The Priest of Death

"Те, кто делает мирную революцию невозможной, делают насильственную революцию неизбежной."

Хроники смуты, цитата Аглареля Сиэльского

      Часы в аудитории тихо и раздражающе тикали. Никто ничего не говорил. Не более получаса назад их привезли к двери огромного готического сооружения, являющегося магической академией. Стены в ней выполнены из холодного чёрного камня, равнодушного к ходу времени. Потолок Академии, ее арки и пики уходили так высоко, что казалось, еще вот-вот соприкоснутся с дланью бога.       Волнение скручивалось мерзким узлом где-то в желудке. В приюте все были свои, но здесь, казалось, одного студента даже по великой удаче он не сможет встретить дважды.       Академия казалась настолько большой, настолько безразличной к их судьбам, времени и даже самим богам, что в ее обители сама его жизнь казалась незначительной и бессмысленной крупицей огромной бесконечной системы.       Наверное, она была так велика, что все последующие годы они могли бы менять аудитории каждый день, и даже так они никогда не встретили бы предыдущую.       Тут же снова зашла новая партия студентов. Последняя.       Волнение сдавило грудь от вида уже совсем старого мужчины, который вышел перед сотней студентов. Рука сама непроизвольно крутила ручку, пока глаза насильственно приковались к образу, приравненному к палачу, а не наставнику.       Седой и низкий, уже годами располневший и измученный старостью директор прокашлялся и развернул пергамент. Проходил медленно глазами по строкам прежде, чем начать читать вслух. От того волнение играло с Эндгаланором злую шутку, и успокоить могло только чужое неведение о его происхождении – в конце концов, шанс ли это начать все с чистого листа?       — Сегодня вы поступили сюда из самых разных уголков Ликарона… — начал было старик и отложил пергамент с видимой скукой, начав говорить от себя, а не от надоевшего столетнего документа. — Начнем мы с вопроса о том, как называется наша магическая академия. Кто-нибудь знает, почему она так названа?       Многие переглянулись, но так и продолжили молчать, не найдя среди сотен незнакомых лиц ни одного умного храбреца.       Старик устало вздохнул.       — Магическая Академия Атриум названа так из-за того, что в тяжелые времена Ликарона именно она снабжала государство воинами-магами. Если Ликарон был сердцем, то наша академия — предсердием. А уже из этого мы подойдем к тому, что в те времена основания, идя в нашу академию, ты сразу же после нее шел на войну. Сейчас времена другие, поэтому вы будете иметь право на выбор своего дальнейшего пути после обучения.       Старик прокашлялся, отошел к столу, и дальше за ним Эндагалнор больше не следил. Будут ли они здесь равны? Выделят ли их с Фаэнором за происхождение?       Эти вопросы повторялись в его голове снова и снова, и каждый раз не находили ответа.       Может быть, Фаэнор был прав? Теперь, выйдя в новую жизнь, они смогут не волноваться о презрении и порицании? Может Эндгаланор сможет снова дружить с ним, растеряв былую ненависть к тем, кто отделил их по праву рождения от нормальных людей?       Может люди не так плохи?       Ведь если взглянуть по сторонам, то все одинаково одеты, на них нет пометок о том, кто они, их не отсаживают, не рубят, не выделяют…       Губы сжались в тонкую нить. Эта мысль, совсем крохотная и несмелая, рождала в сердце надежду, живила его душу и взгляд, который умер еще там, где-то в далеком детстве.       — Что же касательно перспектив… Интереснее всего вам ведь это? — сказал директор, завлекая внимание студентов. Те почти физически вытянулись, наклоняясь вперед — прямо к нему. — Вы сможете стать учителями в других магических академиях, преподавая то, чему сами смогли научиться здесь. Сможете начать свои инициативы, как, например, углубленное изучение магии и внедрение в нее чего-то нового, в подход обучения, или, может, открытие каких-то новых видов. — Мужчина сделал паузу, возвращаясь глазами к вернувшемуся в руки пергаменту. Эндагаланор его сразу и не заметил.       