Если кто-то утверждал, что он безопасник, это автоматически означало, что он сотрудник всех уровней, всех отделов и всех подразделений. И всё потому, что безопасники были иммунитетом всей Машины — они следили за порядком, моментально реагировали на малейшие неполадки всех видов и каждый день придумывали новые правила — нет, целые законы! — которым беспрекословно приходилось подчиняться.       Многие считали комплекс своим домом, а проект MIR — своей бездушной семьёй. В таком окружении нетрудно начать подчиняться тем, кто свободно и безнаказанно диктует тебе устав. Одним из таких подчинившихся был Леонид Поводырёв, самый обычный сотрудник Вышки.       Вообще-то, Леонид не был безопасником, как можно было бы подумать. Так-то он был никем, особенно в глазах этих самых безопасников, но и не жаловался на несправедливость судьбы. Молодой человек был так занят целыми днями мытьём полов, уборкой пыли и прочисткой труб, что просто не успевал задумываться о своей нелёгкой судьбе. Даже ночами на это не находилось времени: усталость брала своё.       Благосклонными были лишь вечера. Леонид любил их, потому что в это время коридоры Вышки опустошались, а комнаты становились тихими, и он мог со спокойной душой размышлять обо всём подряд. Впрочем, даже по вечерам Леонид не стремился жаловаться на судьбу. Он прекрасно знал, почему очутился в проекте и почему занял в нём самую ничтожную из ролей. И так-то юноша был доволен. Он успел столько повидать на своём коротком веку, что считал безопасную и стабильную работу лучшим даром для себя.       Вечер, вечер… Как быстро можно потерять ощущение времени, живя под землёй? Раньше Леонид не задумывался над тем, насколько важной и неотъемлемой частью жизни могут быть солнце, ветер, небо… Не то чтобы он задумывался над этим сейчас, лишившись всего вышеперечисленного, но иногда такая мысль нет-нет да проскальзывала. С тех пор, как юноша попал в проект, как был привезён в снежную пустошь с остальными «счастливчиками», как впервые опустился на Вышку — с тех пор он и не бывал на поверхности. С тех пор прошло чуть больше года, так что Леонид не успел заработать хроническую депрессию из-за отсутствия солнечного диска над головой, но он подозревал, что однажды подхватит эту дрянь.       Подметая полы, Леонид очень заботился о том, чтобы делать всё идеально. Не столько на случай, если рядом окажется наблюдатель, сколько для собственного душевного спокойствия. Леонид, как относительно новенький в проекте, успел наслушаться страшилок о том, что в комплексе за тобой следило всё — даже стены. Хотя, конечно, чаще всего — камеры видеонаблюдения. Таких на уровне третьем было в три раза больше, чем на любых других. Странно, наверное, безопасникам наблюдать за своими же?       О чём размышлять в месте, откуда исчезли все звуки и тени? Только о том, что заполнилось пустотой после этого. Леонид как раз наблюдением и занимался, точно примеряя на себя обязанности сотрудников Вышки.       Он рассматривал квадратные и крепкие каменные помещения уровня, пока осторожно ступал по его кирпичным полам. Его взгляд поднимался к угловатым потолкам, к которым были прикреплены вытянутые и узкие лампы. Иногда, переходя из отдела в отдел, юноша лицезрел, как современные технологии переплетались с чем-то древним и неуловимым; запах чего въедался в воздух намертво. Это было похоже на то, как набухшие и сочные, но ядовитые лозы оплетали руины старинного храма. Эти лозы мешались, но выглядели пугающе органично. Органично, ха-ха…       Вообще, те немногие, кто знался с Леонидом, называли его противным человеком. И не только из-за его несущественной должности, но и из-за странноватого отношения к происходящему вокруг. Во всём комплексе нельзя было найти работника, задающего так мало вопросов, как это делал Леонид. Вернее, не делал.       Вопросов он не задавал никогда. Вообще. Леонида не интересовало, куда его распределяют, куда его везут и какой инструмент вручают ему в руки. Волновало Леонида лишь два вопроса: будут ли его кормить и что нужно было делать, дабы заслужить уважение и благодарность начальства. Этими двумя пунктами юноша и жил, стараясь не отвлекаться на второстепенные вопросы… Хотя, как ни крути, иногда его кусало что-то, до жути напоминавшее пресловутое любопытство. То самое, что сгубило не одного маленького человека.       Вышка — очень большой уровень, пускай ему и не сравниться с каким-нибудь там Ядром. Здесь размещались хранилища доступа и архивы, оружейные и контрольные узлы безопасности, центры видеонаблюдения и огромные библиотеки всевозможной информации на все случаи жизни. Здесь работали люди, которые не знали слова «нет», и это касалось как контроля над остальными, так и контроля над собой. Леонид не раз наблюдал и не раз восхищался работой безопасников. Особенно его впечатляли те, кто носил оружие и часто покидал комплекс — эти люди, наверное, напрямую защищали проект от обнаружения, рассекречивания и уничтожения.       Под обшивкой каменных стен по невидимым венам и артериям текла информация — главная и самая ценная валюта, которая только может быть. Удивительно, что доступом к ней обладали лишь высшее руководство, начальники отделов Вышки и такие простые рабочие, как Леонид.       Странно, конечно, что проект, порождающий огромное и невероятное технологическое существо, не мог попутно разработать каких-нибудь роботов-уборщиков. Странно, но такова была реальность. Из-за этого такие, как Леонид, вынуждены были постоянно и без выходных приводить уровни в порядок. Но вместе с тяжёлой работой приходили преимущества. Одним из них, например, была возможность заходить во многие закрытые помещения… Исключительно ради того, чтобы прибраться в них, ясное дело!       Обычно в особенно секретные места Леонида не пускали; там справлялись и без него. Но даже шатаясь по коридорам, он нередко краем уха слышал что-то, о чём предпочитал бы не знать. Безопасники, казалось, вообще не заботились о конспирации… И были правы. Даже если бы кто-нибудь из простых сотрудников узнал «страшную тайну», он бы не смог вынести её за пределы комплекса, а внутри него — не смог бы распорядиться. А уж человека, прознавшего то, чего не должен был, эти самые безопасники отыщут быстро. Так быстро, что не успеет наступить очередное «время перед общим отбоем».       В общем, Леонид размышлял о всяком, пока в очередной раз мыл мрачный и тёмный коридор Вышки. С тихим металлическим лязгом его ведро, подталкиваемое ногой, перемещалось вперёд, а с шуршанием мокрая швабра скользила по полу. И всё это — в полной тишине. Если кто-то из сотрудников и задерживался на рабочем месте (или работал в ночную смену), их слышно не было. То и славно: ведь тишина — лучшее лекарство от головной боли.       Мысли Леонида были мягкими, удобными и плавными. Он никогда не спешил с выводами, с вниманием относился к деталям и — чем особенно гордился — умел отделять фантазию от действительности. Ещё Леонид, несмотря на нехватку жизненного опыта, знал, когда следует заткнуться, и знал, что затыкаться простому человеку приходилось девяносто процентов существования. И более того, этот юноша был достаточно смышлёным, чтобы не лезть не в свои дела… и гордиться этим.       