Голубая энергия и голубая кровь

Глава 6. Контроль или его потеря. Ночь опустилась на замок мягко, как вуаль и ни один шорох не тревожил коридоры, лишь слабый хруст древесины в камине сопровождал служанку, что бесшумно вошла в гостевую комнату. На серебряном подносе — бокал и десерт. Всё строго по привычкам, чтобы не вызвать подозрений. Служанка поклонилась — и ушла. Дверь закрылась за ней почти неслышно. Альсина через некоторое время, вошла в комнату, наклоняясь в дверном проёме. Кэссиди спала, утонув в подушках, одна рука небрежно свешена с края кровати. Лицо её было спокойным, почти безмятежным — и это казалось странным, учитывая, сколько тайн носила она в себе. Светлая кожа отражала теплый отсвет камина, ложась бархатным розовато-золотистым оттенком на скулы. Раскинувшись на кровати в расслабленной, немного небрежной позе, одна нога — полу-согнута, плед сбился, а в руке — еле держалась книга Данте, будто сон подкрался в середине строки. Бледноватое лицо с румянцем на щеках, мягкое дыхание, но даже во сне она выглядела упрямо. Тень от широкополой шляпы падала на лицо Кэссиди, скрывая ту в мягком полумраке. Девушка спала — или точнее сказать, была вырублена, мирно, без единого звука. Её грудь едва заметно поднималась в равномерном ритме. Димитреску осторожно приблизилась, словно боялась потревожить хрупкое равновесие. Её рука дрогнула на мгновение, прежде чем прикоснуться к запястью спящей. Взгляд Леди упал на лицо девушки. Над виском рассыпались светло-русые волосы средней длины, небрежными короткими, волнами спадавшие на подушку. Пряди, слегка спутанные от сна, мягко обрамляли лицо. Некоторые завились в завитки, упрямо торчавшие вверх — и от этого Кэссиди казалась немного младше, даже уязвимее, чем была наяву. Димитреску, заметив это, поймала себя на том, что задержала взгляд дольше, чем следовало и слишком близко, но в то же время, она едва ли могла заставить себя остановится. Глаза Кэсс были закрыты, губы… Те самые губы, что едва заметно двигались, когда она читала, спорила или иронично усмехалась — сейчас были неподвижны, как сталь. Тонкие, но с удивительно чётким, изящным контуром. Как будто их вырезали кистью умелого мастера, с тонким вкусом к лаконичной красоте. Чёткая изогнутая линия верхней губы, утончённая и решительная. Никакой мягкости или жеманства — только чистая, чёткая форма. В них было что-то воинственное и одновременно поэтичное. Взгляд Альсины скользнул ниже — к шее и ключицам, а затем к раскрытому запястью. Эти руки… Они не были тонкими и хрупкими, как у светских дам. Жилистые, с рельефными венами — но не мужские, не грубые. Пальцы — тонкие и аккуратные, с тем розовато-светлым тоном кожи и костяшки — немного красноватые, что встречается лишь у людей, долго живущих на грани усталости и стойкости. В них была сила — выученная, заслуженная, но была и нежность. Изящные, будто предназначенные для игры на струнных, или прикосновений, которым доверяют кожу. Альсина почти не дышала. Рядом с этими руками казалось кощунственным даже двигаться. "Какой же странной ты оказалась, Кэссиди Блэк… — скользнула мысль. — Умеешь не только держать оружие, но и нести в себе что-то… неразрешимо человеческое. Слишком… живое. В конце концов мне нужно понять, позволит ли то, что внутри тебя подойти ближе. Даже если только на уровне крови, а потом — уже решу, стоит ли углубляться в исследованиях." Её собственная рука поднялась и — прежде чем рассудок успел вмешаться — легла на запястье гостьи. Под тонкой кожей бился пульс: упрямый, спокойный. "Ты же не за этим её держишь здесь! Ты должна взять кровь и провести эксперимент. Сделать её своей марионеткой! Ты охотница, а не... не та, кто задерживает взгляд на чужих руках." Она резко сжала челюсти и сделала надрез. Тонкое, почти хирургически точное движение лезвия — это была почти поэзия. Тёплая, голубовато-алая капля медленно скатилась по запястью. Альсина поднесла пробирку и собрала кровь. Затем закупорила и что-то потянуло её, как зов и искушение. Она провела пальцем по капельке, что осталась на коже, и постепенно поднесла его к губам. На миг… закусила губу, как будто себя одёргивала, но всё же провела языком по пальцу. Густая, горячая, чуть солоноватая с железом — и… что-то ещё. Энергия ядра в которой покой и дикость смешались воедино. И чертовски опасная — сладость. "Эта кровь и девушка, такая