Мельком лишь сейчас глянул на Фаэнора. Чем бы хотел заниматься он?       Но сам Фаэнор выглядел слишком сосредоточенно. Будто выбирал и оценивал.       Директор же продолжил:       — Конечно же, самая сильная часть в нашей академии — это военная. Вы будете очень сильно цениться в армии, если выпуститесь именно в Атриуме. Также вы можете выделиться в этом еще во время обучения и даже предстать перед королём, но, очевидно, для этого надо выделиться особым талантом и навыками. — И беззлобно посмеялся себе под нос, будто мысленно пошутил о самомнении студентов и их неопытности. — Вы же не думаете, что для этого надо быть просто сильным? Для этого надо быть особенным! — И снова вернулся глазами к пергаменту.       Тогда Эндгаланор осознал еще кое-что, оглядывая перешептывающихся студентов.       Он и крохи не знал о магии. Имел, может, общие представления, но насколько малы его знания рядом с теми, у кого могла быть огромная теория перед обучением?       Сюда поступают те, кто набирает баллы и наверняка проходят вступительные ради своего места, и бог его знает, сколько стоит одно такое место.       Они же здесь бесплатно, потому что за них платит государство, как за ресурс, который должен окупить поступки их родителей. Но и не все дети повстанцев попадают в престижные места. Главное — чтобы они работали.       И под словом “работали” Эндгаланор во всех красках вспоминал просочившиеся в приют слухи о карьерах с бесплатным трудом детей повстанцев. Это было худшее из всего возможного. Главная же догадка стояла на том, что государство распределяло их по собственной нужде — что требовалось, туда и отправляли. Если же человек был совсем необучаемым, то просиживать попусту тоже было нельзя. Отсюда и взялись карьеры. Бесплатные. С ярким насилием, спрятанным за десятью ширмами. Это можно было только представить.       Им с Фаэнором по этой теории просто повезло попасть в партию, распределяющую в магические академии. И по этой теории среди учащихся на первом курсе детей повстанцев намного больше, чем двое.       После этого были зачитанные с пергамента пожелания о том, чтобы они хорошо учились, уважали преподавателей, были вежливы. Желали хороших оценок, светлого будущего и новых друзей. Эндагаланор так или иначе не слушал.       После этого была экскурсия. Стрельчатые арки и окна, возвышающиеся над ними, приводили в будоражащий восторг. Ребристые своды, будто пересекающиеся каменные ребра. Богато украшенные фасады с резными скульптурами и статуями. Башни и монументальные шпили, будто почти прикоснувшись к хмурому небу и длани божьей, что пряталась за огромными облаками.       — Будто достают до самых небес… Фаэнор, посмотри только. — восхищенно Эндгаланор остановился и указал на шпиль. Все равно группа экскурсии двигалась слишком медленно. Но Фаэнор, коснувшись взглядом шпиля, в итоге взглянул на небеса. Хмурые, холодные и такие величественные.       А потом взглянул на Эндгаланора. И задержал взгляд. Смотрел на него так, будто увидел впервые.       — Что-то не так? — задал вопрос Эндгаланор, почувствовав себя неудобно.       И Фаэнор хотел ответить. Хотел сказать, что впервые за годы увидел в друге жизнь. Будто вчерашний добрый и яркий мальчишка стоял перед ним, а не тот пустой и отрешенный юноша.       Но сказать он ничего не успел. Экскурсия кончилась, и им предстояло вернуться за вещами, а потом перенести их в общежитие.       