Приближался конец коридора, впереди уже виднелись очередные автоматические двери. Леонид решил, что здесь мыть больше было нечего, а потому взял в руки ведро, а швабру — подмышку и пошёл бодрым шагом к дверям. Делая последние шаги, он мельком взглянул на потолок и встретился взглядом с одной из миллиардов камер слежения, «населявших» комплекс. Из вежливости Леонид коротко ей кивнул, прежде чем пройти мимо. Мало ли, а вдруг именно в этот момент за его работой тщательно следил кто-нибудь из больших начальников?       Бум! — ведро негромко ударилось о пол днищем и немного закачалось, расплескивая мутную воду, прежде чем встать ровно. Леонид пару мгновений наблюдал за ним с лёгким равнодушием, но стоя наготове, если ведро перевернётся. Наблюдение за этой частью реальности заняло некоторое время и даже отняло немного моральных сил.       У Леонида так бывало, что мелочи занимали всю его голову. Может, так он пытался сделать вид, будто что-то большее его не беспокоило.       Леонид опёрся на швабру и поднял взгляд на автоматические двери. За ними находился склад рабочих инструментов, куда ему следовало занести вещи, прежде чем можно будет отправиться ниже, на жилой уровень, и наконец отдохнуть. Оставалось лишь открыть двери с помощью ключ-карты…       — О нет! — тихо, но с чувством выпалил юноша, когда, пощупав карманы своей формы, ничего похожего на ключ-карту не нашёл. — Только не говорите, что я оставил её где-то…       Голос Леонида не стремился заполнить пространство, но осторожно огибал его, как ручей, обтекающий камни. В каждой его фразе слышалась вдумчивость, а каждая пауза казалась такой же осознанной, как и слово…       — Да, я всё-таки потерял её, — юноша сокрушённо покачал головой. — Прилетит мне от Несмеловой, ой как прилетит…       Ситуация стала странноватой. Леонид раньше в такие не попадал, хотя уже сколько работал в комплексе. Стоя перед дверьми, которые он теперь не мог открыть, он чесал затылок и беспомощно оглядывался по сторонам. Ключ-карта, к несчастью, могла остаться где угодно, а искать её по всему уровню… Это звучит как самоубийство.       Пространство начало неприятно сжиматься, а коридор с его узким проходом и высоким потолком — стискивать со всех сторон. Тишина стала такой всеобъемлющей, что сгустилась и стала настойчиво лезть внутрь, желая затопить собой лёгкие. Ещё и свет принялся так загадочно мигать, точно грозясь вот-вот потухнуть…       Как на зло на ум пришли кое-какие пугающие образы. Леонид задумался о том, что он был совсем один в пустом тихом помещении, а потому, если вдруг что-нибудь случится, помощи ждать не стоило… И не то чтобы Леонид всерьёз верил в чудовищ, но никто пока не опроверг их существование так же, как и несуществование, верно?       Леонид снова покосился на дверь, но теперь — с явной неуверенностью. У него появилась кое-какая идея. Довольно безумная, к слову, но будто бы не безумнее тех баек, которые он только что припомнил, всматриваясь в мрачные пространства Вышки. Нет, попробовать точно стоило.       Но с чего начать?       Леонид пробыл в комплексе лишь чуть больше года, но он успел наслушаться многого. В том числе — историй от коллег и от сотрудников других уровней. Большинство этих легенд, конечно, были никак между собой не связаны, но все они, как один живой организм, любили болтать о том, что звали странным словом «АМ».       Люди поговаривали, что страшная военная машина, помещения которой Леонид без задней мысли прибирал каждый день, слышала и слушала. А ещё она, как клялись рассказчики, могла выходить на связь. Пока, правда, подтверждений не встречалось, но… В несуществование чудовищ к своим двадцати пяти годам Леонид тоже пока не поверил.       — Эм… — неудобно начал юноша, устремив взгляд вверх. — Привет, АМ. Мне, знаешь… Мне нужно открыть эту дверь. А свою карту я потерял. Но мне нужно, понимаешь? Я иначе не смогу закончить смену. У нас с этим строго.       Ответа не последовало, но Леонид посчитал, что это потому, что он не выразил чёткую команду. Всё-таки машина на то и машина, чтобы исполнять приказы, не так ли? Или она не станет прислушиваться к простому уборщику? С другой стороны, работал Леонид не просто так, он приносил пользу…       — Можешь открыть мне двери? — надежда так и сквозила в растопленном голосе Леонида, пока он выжидающе смотрел перед собой. — Клянусь честью, у меня есть к ним доступ, просто я его потерял! Я бы с радостью справился сам, но… В общем… Откроешь, а? Я жизнью клянусь! Хотя ты, наверное, не знаешь, что такое «жизнь»…       Леонид снова замолчал, и наступила неловкая тишина. Во всяком случае, неловкая именно для него. Машина же, даже если и слышала, никак не могла ничего почувствовать насчёт наступившего молчания.       Так прошло несколько минут, и ничего не случилось. Леонид едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Как можно было поверить, что этот способ сработает? Он был таким доверчивым, в самом деле. Может, поэтому ему и не дали более престижного места, когда только бросили в коридоры бесконечного комплекса?       Леонид подумал, что начал задавать слишком много риторических вопросов, а потому быстро помотал головой и со вздохом повернулся лицом к коридору. Должно быть, ему оставалось лишь отправиться в обратный путь в надежде, что удастся отыскать потерянную ключ-карту. И после этого он наконец закончит смену и отправится спать…       Только было сделано пара шагов в сторону, как двери за спиной Леонида с тихим шипением открылись.       Это было так внезапно, что юноша подскочил на месте и едва не подскользнулся на скользком, свежевымытом полу. В потрясении он обернулся, всё ещё не веря, что его слова подействовали…       И правильно поступил, что не поверил, потому что двери открылись не лёгкой невидимой рукой Машины, а с другой стороны. И сделал это вполне себе живой и даже знакомый Леониду человек — Вадим Урсулов, его неумолимо конфликтный коллега.       С Урсуловым Леонид не поладил с самого начала по двум причинам: во-первых, потому что Леонид — противный не задающий вопросов человек, и во-вторых, потому что Урсулов — противный, задающий слишком много вопросов человек.       Урсулов выходил из склада инструментов в приподнятом настроении, излишне бодрый и с кем-то быстро переговаривался, но замер и замолчал, когда увидел в двух шагах от себя такого же замеревшего Леонида. Тогда же лицо Урсулова накрыла тень.       — Чего застыл? — отрывисто произнёс кто-то, вышедший из-за дверей следом. — Я тебе уже в сотый раз говорю, что если ты будешь пугаться каждой тени, наш план сорвётся…       Человек замолчал, как только понял, что в коридоре стоял третий лишний. Этим человеком оказался Луговой — младший электрик на службе проекта MIR, имени которого Леонид не ведал. Электрики получали в комплексе больше уважения, чем рядовые уборщики, но тоже не значили сильно много. Луговой ещё и был помощником помощника и особой репутацией не пользовался. Впрочем, и плохого о нём сказать было нечего.       Все трое замерли, уставившись друг на друга, когда двери за спинами новоявленных закрылись. Воцарилась тишина, но это была не плотная и затягивающая, как прежняя, а тяжёлая и массивная, так и норовящая прижать к земле. Удивительно, как никто из присутствующих до сих пор не сплющился под давлением пространства.       Леонид чувствовал себя так, словно встрял в чей-то личный разговор. Возможно, так всё и было, потому что стоящий напротив Урсулов всем своим видом источал негодование, а Луговой, что был несколько старше и внушительнее на вид, чем двое молодых людей, напрягся. Выглядело всё так, словно выглядеть и не должно было ни в каком из вариантов.       И о каком плане шла речь? Леонид, конечно, вопросов не задавал, но не мог не принять во внимание каждое услышанное слово.       