живая и близкая. И... больше, чем просто объект. Чёрт тебя побери, Блэк!" Она постепенно начала отходить назад. Шаг за шагом... Сердце в груди Димитреску било гулко, ритм сбился а в висках стучало. Ядро внутри Кэсс — отозвалось и не яркой вспышкой, а словно в ответ… её собственной груди где стало тесно. Как будто чужая энергия вошла под кожу и нашла пустое место, в которое вдруг — захотелось поселиться. "Это просто частицы крови! Просто контакт, химия не более!" Но голос в голове был другим. "Это не просто кровь - это тепло, которое ты давно не позволяла себе чувствовать." И когда она в последний раз посмотрела на лицо Кэсс — взгляд сам соскользнул на губы. Она почувствовала как опасность, угроза и привлекательность смешивались, будто в одно целое, в этой девушке. Альсина сжала пробирку, а затем развернулась — и ринулась к двери как можно скорее направляясь в собственную спальню. И вот она уже резкой, но в то же время изящной походкой подошла к своим покоям. Тяжёлые двери спальни закрылись за ней с глухим щелчком, и Госпожа Димитреску с минуту просто стояла в полумраке, не шевелясь, глядя на пробирку в руке. Пламя свечей на резных золотых подсвечниках колебалось от лёгкого сквозняка, играя бликами на шёлковых стенах и её бледной коже. Она смотрела на кровь Кэссиди в стеклянной пробирке — густая, тёмная, почти чёрная под тусклым светом. Леди остановилась и почувствовала как что-то изменилось... Впервые за долгое время это был не зов Каду или ярость, а тишина. Глубокая, как в гробнице. Безмолвие, которое пронзает не уши, а саму грудную клетку. Обычно в ней, глубоко под кожей, пульсировал Каду: как змея, как древний двигатель боли, страха и власти, но сейчас… ничего. Она положила руку себе на живот рефлекторно, будто искала подтверждение. Ни шевеления, ни зуда, ни едва уловимого дрожания под рёбрами. Будто кто-то усыпил чудовище внутри неё. Её глаза расширились и она сделала шаг вперёд, схватилась за спинку кресла, как будто на секунду потеряла равновесие. — Этого не может быть… Каду не умер! Иначе она бы почувствовала. Но он… словно сдался, скрутился и позволил себя укрыть. Как волк, вдруг свернувшийся у ног. И вместе с этим — мысль, чужая и опасная: «Если эта энергия способна успокоить Каду… то что она сделает со мной?» В её голове резко вспыхнули образы: тонкие руки девушки, с жилами, что красиво вырисовывались под кожей. Светло-русые волосы, раскинутые по подушке. Аккуратный изгиб губ, словно срисованный с портрета эпохи Возрождения… — Чёрт возьми! — прошептала Альсина и швырнула пробирку в камин. Стекло разбилось с сухим треском, пламя взметнулось вверх, но тишина внутри осталась. Каду не проснулся, и от этого становилось только страшнее. Она опустилась в кресло у стола, опираясь рукой на подлокотник взялась за голову. «Я всё сделала по плану, но почему мне кажется, что я совершаю предательство?» Предательство не по отношению к Миранде. А по отношению к той, что сейчас спит в другой комнате, и чья кровь — по странной иронии — впервые за десятилетия дала ей покой. Альсина всю последующую ночь, а затем и день провела в своём кабинете. Страницы дневника были исписаны сдержанным, но лихорадочным почерком. Она анализировала каждый эффект: тишину внутри, отсутствие агрессии Каду, смену температуры тела, даже странное чувство облегчения, словно кто-то впервые за долгие годы снял с её плеч железные цепи. Она не писала о Кэссиди прямо. Лишь: "реакция на образец… нехарактерная стабилизация... атипичный отклик симбиоза..." Но каждое слово касалось её. Когда солнце стало садиться за горизонт горных вершин, она отложила перьевую ручку, позвала служанку и коротко велела: — Пригласи гостью. Сегодня она ужинает со мной, и скажи — я жду лично. Кэсс появилась в зале чуть позже обычного. С первых шагов, как только она вошла в зал, Альсина ощутила что-то другое. Запах остался тем же — тот же древесный кедр, лёгкая терпкость цитруса, но теперь в нём было что-то новое. Что-то, что цепляло глубже. Как если бы знакомый аромат вдруг начал вести за собой… нежно, но властно. Маня за грань дозволенного. Волосы небрежно собраны, чёрный ворот чуть расстёгнут, взгляд — осторожный. ⠀ И девушка сразу заметила: что-то изменилось. Запах... он всегда был насыщенный, винный, густой — как вечерний шёлк. Но сейчас... в нём появилось что-то