Поэтому он ничего не сказал. Ушел быстрее. Быстрее забрал вещи и разминулся с другом на входе в аудиторию. Избежал разговора. Думал, что показалось. Что надумывает. Что хочет вернуть старую дружбу, за которую так устал держаться в одиночку.       И пришел первым в комнату, и первым разложил редкие вещи — мятую одежду, гусиные перья, баночки чернил, новые тетради…       Но Эндгаланора все не было и не было. Не с кем было обсудить будущее, не с кем было поговорить.       Смотрел на пустую кровать.       Он даже не уточнил номер комнаты общежития Эндгаланора. Вдруг у него была другая? Не эта? Не та, что с ним вдвоем? Хотел выйти, узнать, спросить. Прошел по памяти обратно к аудитории, найдя десяток других коридоров. И никого не встретил.       Потому что когда сбежал, — Эндгаланор поплелся следом слишком медленно. Почувствовал грань эмоций. Хотел потянуться за другом, растворяющимся среди идущих студентов. Но остался.       Шел медленно. Не догонял. Понял, что, наверное, смысла и не было. Объединяло их теперь только общее происхождение. Всегда только оно — ранил он себя этими грубыми словами. Топтал эту многолетнюю дружбу и связь снова и снова.       Теперь они имеют шанс найти себе кого-то интереснее. Кого-то лучше. Кого-то, кто станет ближе.       И тут же горестно усмехнулся. Будто выслушал от самого себя сказку. Сможет ли он кому-то врать о своем происхождении…?       И тут же разминулся с Фаэнором. Вот так просто. Без единого брошенного взгляда. Хотел обернуться, взглянуть на его спину, но тот уже скрылся среди рядов студентов.       Сердце снова болезненно сжалось от обиды. Захотелось заплакать от того, как это его мучало. Их больше ничего не вынуждало разделять один стол. Ничего не вынуждало в ссорах все равно возвращаться к друг другу, к единому разговору, к согласию. Пропасть между ними росла так быстро, что другого края скоро можно было и не увидеть.       И тут же раздался крик, вырвавший с мыслей.       — Это так сложно? — со всей злостью и обидой закричала столь же юная, как он сам, девушка. Прямо на директора.       — Эларин Гвиндор, если это решение вашего отца, то так тому и быть! — в интонации старика разливалась строгость и предостережение.       Расслышав девичью фамилию, студенты тут же остановились, обернулись на нее и начали перешёптываться.       Эндгаланор же, стоя в рядах первых, все не мог вспомнить, где слышал эту фамилию. Поэтому вслушался, лицезрея светлые глаза девушки, наливающиеся слезами обиды и ненависти. Завораживающие.       «Та сама Гвиндор? Неужели дочь того великого всадника?» — слышалось с одной стороны ненавистно и злорадно.       «Если это и правда отпрыск Гвиндора, то понятно, что за истерику она здесь устроила. Тяжело быть неудачницей среди тех, кто родился с золотой ложкой во рту» — слышалось с другой стороны ядовито и завистливо.       — Если ты так пытаешься выбить привилегии…! — начал было старик стыдить девушку, пока та не прервала его.       — А то что, Келли? Пожалуешься на меня отцу? — прыснула она злобой и унижением достоинства директора, отчего глаза его тут же вспыхнули яростью.       — Я не хочу больше слышать и слова об этом! Решай все с отцом, а здесь веди себя прилично и достойно своей фамилии! — закричал на нее директор голосом, полным раздражения, и последние слова выбили из ее глаз ручьи горьких слез.       «Достойно своей фамилии» звучало, подобно насмешке.       Девушка распихала всех и так расступающихся студентов, выбежав из аудитории в коридор, бросив оставленные вещи и остатки “достоинства фамилии”.       — Несносная девчонка…! Это видано такое поведение в день первокурсника? — начал было себе под нос директор без всякого отсутствия сочувствия, пока вдруг сам себя не остановил.       Уважал ли он ее отца? Или боялся его гнева?       