А ещё Леонид не был дураком. Он мигом сопоставил факты: позднее время, когда никого из сотрудников, помимо него, в этой части уровня быть не должно; подозрительные слова Лугового и сам факт его присутствия на складе, что не предназначался для работников его специальности; репутация Вадима Урсулова как человека, критикующего проект, и его текущее враждебное отношение; и простая чуйка, ставшая главным аргументом, в который нельзя не поверить.       Ну конечно. Эти двое, должно быть, задумали что-то, что противоречило правилам. Так очевидно и так… внезапно.       Увы, Леонид не смог ничего сделать, когда озарение отразилось на его удивлённом лице. И как только двое людей напротив поняли, что он всё узнал, не задавая вопросов, то не стали терять времени.       — А ну-ка, Поводырёв, — тихим, но многозначительным тоном протянул Луговой. — Пойдём с нами. На складе, кажется, найдётся для тебя запасной инструментарий…       Это прозвучало так, будто калеке собирались отыскать запасные конечности.       Леонида бросило в холодный пот, но он приложил все усилия, чтобы остаться внешне спокойным. Его отчаянный взгляд лишь мимолётно скользнул по камере видеонаблюдения, но предпринять что-нибудь юноша не осмелился. Медленно, маленькими шажками он направился к дверям — прямо в лапы двух ощетинившихся теней.       Вот так и попадают в неприятности: когда меньше всего их заслуживаешь…       Двери своей ключ-картой открыл Урсулов, и как только Леонид оказался по другую их сторону, его с двух сторон подхватили под руки и потащили за собой — прямо во тьму большого и тёмного помещения, заставленного стеллажами, ящиками и картонными коробками с давно списанным оборудованием.       Леонида оттащили подальше от входа и грубо толкнули на пол посреди складских подвалов. В следующий момент ему в глаза ударил яркий луч света — это Луговой направил свой фонарик прямо в лицо потенциального врага. Подошедший Урсулов скрестил руки на груди и чуть склонился, дабы получить лучший вид; этот парень всё ещё был мрачным, как никогда.       — Итак, шпион, — процедил Урсулов, вперив в Леонида презрительный взгляд. — Ты мне никогда не нравился. Этакий идеальный подчинённый, шавка под контролем выше стоящих, бесхребетный мальчишка, неполноценный инструмент в чужих руках, назойливый…       — Хватит, — прервал Луговой, тяжёлый голос которого на фоне тараторящего коллеги звучал, как молот, ударявший по стали. — Мы здесь не для того, чтобы ты вымещал накопившуюся неприязнь, Вадим.       Леонид не двигался с места, но сидел в напряжении. Он переводил взгляд от одного на другого и не мог понять, к чему готовиться. Кто-то решит применить силу? Хотелось полагаться на их здравый смысл.       — Я слышал о тебе, как о… Ничего о тебе не слышал, — продолжил электрик, но теперь обращаясь к Леониду и игнорируя недовольство Урсулова. — И я не знаю, чего от тебя ожидать. Тем не менее, парнишка, я по твоим глазам вижу, что ты уже всё понял. Умный, значит. До добра тебя этот ум не доведёт…       — Да какой ум! — отрезал Урсулов, бледный от негодования. — Он же круглый идиот, в этом и суть! Я готов жизнь свою на кон поставить: он побежит сдавать нас начальству, как только появится такая возможность! И он расскажет, чёрт бы его побрал, расскажет…       Ничего хорошего озлобленный тон Урсулова не обещал. Повезло, что его сообщник оказался сдержанней. Леонид решил обратиться именно к нему:       — Слушайте, если вы задумали что-то, то я тут совсем не причём. Можно я просто пойду по своим делам? Своим отсутствием я вызову слишком много вопросов.       Урсулов нахохлился, отчего его тёмные волосы взъерошились, и пробормотал что-то нелестное про преданность «этого идиота» правилам безопасников.       Луговой, однако, остался спокоен. Приподняв брови, он одним своим видом выразил глубокий и неискоренимый скептицизм, после чего спросил:       — А ты расскажешь кому-либо о том, что я и Вадим готовим побег из комплекса?       — Эй! — Урсулов мигом метнул на сообщника ошарашенный взгляд. — Ты ему ещё о каждом шаге нашего плана расскажи, раз уж на то пошло!       Леонид не удивился, услышав напрямую то, что уже знал. Точнее, о чём успешно догадывался. И, признаться, он не знал, как на это реагировать.       Если говорить объективно, Леонид прекрасно понимал, почему некоторые (многие) сотрудники проекта MIR лелеяли надежду однажды покинуть подземный комплекс и вернуться на Поверхность. И не только потому, что их ожидания от обещанного рабочего места не оправдались, но и по той причине, что их служба на благо страны больше походила на рабство. И правда, когда ты круглыми сутками живёшь, работаешь и спишь в странном секретном месте, откуда ни с родными не связаться, ни солнца не увидеть, начинаешь подозревать, что что-то тут не так…       Однако, вместе с тем, Леонид не относился к тем, кто надеялся однажды сбежать из-под бдительного надзора камер. Даже осознавая унизительность своего положения, он стремился лишь исполнять свои обязанности и не более того. Возможно, кто-то назвал бы слабостью его смирение с судьбой, но лично Леонид считал, что ему крупно повезло.       Находиться здесь и спокойно мыть полы — это лучше, чем умирать с голода в опустошённом войной посёлке.       — Расскажу, — наконец сознался Леонид, не умевший лгать.       Да, он расскажет. И не потому, что горит желанием сделать плохо этим двум обычным людям, делавшим неправильный выбор. Просто Леонид считал, что их заговор однажды обязательно раскроется, а вместе с ним — тот факт, что он был в этот заговор посвящён. И если не рассказать обо всём начальству сразу, потом можно сойти за сообщника.       Леонид бы с удовольствием рассказал о своих причинах, но ему не дали этого сделать: разгневанный Урсулов внезапно подался вперёд и одарил его крепким ударом в лицо.       Из глаз посыпались искры, такие же острые и светлые, как и цвет самих глаз. Пришлось схватиться за лицо, чтобы хоть как-то подавить первый укол боли. Когда же за первым последовали второй и третий, отдававшиеся в черепной коробке резким эхом, стало совсем невыносимо. Это был самый подходящий момент, чтобы дать боли волю и нарушить воцарившуюся в темноте тишину.       Однако Леонид сдержался. Он проглотил все ощущения и сунул их подальше в закрома, а после оторвал ладони от лица и поднял взгляд — застывший и тусклый, но как никогда пронзительный.       Урсулов замер с занесённым кулаком. Что-то скользнуло в его расширившихся чёрных глазах — что-то, мелькнувшее слишком быстро. После этого парень, помедлив, медленно опустил занесённый кулак, запачканный тёмными брызгами.       — Хватит, — снова сказал Луговой, но теперь звуча ещё тяжелее, чем мгновением ранее. Он мрачно наблюдал, как Леонид вытирал кровь, потёкшую из носа.       Пару жалких мгновений были дарованы, дабы все трое попытались прийти в себя. За это время Леонид успел успокоить боль, Луговой — что-то придумать, а Урсулов… Он ничего не сделал, если не считать подвигом попытку взять под контроль свой гнев.       Пожалуй, в его случае это и правда был подвиг…       Наконец, Луговой решился кое-что предложить. Сделав шаг вперёд, он опустился на корточки перед Леонидом, напустил на себя серьёзный вид и торжественно заявил следующее:       — Ты услышал то, что не должен был. Извиняй, но это твоя вина. Теперь, когда мы все знаем, что ты не станешь молчать, придётся применить меры. Я надеюсь, ты не останешься в обиде, парнишка. Поверь, я не питаю к тебе никаких злых чувств. Просто так сложились обстоятельства.       