другое. Опасно-притягательное, пугающе… прекрасное. Запах запретного. Но почему он кажется… тёплым? Леди Димитреску сидела уже не как мраморная скала, а как женщина, уставшая от самой себя. Её взгляд был… напряжённым, сосредоточенным. Она молча наблюдала за Кэсс, не прерываясь ни на один глоток вина. Как будто изучала, нет… как будто пыталась понять, почему что-то внутри неё больше не на месте. Кэсс села за стол, недоумевая. — Вы решили снова спуститься с башни? — попыталась она пошутить. — Приятного аппетита... — спокойно отрезала Альсина и наконец взяла бокал. Весь ужин прошёл как будто во сне. Служанки меняли блюда, свечи потрескивали, за окнами начинал идти снег. А между ними — тишина и взгляды. За всем этим напряжение, которое нельзя было потрогать, но оно будто скапливалось в воздухе, между ними, и каждая чувствовала как это подступало к грудной клетке. Глаза неотрывно следили за каждым движением Кэсс: как та слегка поправила ворот, как пальцы соскользнули по бокалу, как губы приоткрылись — будто собиралась сказать что-то, но передумала. "Почему ты такая живая, даже в молчании? Почему ты смотришь не на меня — а как будто сквозь?" - Подумала Альсина. В этот момент Кэсс ощутила что-то странное. Неожиданное тепло, покалывающее в центре груди, будто крошечный импульс. Будто кто-то внутри неё потянулся вперёд и держит за запястье не силой, а ароматом. "Что это за странное ощущение? Почему она вдруг кажется ближе? И… красивее?" Она вздрогнула, выпрямилась и посмотрела на Госпожу Димитреску. Та смотрела прямо ей в глаза, застыв и молча опираясь локтями о стол, сложив руки перед носом. Ни одна из них не понимала, что это, но ядро в теле Кэсс, будто почувствовав свою частицу, запечатлённую в крови Альсины, мягко, почти ласково, откликнулось как к чему-то родному. Димитреску это чувствовала всем своим нутром и ощущала тоже самое. Это её и пугало и завлекало одновременно, то самое чувство родственной души и чего-то тёплого рядом с девушкой. Как всё внутри просто затихало и в то же время взрагивало, безо всяких причин. Леди Димитреску скользнула вниз глазами — на то, как ключица Кэссиди чуть-чуть обнажена, как движутся её розоватые пальцы, поднимая салфетку, как губы смыкаются на краю бокала — и дыхание становится чуть более частым. "Ты волнуешься. И я это чувствую. И всё моё тело слушает, как играет твоё." Кэсс отвела взгляд, прокашлялась, неловко отодвинула бокал. — Я… Пожалуй, вернусь в комнату. Спасибо за ужин. Альсина лишь кивнула не проронив ни слова, ни улыбки. Но когда девушка ушла — только тогда Леди Димитреску позволила себе тяжёлый, долгий вдох. Пальцы её невольно сжались в кулак. "Да что же это такое!?" И в носу всё ещё стоял этот запах... Она... Девушка в этот момент направлялась в сторону гостевых покоев. Гром прогремел где-то вдалеке, когда Кэссиди тихо, почти автоматически, толкнула дверь в свои покои и прикрыла за собой дверь, опершись спиной о прохладную поверхность. В замке всё ещё витал запах вина и… чего-то непонятного. Слишком живого... Она сделала шаг к окну, отдёрнув тяжёлые портьеры. В стекле отразилось её собственное лицо — слегка покрасневшее, с еле заметным румянцем на скулах и влажным блеском в глазах. И это явно не от вина. Снаружи сверкнула первая молния — неровная, разрывающая небо будто ножом, а за ней мгновенно пришёл глухой и тяжёлый раскат грома. Дождь только начинал лить редкими каплями, будто нерешительные пальцы касались стекла. Кэсс медленно опустилась на край кресла, и только тогда позволила себе глубоко выдохнуть. — Что… Что это вообще было? Её голос прозвучал глухо, затерявшись в шелесте дождя. На ужине Альсина была… другой. Не такой, как раньше — грациозной, пугающе уверенной и далёкой. Теперь — она была слишком тихой и наблюдательной. Кэсс чувствовала это всем телом и всем нутром. Её взгляд, словно прожектор в темноте — не обжигал, а обнажал... Она сто раз ловила себя на том, что ждала — скажет ли она хоть что-то или может коснётся… Но та лишь смотрела, и этого хватило, чтобы теперь всё внутри перекручивалось, тянулось, ломалось. "Почему? Почему я… хочу, чтобы она подошла ближе?" Она подняла руку — та дрожала чуть-чуть, почти незаметно и она бессмысленно, как-то наивно провела пальцами по губам. Они неистово горели от взгляда, как от поцелуя и предвкушение висело в воздухе, будто статическое электричество перед ударом