Эндгаланор лишь примерно знал то, что случилось, и ждал, что студенты, знающие ее, пойдут и успокоят ее. От того направился к чемодану почти равнодушно. Лишь капля тревоги играла на дне глубоких голубых глаз.       И услышал разговоры без всякого подслушивания.       — С нами оказывается Гвиндор учится. Вот эдакая честь! Подстать их роду характерная, только тут бабёнка, а не паренёк. Такую можно и под себя подложить, и карьера тогда будет какая! Ты только представь! — высказался какой-то парень, не стесняясь непристойности мыслей.       Эндгаланору вдруг стало ужасно омерзительно. Он даже не решился дослушивать. Не решился смотреть на тех, кто нашел в девушке объект для унизительных обсуждений.       И только тогда заметил, как крепко сдавливал ручку чемодана. И с громким ударом опустил его обратно на стол, с которого только что его поднял. Чёрт с ним!       На миг это заставило обсуждения стихнуть, но стоило ему сделать пару шагов к выходу, как они тут же, утратив к нему интерес, продолжили. Лишь на миг присмотрелись, пытаясь узнать знакомое лицо.       Руки сами непроизвольно сжимались в кулак до того состояния, что ногти впивались в кожу. Будто это его задели. Будто это над ним насмехались. Дело ли было в жалости к девушке? Или он просто слишком сильно знаком с этим пренебрежительным ярлыком по праву рождения?       Лишь на полпути страх обуздал его. Будто девушка, причастная к аристократии, тотчас поймет, что он - отпрыск повстанцев. И тут же забьет его камнем. Или задушит. Или одарит таким огромным презрением, которого он и не знал никогда до нее.       Как глупы были его страхи.       Гвиндор сидела в клуатре¹. Одинокое небо все еще было затянуто тучами. Мелкий моросящий дождик обещал превратиться в ливень, но девушке не было до этого никакого дела.       В центре был фонтан. На краю его - хрупкий девичий образ. Ее длинные, прямые и чёрные волосы рассыпались по тонким и дрожащим от рвущихся слез плечам. Глаза, как и лицо, на черты утончённое, было уткнуто в поджатое колено. Но даже так он мог представить эти белые глаза с оттенком розового. Будто светящиеся. Будто выцветшие от слез.       И не нашел чего сказать, почти подойдя к ней. Кроме Фаэнора у него никого не было, а Фаэнор… плакал не так, как она. Не так обрывисто. Не так надрывно душой. Эларин плакала так, что хотелось вывернуть себе душу и разрыдаться самостоятельно. Столько в ее образе было болезненности.       — Зачем пришел? Успокаивать? Так мне не нужно твое успокоение. Ничьё успокоение мне не нужно! — почти гордо, но столь же болезненно она произнесла. Будто птица с переломанными крыльями.       И сел рядом. Безмолвно. Будто глубоко о чем-то задумавшись.       — Я не знаю, кто такие Гвиндоры. — сразу он признался, чувствуя себя неуместным. — Поэтому не могу представить масштаба произошедшего у тебя горя. — Говорил он слишком спокойно, но лишь потому, что совершенно на нее не смотрел.       — Мог спросить у других. Тебе бы с радостью рассказали все подробности. — Все еще враждебно она ответила сдавленным голосом. И совсем поникла.       А Эндгаланор молчал, промокая с ней под моросящим дождем, вел глазами по высоким шпилям и снова думал о будущем. Далёком. Совершенно размытым.       — Почему остаешься? Тут дождь. — Затравленно произнесла Гвиндор, постепенно успокаиваясь и все больше не понимая его присутствия. — Хочешь что-то получить от меня? — Уже более озлобленно она спросила.       — Из-за тебя. Ты выглядишь совсем подавленно. — И произнеся это, он игнорировал в упор то, что за весь разговор почти не смотрел на нее. — Сидишь тут как затравленная. А я хочу помочь. Поэтому сижу тут с тобой. Не ровен час придут за тобой те, кто говорил мерзости, которых я не мог и представить. — А потом взглянул на небо, которое с секунды на секунду готово было вместо прохладной мороси обрушить на их головы холодящий душу ливень.       