При этих словах замер не только Леонид, но и Урсулов, что подсказало: предложение ничего хорошего не сулило.       — Я доложу, кому нужно, что ты планируешь побег, — спокойно продолжал Луговой, глядя Леониду прямо в глаза. — Даже если ты попытаешься донос опровергнуть, тебе не поверят. Извини, но только так я и Вадим останемся в безопасности, а тебя может и пронести, если во время беседы с начальством подберёшь правильные слова.       Как только массивный голос электрика стих, повисла неудобная тишина. Все, кроме Леонида, выглядели довольные озвученным планом. Все, кроме Леонида…       Это было неправильно. И несправедливо. Но это было так неизбежно, что заводить спор показалось бессмыслицей. Леонид ничего не сделает этим двоим, он проиграет как в физическом, так и в словесном противостоянии. А уж пытаться умолять о пощаде — себе дороже. С неприязнью Урсулова Леонид уже был знаком, а этот Луговой доверия совсем не внушал.       Они всё решили. Будто бы без вариантов.       — Нечего лезть не в своё дело! — будто оправдываясь, выпалил Урсулов. — Был бы нормальным человеком, а не пешкой в их мерзкой игре, мы бы не стали так поступать. Может, ты бы присоединился к нам, помог бы… Неужели тебе нравится в этом аду, Поводырёв?!       Леонид не смог подобрать правильных слов для ответа, а потому лишь подумал о том, что могло бы его оправдать. Например, здравый смысл, который подсказывал, что проект адом не был, как не натягивай сову на глобус. Существовали вещи и похуже, и все — вне каменных стен и автоматических дверей с подвохом.       К тому же как можно объяснить что-то человеку, в глазах которого застыли ярость и, что главное, отчаяние? Вадим Урсулов ломался. Медленно и постепенно, но с таким шумным треском… Он совсем не подходил этому месту. Так очевидно, что он хотел сбежать в неизвестность.       — И не вздумай пытаться обхитрить меня, — мрачно добавил Луговой, выравниваясь и делая шаг назад. — Я донесу на тебя прямо сейчас. Уже утром можешь ждать выговора. И что бы ты не болтал обо мне или Вадиме — тебе не поверят. Я выберу правильные слова.       — Да, — подхватил Урсулов. — Не вздумай! Я найду и не оставлю от тебя и мокрого места!       Оба заговорщика удалились, но Леонид успел окликнуть одного из них, чтобы сказать, что потерял свою ключ-карту. Услышав это, Луговой вернулся, чтобы отдать свою. Без этого Леонид бы не выбрался из складного помещения до начала следующей дневной смены. Юноша был благодарен за этот акт доброты, даже если добротой он и не пах.       Итак, Леонид остался сидеть в тёмном зале один, обставленный коробками и покосившимися стеллажами. Остался размышлять о случившемся и гадать, чего ждать от следующего рабочего дня. В том, что следующий день не будет обычным, юноша нисколько не сомневался.       — Угораздило же меня… — пробормотал Леонид во тьму.       Немного помешкав, он с ноткой смирения в голосе добавил:       — Кажется, это наша общая беда, АМ. Почему? Ну, мне думается, тебе будет не в радость лишиться такого прилежного сотрудника, как я. Кто будет следить за каждым квадратным метром твоего третьего уровня, когда меня обвинят в диверсии и предательстве?       Ответа, что очевидно, не последовало, но Леониду показалось, что он имел место быть. Вздохнув, юноша поднялся на ноги и пошёл к выходу, уже готовясь к скорым трудностям.       — А ведь я бы и правда донёс на них, — задумчиво прозвучал голос Леонида перед тем, как закрылись автоматические двери склада. — Я действительно… предатель?       Ａ ＤＡＹ ＬＡＴＥＲ．       ＣＯＵＲＴ．       T⃣ r⃣ a⃣ i⃣ t⃣ o⃣ r⃣       — «кого именно и когда успел предать?»       «себя и буквально вчера».

«почти забавит» —

      Это место было похоже на отреставрированную тюремную камеру в старинном замке: каменные серые стены, но гладкий белый пол; колонны, поддерживающие своды, но современные лампы, закреплённые на высоком потолке; духота и теснота, но стерильность и пестрящий оттенками яркий свет. Настоящая камера, впрочем, впереди. Пока что — ожидание суда.       На самом деле сравнивать с тюрьмой самый обычный кабинет, коих на Вышке много, было делом привычным. Каждый, кто хоть раз бывал в этом помещении, волей-неволей чувствовал себя обвинённым и арестованным. В некоторых запущенных случаях — приговорённым к казни. Лично Леонид уже представлял себе эшафот, пускай и не знал, как он выглядит.       Кабинет был очень большим, но настолько забитым предметами мебели, что казался идеально выверенной свалкой. Здесь имелось всё: и кресла со столами, и стеллажи с полками, и загадочные устройства с уходящими за стены проводами, и множество карт да портретов, что украшали голые стены. Чего здесь не было, так это видеокамер — ни одной. Пожалуй, это было единственное помещение в комплексе, о котором Леонид знал и в котором отсутствовала постоянная слежка.       Возможно, в камерах не было надобности, потому что кабинет этот принадлежал самому Матвею Трушину — главе безопасности и контроля, руководящему всей Вышкой и члену невидимого многоуровневого разума, принимающего решения за весь проект. И правда, зачем тратиться на дорогие устройства, когда сам хозяин помещения — ходячая камера слежения?       Сейчас кабинет был пуст, если не считать Леонида. Он сидел здесь уже несколько минут после того, как был приведён несколькими безопасниками. Юношу буквально вытащили из его комнаты на жилом уровне, схватили за шкирку и без объяснений потащили за собой. Всю дорогу вооружённые безопасники явно ждали вопросов и сопротивления, потому как бросали косые взгляды, но Леонид шёл молча и спокойно. Вскоре его даже перестали держать — дали идти самостоятельно. И дорога заняла много времени, поэтому к моменту, когда Леонид очутился в загадочном кабинете, сотрудники комплекса уже проснулись, разошлись по уровням и взялись за работу.       Все, кроме Леонида. Его грозили вот-вот допросить, а после, если повезёт, расстрелять. Или как в MIRе обращались с несогласными? Честно говоря, юноша не знал. Он никогда не интересовался, что делали с теми, кто пытался — а то и хотя бы задумывал — побег или диверсию. Слухи ходили разные, ясное дело, но настоящего ответа будто бы никто и не знал…       Быть в одиночестве было так неуютно, что Леонид предпочёл бы немедленное появление грозного и ужасного товарища Трушина, коего боялись все не только на Вышке, но и во всём комплексе. Но ни он, ни кто-либо другой пока не появлялся. Леониду оставалось сидеть за одним из столов, идеально убранном, разглядывать богатое убранство кабинета и размышлять о своих дальнейших действиях.       «Я мог бы придумать историю, — предположил юноша, бездумно постукивая ногой по полу; пространство громадного помещения поглощало все звуки. — Но нет. Всё равно не получится оправдаться, лишь сделаю ситуацию хуже».       Леонид не мог не подумать о том, что можно рассказать правду: о коллегах и их заговоре, и об их решении свалить вину на него. Не исключено, что удалось бы убедить руководство в своей честности, ведь, в конце концов, ни Луговой, ни тем более Урсулов хорошей репутации в проекте не имели. В отличие от Леонида…       Но почему-то от этой идеи юноша быстро отказался. Он объяснил себе это тем, что слишком велик шанс, что ему не поверят. Однако в глубине души Леонид знал: он искал великий смысл там, где его не было. Не то чтобы юноша хотел подвергать себя опасности лишь бы спасти кого-то другого, но… Чудилось, что в этом акте самопожертвования таилось что-то, что приятно приписывать себе.       