И протянул ей руку, тогда только увидев, как удивлённо она вдруг на него смотрела своими белоснежными глазами. И приняла ее, окончательно вдруг успокоившись.       Заведенная под крышу была тотчас мертвецом. Вся бледная, с покрасневшими глазами и намокшая. От того с уст Эндгаланора вырвался тяжкий вздох.       — Пойдем. Я помогу тебе донести вещи до общежития.       Но тут же она снова оживилась.       — Так ты не ответил. Что от меня хочешь? Почему вопрос игнорируешь? — Снова заговорила она почти в приказном тоне.       — Потому что на него нет ответа. Ты уже сделала то, что я хотел - перестала плакать и дала мне помочь тебе. — Снова с напускным равнодушием излагал Эндгаланор.       Гвиндор это почти возмутило.       — Зачем ты мне вообще помогаешь? — Утоляла она свои остережения по поводу незнакомца.       И действительно. Пусть он и испытывал к ней сочувствие, но сердце его рвалось из-за того, как сильно ему было это знакомо. Чувство презрения окружающих и собственная ужасная боль и обида, разрывающие грудь.       — Для искренней помощи и сострадания должны быть причины?       Ответа не нашлось. Так он взял обе сумки - ее и свою. Молча пересек многочисленные коридоры и арки под звук холодного и одинокого ливня, под завывание ветра.       — Как тебя зовут? — спросила она почти у перепутья женского и мужского крыльев общежития. И наложила тревожность на его сердце.       — Эндгаланор. — поставил он свою сумку и развернулся к ней, протягивая руку для рукопожатия — равноправного знакомства.       Но Гвиндор руки в ответ не протянула, сводя брови к переносице.       — А фамилия?       Конечно… Фамилия. Рука сама опустилась, а сердце упало куда-то в желудок. Его фамилия нравилась ему в детстве, пока не стала пометкой для унижений из-за его происхождения.       — Блэкторн. — сказал он совсем обреченно, поднимая глаза с пола на девушку. И видя ее замешательство, скручивающее сердце в бесвязный комок чувств. Сковывающих, омерзительных.       — Я не помню таких аристократических домов… — встала она вдруг с глубинными размышлениями. — И ты сказал, что не знаешь меня…       Обложался! Пойми она сейчас, что у него нет даже базового образования, что дает аристократия своим детям, — и тут же поймет его происхождение!       — Нет-нет! Я знаю твой дом! Просто мои знания слишком поверхностны… — почти выдавая свое волнение, Эндгаланор оправдался, слишком бурно жестикулируя. — Я просто не хотел обманывать о своей осведомленности.       — Вот оно как… Тогда тоже врать не буду — о Блэкторнах ничего не слышала. — и протянула руку теперь самостоятельно. — Эларин Гвиндор.       Теперь они пожали руки. Эндгаланор смог наконец-то выдохнуть, взять чемодан и спешно уйти, забыть и не вспомнить, понадейявшись на отсутствие встречи, на разные группы. На все, что отрезало бы его от ответов на эти вопросы…       — Так ты не расскажешь о своей семье? — озадаченно спросила Эларин, вновь останавливая его.       — Мне кажется, это разговор на какой-нибудь другой день… — нервно он выдавил. — Да и нечего там рассказывать, если честно.       — А вступительные ты как сдавал?       Каждый новый вопрос все больше втаптывал его в землю… Хотелось уйти и забыть о ней, хотя он только что сам рвался ей помогать.       — Давай мы поговорим об этом в другой раз, хорошо?       В Эларин будто одновременно играл интерес и плохое предчувствие. Странным явно было то, что по великому умению юноша, поступивший не в последнюю магическую академию страны, не отличался стремлением рассказать о достоинстве своего рода.       Осознание всей сложности сложившейся ситуации настигло позднее, когда они уже разошлись. Если так трудно шел разговор с одной еще приземленной аристократкой, то что будет с другими? Его с Фаэнором будто бросили в загон с голодными волками, которые тотчас разорвут их, если узнают, кто они.       Ему требовался Фаэнор в этом ужасе. Он был ему необходим, как спасательная шлюпка, как глоток воздуха, как знание того, что его примут любым.       Но ситуация усложнилась втрое, когда оказалось, что комнату придется делить не с Фаэнором.       — Двести вторая комната… — проговорил Эндгаланор себе под нос и вошел, тут же замерев.       На кровати, той, что не его, — лежал юноша. Первокурсник. С русыми короткими волосами и светло-карими глазами, являясь не полным, но и не столь тощим, как он сам. Тело его, если быть точнее, было значительно подкаченнее и сильнее.       Глупо было думать о том, что перед ним не член привилегированного общества. Вопрос был только в том, чем он занимался, чтобы возыметь такое телосложение.       К его удаче, юноша сразу говорить не захотел и отвернулся, позволив Эндгаланору спокойно разложить вещи. Плохо дело шло. Значит, и к Фаэнору подселили кого-то чужого. Облажаться шанс был слишком высок. Эта ситуация связывала руки.       В итоге весь день они не говорили, не взаимодействовали, не обращали друг на друга никакого внимания. Различие было только в том, что юноша и вправду Эндгаланора не замечал. Зато сам Эндгаланор постоянно испытывал тревогу такого уровня, будто на нем написано его происхождение.       В итоге от этой тревоги он за день так устал, что быстро уснул. А утром почти проспал первую и единственную пару основ магии, на которой никаких основ и не представляли.       — Я думал, что у нас будет одна комната! — возмущенно ему шептал Фаэнор среди пары, постоянно оглядываясь. — Мы же…       Но Эндгаланор испуганно заткнул ему рот.       — Ни слова о происхождении, — продиктовал он Фаэнору шепотом таким, чтобы точно никто кроме них не услышал. — Поговорим об этом после пары.       И только тогда вслушались в речь преподавателя.       — В первую очередь стоит вам рассказать о самом важном. В нашей магической академии “Атриум” предоставляется широкое обучение шести элементов: воздуха, земли, льда, воды, огня и молнии. Эти стихии в нашей академии имеют прямое военное направление, поэтому другие мы не изучаем и не преподаем, а те, что есть, — широко изучены.       Тут же кто-то поднял руку.       — Как вообще открываются элементы и стихии?       Преподавательница улыбнулась, будто была довольна этим вопросом.       — Маги, выпускающиеся по всему государству, могут пойти в науку, изучение и открытие новых способов воздействия и использования элементов природы. То, как происходит процесс, вы узнаете на практике, но по сей день есть стихии, которые только в теории существуют, или не имеют достаточной изученности. В нашей же академии по каждой стихии есть огромная программа, которую вы должны будете пройти.       Эндгаланор переглянулся с Фаэнором. Значит ли это напрямую то, что у них будет что-то сродни своей стихии?       Фаэнор поднял руку, задавая этот вопрос:       — У каждого будет какая-то определенная стихия?       Преподавательница тут же дала ответ:       — Совершенно верно! Обо всех тонкостях вы узнаете уже на других парах, потому что я не веду ничего кроме теоретической основы магии для первого курса. Но могу сказать, что в ком-то сразу есть талант к определенной стихии, а у кого-то этого таланта нет. Тогда вы выбираете ее сами.       Пара выдалась пусть и полезной, но дала больше вопросов, чем ответов.       — Выходит, что у нас может талант к какой-то неизученной стихии… и тогда что? Его просто проигнорируют? — пытался разжевать появившиеся вопросы Фаэнор, пока они вдвоем с Эндгаланором шли по узкой и одинокой дорожке где-то на заднем дворе еще не изученной академии. Здесь было достаточно мало людей, чтобы им никто не мешал.       