Время шло… Наверное. В кабинете не было никаких часов, а со счёта Леонид уже давно сбился. Чтобы занять голову, он всматривался в чудаковатое наполнение кабинета товарища Трушина и дивился: зачем здесь нужны были все эти вещи? Строгий и немногословный Трушин не особо походил на коллекционера или экстраординарную личность. На самом деле он очень походил на камеру слежения, способную говорить.       Особенно неподходящим выглядел один из портретов, на котором Трушин был изображён с кем-то другим, но лицо второго было выскоблено или выжжено — стёрто, иными словами. Зачем было вешать такой портрет среди остальных, более строгих и официозных?       Вживую Леонид товарища Трушина никогда не видел, если не считать пары эпизодов, когда глава Вышки показывался на глаза в общественных местах. Было так нервозно от мысли, что встреча с ним вот-вот произойдёт…       «Что бы мне ему сказать? — размышлял Леонид с неожиданным любопытством, которым раньше не страдал. — Может, перед смертью поинтересоваться, сколько лет этому человеку? Это правда интересно. На портретах и фотографиях он выглядит странно моложе, чем в реальности. И счастливее…»       Внезапно мысли Леонида, сжавшегося в кресло, нарушил хлопок — открылись платиновые двери кабинета. От неожиданности юноша подскочил на месте, а затем быстро встал на ноги и вытянул руки по швам. Его лицо мгновенно стало пустым, а глаза слегка расширились от страха. Всё любопытство улетучилось в миг, сменившись неуверенностью.        Но оказалось, что в кабинет зашла не товарищ Трушин, а Несмелова. Валентина Несмелова, прямая начальница Леонида и ответственная за санитарные работы на Вышке.       Товарищ Несмелова была очень забавной женщиной средних лет. Она даже Леониду, что не хвастался высотой роста, доходила лишь до груди. Маленькая, суетливая и тонкая, как спица. Казалось, от любого неловкого движения, от любого порыва ветра несчастную могло сбить с ног. А уж если смотреть этой женщине в спину, можно легко спутать её с ребёнком, что-то забывшим в секретном подземном комплексе.       Впрочем, Несмелова очень старалась соответствовать своей должности. Её форма была идеально выглажена, а волосы — гладко зачёсаны. Лишь из-за одной детали она немного перебарщивала с образом — тяжёлых армейских ботинок. Эти ботинки издавали глухой звон при каждом шаге, и лишь по этому звуку можно было засечь приближение женщины задолго до её появления.       Маленький выглаженный сгусток негодования подскочил к Леониду в мгновение ока, не дав тому даже удивиться.       — Я в бешенстве! — выпалила Несмелова, и её голос — неожиданно низкий и хрипловатый — сотряс пустой воздух. — Товарищ Поводырёв, я в бешенстве! Как только я узнала… Как только мне доложили… Это настоящий кошмар! Я немедленно жду от Вас объяснений!       Леонид посмотрел на начальницу сверху вниз и тихо, устало вздохнул. Он не первый раз сталкивался с гневливостью начальницы и знал, что запугивать она не умела. Но вот что касалось её требования объясниться…       — А где товарищ Трушин? — вместо ответа Леонид состроил жалостливое лицо. — Мне сказали, что со мной будет говорить лично он.       — Ах, так тебе не терпится столкнуться с его разочарованием?! — Несмелова едва не задохнулась от возмущения и вдруг понизила голос, отчего начала шипеть, а не восклицать: — Начнём с того, что я в тебе очень разочарована, Поводырёв! Как можно было, а?! Ты у нас уже целый год, и я возлагала на тебя огромные надежды! Да ты ведь самый ответственный, самый идеальный сотрудник на моей памяти! Как можно было?!       Несмелова сокрушалась в своём фирменном стиле: заламывала пальцы, резко кивала на свои же слова, щурила маленькие острые глаза. Ничего из её повадок не удивляло, ведь гневалась начальница слишком часто, при этом свято веря, что не подвержена такой «непрофессиональной» черте, как вспыльчивость.       Она и сейчас-то ругалась только потому, что в кабинете Трушина не было видеокамер.       Леонид правда старался объясниться, но каждая его попытка вставить хоть слово прерывалась новым потоком разочарования. Несмелова была готова ломать и крушить, если бы только имела на это достаточно физических сил. Но на что ей точно хватало выносливости, так это на бесконечный поток злости.       — Ну вот что тебя не устраивает, скажи мне? — в какой-то момент Несмелова сорвалась на отчаяние. Голос её сорвался, руки безвольно схватились за голову. — Леонид, ты ведь никогда не жаловался на условия труда! Ты ведь всегда стойко принимал критику! Тебе ведь даже пообещали повышение! Зачем ты обрушил на меня столько забот, столько боли, скажи мне?!       — Товарищ Несмелова, мне правда жаль… — осторожно начал Леонид, почувствовав укол жалости.       Начальница мигом уловила перемену в его тоне и перестала сокрушаться. Отпустив свою голову, она вдруг схватила Леонида за ворот рубашки и дёрнула на себя, заставляя наклониться.       — Послушай меня сюда, мальчик, — тон Несмеловой снова стал резким и недовольным, будто она и не была готова расплакаться только что. — Ты решил, что имеешь право рушить мою репутацию своими максималистскими выходками? Не на ту напал! Ты меня очень разочаровал, и, поверь, я не оставлю это просто так!       Леонид даже не удивился, хотя не мог не расстроиться, услышав эти слова. Он знал, как хорошо Несмелова умела сменять горе на гнев, и знал, как тяжело бывало с ней поладить. Эта женщина не упускала возможности сыграть на его слабостях, чтобы добиться своего.       — Идём, предатель, — процедила Несмелова, отпуская Леонида. — Сейчас, как и хотел, встретишься с товарищем Трушиным… И только попробуй приплести меня в свою историю! Я тебе все кости переломаю!       В этот раз угроза от маленькой женщины показалась вполне убедительной…       Леонид в мыслях удивился, что его повели на выход из кабинета, но ничего не стал спрашивать. Возможно, он ошибся, посчитав то помещение — собственностью Трушина. А может, глава Вышки просто был слишком занят, чтобы заявиться лично. Теперь нужно было его отыскать…       Несмелова явно знала, куда идти. Всю дорогу она не разговаривала и упорно игнорировала Леонида, не пытаясь скрывать своего растущего негодования. Иногда на пути — в коридорах и офисах — попадались безопасники, которые уже слышали о случившемся и с интересом поглядывали на Леонида. На этих людей Несмелова бросала резкие взгляды, если те были ниже её по должности, или взгляды, полные отчаяния, если встречался кто-то из выше стоящих. И весь путь проходил под наблюдением чёрных камер слежения…       С каждым шагом Леониду становилось всё страшнее. Он старался не смотреть по сторонам и не вслушиваться в окружавшие его гул голосов и шум уровня. Впервые со своего назначения в проект Леонид ощутил страх перед руководством. Настоящий, неподдельный ужас. Никогда прежде он не испытывал терпение начальства на прочность, даже если этим начальством была безобидная Несмелова. Но теперь… Теперь сердце в груди подскакивало даже от самой маленькой мысли о том, что посмела предсказать горький исход событий.       Леонид был потрясён, когда Несмелова остановилась перед высокими автоматическими дверями, что отличались от других фиолетовым маркером и большой белой надписью:

«ОТДЕЛ КОРПОРАТИВНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ КОНТРОЛЯ НАД КАДРАМИ

ПОМЕЩЕНИЕ 2.2»