Эндгаланор тяжело вздохнул, поднимая глаза на небо, которое снова затягивалось серыми тучами. Вот-вот обещал завыть ветер и полить дождь.       — Знаешь… за прошедший день я многое хотел обсудить с тобой.       То, как волновался о его уходе и странном поведении, то, как встретил неизвестную девушку, как помог, как она поселила в сердце его камень волнений, как тяжело было разделять комнату не с Фаэнором, потому что даже в ссорах было спокойнее спать в одной комнате именно с ним. Именно с ним.       И лёг на землю, позволив белоснежным прядям безмятежно рассыпаться по траве, прогоняя волнения, засевшие в сердце. — Нас расселили по разным комнатам. Значит, всегда надо быть начеку…       — Боже, Эндгаланор… — обреченно взвыл Фаэнор, ложась рядом с ним, и тоже — совершенно расслабленно. — Ты все думаешь о врагах, прячущихся за каждым углом и поворотом… — с почти наигранной усталостью он произнес.       В том была их странная дружба. Нити их судеб бесконечно плелись вдоль сотен ссор и обид. Они были совершенно разные, но не могли друг от друга отделиться. Неумолимая усталость от общества друг друга мучала настолько же, насколько и успокаивала.       — стоит быть начеку. Не упрямствуй. Они спрашивают о вступительных, которые мы не проходили, спрашивают о богатой семье и роде, которых у нас нет. Но…       — но стоит сделать вид, что все это у нас есть? — наперед спросил Фаэнор, слишком хорошо зная своего друга.       — Верно. Я не хочу снова жить под клеймом. И все. — и с выдохом сделал паузу. Опустил веки, спрятав голубые глаза за серебристыми ресницами. — И хочу, чтобы с тобой все было хорошо. — сердце наполнилось свежим холодным воздухом.       Фаэнор вдруг улыбнулся. Совсем искренне. Блаженно и радостно. Будто камень спал с его души. И взгляд его тёмных глаз коснулся небес.       — знаешь, в детстве я всегда мечтал летать. — совсем заколдованно произнес он. — чтобы в миг оказаться где угодно. В одиноких горах, не знавших человеческого взгляда…       Эндгаланор молчал, будто ожидая продолжения его мысли, пока не понял, что сам Фаэнор оказался мысленно среди этих одиноких гор. И улыбнулся сам. Будто одиночество гор сравнялось со свободой. Пока Фаэнор рядом. Рядом с ним.       — А я мечтал о свободе. Чтобы на меня не вешали ярлыки. Чтобы я шёл, куда хотел, чтобы мне ничего не диктовали, не презирали, не унижали. Чтобы я был… свободен.       От застоявшейся нежной улыбки Фаэнора на лице его появились милые ямочки.       — Знаешь, мы не такие уж и разные. Оба мечтаем о свободе, но пока я живу, ты всё стремишься измучиться от своих оков, что сам на себя навесил. Взгляни, — указал он пальцем на академию. — Разве они знают, кто мы?       И Эндгаланор открыл глаза и посмотрел на высокие шпили, на стрельчатые арки, на холодный и тёмный камень. Тут им быть долгие годы. И стоит только представить, если за все годы об истине их происхождения так никто и не узнает. Никто не узнает об их общей тайне…       — Все предыдущие годы я всё смотрел за тем, как твои глаза с каждым днём умирают. Как умираешь ты. Ни одни глаза так не пугали меня, как твои. Я пытался достучаться до тебя не потому, что хотел лишить врагов кары, а потому что я лишался тебя. Ты умирал прямо у меня на глазах. — и опустил взор куда-то вниз, улыбаясь и чувствуя ком в горле.       Радость. Так выглядела его сбывшаяся надежда.       Так в сердце поселилась надежда на то, что дружба их сможет стать прежней, такой, как в детстве.       Так поселилась надежда на светлое будущее, в котором люди смогут любить его за то, какой он человек, не презирая его из-за того, в какой семье он родился.       Может, все люди не такие плохие? Может, они не достойны его мстительных помыслов? Его опасений?       Может, Фаэнор прав?       — Мы не такие и разные, как ты думаешь, Эндгаланор.