      — Постойте, — растерянно пробормотал Леонид, замерев перед дверьми. — Зачем нам сюда? Там же люди. Они работают. Зачем мы…       — Сейчас и узнаешь, — отрезала Несмелова, уже открывавшая двери своей ключ-картой. Чуть помедлив, она мрачно добавила: — Товарищ Трушин сделает из тебя пример для остальных. Надейся, чтобы всё прошло лучше, чем ты заслуживаешь…       По спине побежали мурашки, когда Леонид осознал смысл этих слов. Его ноги очень неохотно сделали шаг, переступая через несуществующий порог отдела корпоративной безопасности. В голове пульсировала паническая мысль: «Пример для остальных?..»       Первым делом в лицо ударил яркий свет, но Леонид не дал себя ослепить и сделал ещё один шаг вперёд — теперь более твёрдый. Пошире открыв глаза, он посмотрел по сторонам и остановился. Это место оказалось ещё больше, чем предыдущее. Оно и было настоящим залом суда…       Зал больше напоминал заброшенную крепость, чем современное рабочее пространство. Глухие каменные стены, лишённые окон, написали над хаотичным скоплением мебели и будто отбрасывали широкие тени. Высокий потолок терялся в полумраке, точно скрываясь в пустоте, а редкие лампы отбрасывали жёсткие отблески, что дробили пространство на странные, нелогичные зоны.       Столы, шкафы и стулья были расставлены без всякого порядка — одни сгрудились в тесные группы, другие одиноко замерли посреди зала. Документы, папки и канцелярские принадлежности покрывали поверхности неровными слоями, как пыльный налёт.       И здесь было тихо. Настолько, что не слышалось ни скрипа, ни шелеста, ни вздоха — гробовое молчание присяжных перед тем, как ударит потолок судьи.       В зале находилось по меньшей мере полсотни человек. Все — сотрудники безопасности, облачённые в строгую форму и носящие фиолетовые значки. И все они молчали, замерев либо сидя, либо стоя. Замерев так неподвижно, будто манекены с живыми, подвижными глазами.       Они все смотрели на него — на предателя…       Последняя попытка удержать хладнокровие растворилась в небытие, когда Леонид оторопел, уставившись на молчаливых наблюдателей. А совсем плохо стало, когда на глаза попался он — глава всего уровня.       — Доброе утро, — гнетущую тишину нарушил монотонный, но въедливый мужской голос. — Вы опоздали.       Несмелова шагнула вперёд, стуча ботинками, выровнялась и неожиданно сдержанно извинилась. Её лицо стало пустым, взгляд — равнодушным. В какое-то жалкое мгновение этот, пускай и разгневанный, но знакомый и надёжный человек стал частью неподвижной толпы.       Леониду показалось, что из живых в зале остались лишь он и тот, кто стоял от него на расстоянии в два метра.       Товарищ Трушин. Впервые в жизни Леонид стоял перед ним и чувствовал на себе его взгляд, но никак не мог найти достаточно смелости, чтобы посмотреть в ответ. Оттого лицо Трушина стёрлось. Этот мужчина предстал перед Леонидом виртуозным образом того самого эшафота, который тот никак не мог себе вообразить.       Товарищ Трушин был высоким, тонким и сухим. Но держался он свободно, точно самый обычный человек. И самое ужасное — он не злился…       — Итак, товарищи, — снова заговорил монотонный голос без лица. Теперь он обращался к манекенам. — Я ещё раз извиняюсь за то, что прерываю ваш ответственный труд, однако сегодня у нас случилась трагедия. Перед вами человек, который долго работал в наших рядах и который соизволил самолично решить, что ему здесь не место. Эта история меня так впечатлила, что я захотел лично его увидеть. А заодно — спросить у всего вашего отдела, каким образом этот человек сумел проскочить мимо вашего бдительного контроля…       Леонид не мог пошевелиться, но он ощущал, как внутри него копошился страх, силу которого невозможно было описать. И всё из-за того, каким тоном говорил Трушин: удивительно ровным, выверенным, но при этом настолько неощутимо жёстким, что лишь от его звуков хотелось провалиться сквозь землю, прямо на уровень пониже… А то и вовсе потерять способность слышать.       Но голос притягивал, и это пугало больше всего.       — Один наш алертный коллега, — продолжал товарищ Трушин, медленно делая шаги в сторону Леонида, — известил выше стоящие чины о том, что человек, стоящий перед вами, уже долгое время планировал разорвать трудовой договор раньше положенного, предать доверие всего проекта и подвергнуть себя огромному риску быть наказанным правительством за попытку известить внешний мир о том, что мир знать не должен… И вы все уже знаете, что это ваша ошибка…       Леонид слушал с великим напряжением: всё внутри него сжималось и скручивалось, выжимая все соки. Но когда он услышал последние слова, то от удивления забыл обо всём и поднял голову.       Это было ошибкой. Почти тут же Леонид столкнулся со взглядом Судьи, и это было… Это было не так уж и страшно, но… странно.       Глаза товарища Трушина были спокойными, глубокими и матово-карими. А смотрели они так ненавязчиво и равнодушно, будто не было в них ни гнева, ни отвращения, ни простой усталости.       Удивление было так велико, что ослаб страх, и Леонид продолжил смотреть в матовые глаза, пока их обладатель обращался к пятидесяти неподвижным фигурам.       — Вы же не пресловутый уровень администрации, — голос Трушина продолжал быть монотонным, но странным образом приобретал тёмные оттенки. — Ваша работа куда важнее, ваша концентрация и прозрачность решают судьбу всего проекта. Каждый человек, даже самый незначительный, влияет на функционирование общего механизма, и вы знаете это лучше, чем любой другой отдел безопасности. Как можно было, помня о необходимости следить за каждым движением, за каждым словом, за каждой мыслью даже самых легко заменимых из вас… Как можно было допустить, чтобы человек перед вами сделал неправильный выбор?       Воцарилась тишина, ещё более тяжёлая и жуткая, чем до этого. Огромное пространство, полное бессмысленных решений, наблюдало, дышало и вздымалось. Потолки исчезали, глухие стены растворялись, а пол уходил из-под ног. Казалось, действительность скручивалась в спираль, жёсткую и тёмную, слегка шероховатую на ощупь.       Леонид почувствовал подступающую тошноту. Никогда прежде он не сомневался в реальности окружающего мира, но сейчас, стоя рядом с Трушиным и слыша его голос, почему-то разрывалась уверенность в том, что всё происходящее — не фарс.       Тошнота. Рассеивание. Отблески вдруг сгинувшего света — почему так странно, так нереально, так тихо?       Трушин сделал последний шаг и оказался прямо перед Леонидом. Его руки медленно развелись в стороны, а затем так же медленно сложились на груди.       Эти простые жесты смотрелись дико на фоне равнодушного лица и едва-едва живого взгляда. Леонида тошнило от мысли, что с ним мог разговаривать оживший труп — слишком уж Трушин походил на мертвеца, ошибку природы, разложение в коже разумного существа.       — Из-за вашей ошибки, — Трушин заговорил резко, вперив взгляд куда-то сквозь пространство, — сразу несколько функций вышло из строя: и механизм доверия между сотрудниками, и моё расписание, и… — наступила пауза, слишком похожая на нерешительность. — И жизнь человека, стоящего перед вами.       Мигнули лампы, и всё помещение встряхнуло. Или так показалось… Леонид уже слабо понимал, что происходило на самом деле, а что — в его голове. Единственное, что он точно осознавал — тяжесть, что упала на плечи, как только были сказаны последние слова.       Это не должно было закончиться так! Разве на такой исход Леонид надеялся, когда без сопротивления позволил отобрать у себя всё? Разве он сделал хоть что-то не так, разве нарушил хоть одно правило, даже самое незначительное? Он старался больше, чем все, и больше, чем следовало бы! Он сделал так много и мало одновременно…       Мысли дрожали и скручивались в узлы, сознание трясло от страха, от догадок, от неизбежности. И в таком состоянии Леонид снова столкнулся с равнодушным взглядом Трушина, которого, должно быть, видел так близко в первый и в последний раз.       Глаза напротив были мертвы.       — Мы не можем подвергать MIR опасности, — заключил Трушин и повернулся к Несмеловой. — Этот сотрудник будет изъят из ряда Ваших подчинённых и устранён в интересах сохранения конфиденциальности. Сожалею о Вашей потере.       — Всё в порядке, — хриплый голос Несмеловой дрогнул, и она не смогла этого скрыть. — Это ведь не скажется на остальных моих мальчи-… подчинённых?       Немного подумав, Трушин сказал, что скажется. Несмелова заметно приуныла и отвернулась. Больше она не сказала ни слова.       «Устранён?!»       Нет. Нет, так не должно было случиться! Почему эти стены вдруг сдавили, почему лица людей размазались, почему воздуха стало не хватать? И почему, в конце концов, всё обернулось смертью?!       Леонид считал, что не заслуживал этого. Он не сделал ничего, а даже если бы и сделал — разве правильно убивать лишь за мечту о лучшей жизни? Почему эти люди, которых он видел впервые, смели решать за него его судьбу? Почему, почему… В какой момент его существование превратилось в материал, который можно использовать и выбросить?!       «Но ведь я знал, на что шёл, — стонала жестокая мысль. За ней последовала другая, кричащая в разуме: — Но я ни разу не сделал выбор сам! И я не должен был… Это не моя судьба! У моей жизни должен быть настоящий смысл!»       — Нет!       Внезапный возглас, сорвавшийся с уст, остановил всё: неподвижность наблюдателей, безразличность Трушина, смирение Несмеловой. В конце концов, он остановил время, вот-вот обещавшее сорваться в пропасть.       Леонид поймал на себе столько взглядов, сколько не получал за всё своё короткое существование. Но сейчас это его не беспокоило. Он вдруг нашёл в себе силы и сделал шаг вперёд, готовый сопротивляться в первый — в последний ли? — раз в своей жизни.       — Нет, — повторил Леонид, уставившись Трушину прямо в душу, если только она у него была. — Нет, Вы не можете! Что я сделал не так? Почему Вы обходитесь со мной так жестоко? Разве я возражал, разве я вредил, разве я не был идеальным следователем Ваших же правил всё это время? Как можно поверить в слова без подтверждения, как можно обвинять без доказательств?! И почему Вы решили, что я буду молчать, услышав о собственной казни?!       Замереть. Замолчать. Отшатнуться и едва удержаться, чтобы не сорваться с места.       Это было ошибкой, не так ли? Когда зал вдруг взорвался голосами, потрясёнными и громкими, когда начальница сделала шаг назад и оторопела, когда матово-карие глаза потемнели, — Леонид понял, что совершил ошибку.       Всё это время это была просто проверка на прочность. И он её провалил.       — Я хотел бы напомнить… — вдруг заговорил Трушин, заставив всех остальных замолчать. — Вы подписали не один документ для того, чтобы очутиться здесь.       — Я знаю, но… — начал было Леонид, встревоженный, захлёбывающийся словами.       — Вы согласились на любое использование Вашего труда, — монотонный голос Трушина звучал громко, оставаясь ровным.       — Да, но…       — Вы отдали в наши руки возможность распоряжаться Вашей судьбой, — спокойно закончил Трушин. Без криков, без угрозы. Он просто сказал: — Так имею ли я право дать свою оценку тяжести Вашего нарушения?       Леонид не смог найти слов, которые стали бы настоящим ответом. Его подавило услышанное, раздавил безликий взгляд, рассекла безучастность наблюдателей. Он вдруг осознал, что приговор был вынесен уже давно, и никакие действия и слова не повлияют на него.       Любые намерения отбрасывались в сторону, притягивались невидимым потолком и исчезали в мигающей огнями пустоте…       На мгновение Леонид столкнулся взглядами с Несмеловой, и ему почудилось, что ей так же страшно, как и ему. Но лишь на мгновение.       Трушин сделал неуклюжий шаг к манекенам.       — Благодарю за внимание, — произнёс Судья бесцветно и безжизненно. — Надеюсь, этот пример поможет наладить более эффективную работу в вашем отделе. Теперь же я попрошу товарища Поводырёва…       — Нет.       В этот раз нарушить стандартную процедуру истязания посмел не осуждённый, а один из присяжных. И это было так неожиданно, что сгрудившаяся, плотная, зазубренная атмосфера рассыпалась прямо на глазах.       Леонид осознал, что снова видел мир таким, какой он был, а воздуха более чем хватало. Удивительно, как чужой голос, прорвавшийся через пелену безлюдья, смог вернуть всё на свои места. В том числе — ощущение реальности.       Все взгляды метнулись в одну сторону — на одного определённого человека, который вдруг выскользнул из толпы незыблемых фигур и обрёл черты. На этого человека посмотрел и Леонид, взволнованный незримыми переменами, и Трушин, вдруг напрягшийся и оживший.       — Извиняюсь, — последовало продолжение. — Но я должна прояснить один момент.       Это была девушка. С первого взгляда — в строгой форме, со значком на груди, с невидящим взглядом и до нелепости бессмысленным официозом. Но как только её черты прояснились — Леонид оторопел.       Он увидел живого человека, посмевшего нарушить продуманный до мелочей протокольный процесс.       — Товарищ Горина, — Трушин неожиданно узнал сотрудницу, будто знал каждого подчинённого по имени. Его голос ощутимо напрягся.       — Товарищ Трушин, — девушка ответила тем же. А затем остановилась, прокашлялась и произнесла: — Дело в том, что я не могла не сознаться в одном обстоятельстве, которое может повлиять на Ваше решение.       — Неужели? — Судья поджал губы, и его взгляд, обычно рассеянный и пустой, заострился.       — Ну конечно, — товарищ Горина держалась невероятно спокойно. И вежливо… — Видите ли, я была тем человеком, кто надоумил товарища Поводырёва мечтать о побеге. Я внушила ему неправильные мысли, потому что…       От удивления Леонид приоткрыл рот и не смог закрыть его обратно. Его глаза расширились, мысли — застыли. Он первый раз в жизни видел эту девушку, а она — впервые видела его!       Ошеломлена была и Несмелова, и другие сотрудники отдела корпоративной безопасности.       — Действительно? — голос Трушина стал сухим, почти невыносимо плоским. А глаза его сузились, не выражая ни капли доверия.       — Именно, — быстро кивнула девушка, будто не замечая смятение, которое вызвала своими словами. — Увы, моя вина. Я посмела взять на себя слишком много и дать одному из сотрудников надежду, в чём теперь сознаюсь и каюсь. Я не должна была этого делать и пользоваться своим положением, чтобы помочь своему, эм… другу организовать побег в будущем.       Это признание стало ещё одним ударом — ещё более жёстким, едва не сбившим с ног. Леонид просто не мог поверить в происходящее. Эта особа что, только что созналась, что не просто якобы внушила ему мысль о нарушении порядков, но ещё и была соучастницей?!       Не мог поверить не только Леонид: сотрудники в зале зашептались, потрясённые и растерянные. А Трушин, вдруг показавшийся живее некуда, ответил не обвинениями или угрозами, а простым вопросом:       — Интересно. А как имя Вашего друга, товарищ Горина?       Вот тут безупречное бесстрастие дало трещину. Девушка сбилась и замолчала. Мельком в её глазах — таких аккуратных и тёмно-зелёных, но причудливо асимметричных! — проскользнула растерянность. Она открыла и закрыла рот, так и не сумев ничего сказать. А затем её взгляд метнулся к ошарашенному Леониду.       Тот всё понял без слов, но мысленно застонал. Как можно было жестами подсказать собственное имя?! И ведь на лбу у него тоже не написан правильный ответ…       Болезненное молчание затягивалось. Девушка топталась на месте и смотрела по сторонам. Её коллеги сдавленно хмыкали и нервно посмеивались. Леонид терялся в догадках.       А Трушин уже всё понял, но хотел растянуть этот момент. Неужели ради удовольствия? Не таким уж и бездушным был этот человек…       — Ну… Александр? — наконец выпалила товарищ Горина.       «Я похож на Александра? — первым делом подумал Леонид и разочарованно вздохнул: — Плохо же я выгляжу…»       На лице Трушина ничего не отразилось, не дрогнул ни один мускул. Но по тому, каким взглядом он ответил, можно было догадаться: попытка провалилась.       Это было абсурдно, нелепо и ужасно страшно.       Леонид готовился к тому, что прямо сейчас его схватят и потащат в его последний путь, а эта девушка получит выговор. А то и что похуже… И всё из-за чего? Как можно наказывать за появление не в том месте и не в то время?       Или дело всё-таки было в другом? Может, согласись тогда Леонид оставить заговор в тайне, сейчас он бы не стоял здесь…       «И всё-таки, — юноша невесело усмехнулся. — Я предатель: предал сам себя…»       Трушин бросил взгляд на Леонида и направился к нему. Тот зажмурился, не в силах смотреть своей судьбе в глаза. Зажмурился и стал ждать, когда последняя нить его воли оборвётся…       Трушин прошёл мимо.       — Товарищ Горина, — остановившись у самых дверей, Судья обернулся и в последний раз посмотрел на застывшие фигуры. — За Вашу беспечность и самодеятельность Вы будете понижены в должности и лишены жалованья за ближайшие три месяца. А товарищ Поводырёв…       Леонид втянул голову в плечи, но посмотрел Трушину в глаза.       — …освобождён от ответственности, — закончилась невозмутимая фраза. — На этот раз.       После этих слов Трушин вышел из зала, и автоматические двери с тихим шипением закрылись за его спиной.       Несколько минут никто не двигался, никто не разговаривал, никто не дышал. Не верилось, что суд завершился так быстро и завершился именно так. Казалось, от начала и до конца — это был как дурной сумбурный сон, от которого просыпаешься в холодном поту, но точно знаешь, что лежишь в своей жёсткой постели.       Первой очнулась Несмелова. Её ботинки застучали по полу, постепенно приводя в чувство всех остальных. Растерянная и сбитая с толку, женщина-таки нашла в себе силы, чтобы нацепить официальную маску собранности.       Подойдя к Леониду, начальница жёстко сказала:       — Поговорим после моей смены. Понял?       Леонид смог лишь кивнуть. После этого Несмелова юркнула за двери и спешно ушла. Звон её неутомимых каблуков ещё долго звучал вдали.       Через пару мгновений к Леониду подошёл какой-то человек, один из сотрудников отдела. Не имело значения, кто он и как выглядел: он просто попросил всех лишних освободить помещение. И под «лишними» определённо имелись в виду и Леонид, и та, кто в мгновение ока умудрилась стать изгоем среди своих же коллег.       И вот в коридоре, совершенно пустом, но привычно каменно-холодном, стояли двое, всё ещё не пришедшие в себя после случившегося. Им потребовалось некоторое время перед тем, как завязать неловкий и странный, однако внезапно простой диалог.       — Почему ты это сделала? — выпалил, не раздумывая, Леонид. Он удивлённо смотрел на девушку, которая, придя в себя, теперь преспокойно смахивала со своих плеч невидимые пылинки.       Юноша смог рассмотреть свою неожиданную спасительницу получше. Больше всего привлекали, конечно, её зелёные глаза, непропорционально посаженные на лице, такие энергичные и красочные, что от них трудно было отвести взгляд. Впрочем, вскоре Леонид отметил, что девушка была щуплой и тонкорукой, но вместе с тем — с его ростом. Лицо её было прямоугольным, а черты — угловатыми, и их подчёркивали каштановые пряди, небрежно стянутые в низкий хвост.       Закончив с пылинками, девушка перевела взгляд на Леонида и протянула свою ладонь.       — Меня зовут Таисия, — сказала она. — Младший сотрудник отдела корпоративной безопасности. А с сегодняшнего дня, видимо, помощник младшего сотрудника… — вдруг хмыкнула: — Ты не Александр, случаем?       — Если бы. Меня зовут Леонид.       — Ну, я была близка.       С этими словами Таисия одарила Леонида рукопожатием, а затем скрестила руки на груди и ответила на самый важный вопрос:       — Почему я тебе помогла? Вообще-то просто так, хотя до последнего у меня такого намерения и близко не было. Больше всего, знаешь ли, мне дорога моя жизнь. Я не собиралась подставлять себя ради какого-то случайного парня, который решил, что ему надоело жить на свете.       — Но почему в итоге подставила? — растерялся Леонид.       Таисия потёрла шею и ненадолго отвела взгляд, но потом посмотрела прямо на него и на полном серьёзе сказала:       — Когда ты посмел выступить против Мертвеца я поняла, что ты чего-то стоишь. У нас, знаешь ли, такой поступок приравнивается к подвигу… К тому же мне стало ясно, что ты не совершал того, что на тебя повесили. Так что, немного прикинув в уме варианты, я решила, что стоит рискнуть и попытаться вытащить тебя из передряги.       Это объяснение имело свой смысл, но Леонид всё ещё был сбит с толку. Он внимательно смотрел в глаза девушки, пытаясь понять, утаила ли она что-то: например, корыстную цель. Но сколько бы он не смотрел — то и дело отвлекался от мыслей, слишком поглощённый тёмно-зелёным оттенком.       — А Мертвец — это Трушин? — вдруг решил уточнить Леонид.       — Ага, — пожала плечами Таисия. — Это неофициальное прозвище, его только я и пара моих знакомых используют. Просто иногда, знаешь ли, называть этого мужика по фамилии стрёмно. — Он и мне ожившим трупом показался, — согласился Леонид, а затем криво улыбнулся. — Спасибо…       — Да что там, — Таисия отмахнулась, словно от мелочи. — Что сделано, то сделано. Жаль, конечно, что меня места лишат, но хотя бы все живы остались… К твоему сведению, жизнь — самое ценное на свете!       Последние слова девушка произнесла, как громогласный девиз, и Леонид не мог не вскинуть брови в удивлении.       — А мне кажется, жизнь без смысла — пытка, — возразил он.       — Для того, кто только что боялся смерти, ты слишком смелый, — хмыкнула Таисия, прежде чем незатейливо подмигнуть. — Смысл жизни — в самой жизни. Договорились?       Леонид был немного сбит с толку, но ему показалось, что под «договором» Таисия имела в виду что-то, что не произнесла вслух, но что было очевидно как никогда.       «Договорились, что будем держаться друг друга, потому что я спасла твою жалкую жизнь, а ты кажешься неплохим парнем, который точно подойдёт как компания такой чудачке с принципами, как я?» — имела в виду девушка, и Леонид её раскусил.       — Договорились, — кивнул он чуть погодя. — Спасибо, правда. Я не знаю, чем отплатить тебе.       Таисия помешкала, а затем глянула по сторонам, убеждаясь в отсутствии свидетелей. После этого она наклонилась ближе и, не стесняясь в выражениях, спросила:       — Хочешь поучаствовать в заговоре по-настоящему?