молнии. Снаружи грохнуло сильнее и шторы дрогнули от ветра. Атмосфера замка выглядело зловеще и завораживающе одновременно. И в этот момент Кэссиди почувствовала: ей не усидеть ни в кресле, ни на кровати, и не с пульсирующей кровью в теле, будто в предчувствии чего-то фатального. Про сон и речи быть не могло, поэтому Кэсс решила немного проветрить голову, чтобы немного упорядочить хаос в голове. Она тихо, но решительно встала и направилась в сторону, где уже видела — зал с роялем в тени и тишине, где можно остаться наедине с собой. За длинными анфиладами и гулкими переходами она нашла его — забытый, покрытый пылью зал с роялем. Она не зажигала свет, поскольку всполохи молний за окном озаряли полированное дерево инструмента. Сев, она закрыла глаза, выдохнула, а затем когда она открыла глаза, то её пальцы мягко легли на клавиши. Первая фраза прозвучала резко, почти как обвинение. "Я больше так не могу..." — пронеслось в её голове. - "Надеюсь, звук рояля сольётся с громом, и никто не услышит..." Ноты Шопена - op. 25 No. 12 лились стремительно, сбивчиво, в них было всё, от чего Кэсс бежала: Вспышки прошлого, запах крови, стиснутые челюсти, тела под ногами, ужас, страх и боль в чужих глазах. Она убивала и наслаждалась этим с маниакальным наслаждением. Но с появлением ядра эти воспоминания приобретали совершенно другой характер. В этих воспоминаниях больше не было той силы, власти, наслаждения... Она ощущала теперь ту огромную боль и страдания, которые сотворила своими же руками... Её мир окрасился в меланхолично-замкнутые тона, краски стали ярче... Да настолько, что прожигали всё изнутри... Перед глазами лицо матери на котором застыла гримаса ужаса, крики тех кто были с ней в одном отряде — и как собственными руками их лишила жизни в порыве гнева, когда впервые ощутила брызги крови по сторонам и отсечённые конечности, если от них что-то оставалось. "А что если…" — мысль резанула как лезвие, — "…что если ядро однажды не удержит меня?" Внутри будто что-то хрустнуло. "Что если я снова сорвусь?" Она продолжала играть — тяжело, будто карабкалась вверх, цепляясь за последнюю грань человечности. "Я будто стою над пропастью…" "... и едва ли держусь…" "... будто вот-вот и упаду!" Пальцы на клавишах дрожали, как если бы она держалась за край скалы, и только музыка спасала от падения. Она исповедовалась, но без слов. Только через силу нажатия, через каждую вибрацию клавиш. Гроза усилилась и в её голове вдруг появился — образ Альсины. Губы, взгляд, но не как у хищницы… а как у той, кто тоже сломлена. Кто не родилась чудовищем, но стала им. "Альсина..." — мелькнуло, и на секунду в груди стало невыносимо больно. "Ты не чудовище, я не верю... Но я... Я же была им рождена с самого начала!" Рояль содрогался от звука, как если бы не выдерживал её боли. Кэссиди играла, будто это было её последним признанием и последней попыткой остаться собой. Замок будто дрожит от грозы, молнии ползут по стёклам, и в зале с роялем бушует музыка. Фортепиано не просто звучит — оно кричит в агонии, но всё ещё сражается и упрямо борется с бездной. Альсина Димитреску стояла в дверях, затенённая отблесками грозового света, и не делая ни шага внутрь. «Это не просто музыка, а исповедь с болью и отчаянием. Что-то… слишком человеческое и слишком знакомое.» Пальцы Кэссиди бегут по клавишам как будто в бою — рвутся, скользят, оступаются. Мгновение — аккорд и снова очредной пассаж. Альсина сжимает перила балюстрады. «Ты не просто солдат, Кэссиди, а всполох ярости, замаскированный под плоть. Я же вижу… я слышу... И я знаю что это. Это не игра, а борьба. Битва, которую она ведёт против... самой себя.» Она слышит это и с каждым тактом — перед ней предстаёт не страх, не ужас перед чудовищем, в которое Альсину превращал Каду, а нечто глубокое и острое. «Ты не та кто боится меня, Кэссиди, а та кто боится себя же... Боишься, что рядом со мной потеряешь контроль... Что причинить можешь не я, а ты сама, и отчаянно пытаешься с этим бороться.» Сердце, которое хозяйка замка, давно считала мёртвым, сжимается, а пауза между нотами — как надлом, как вздох, в них она ощущает: Кэсс сдерживается. Трепещет и в то же время разрывается, потому что по другому нельзя. Потому что иначе, девушка сама же не позволяет себе. «Ты не отталкиваешь меня из страха... А чтобы сохранить... Чтобы не дать себе снова стать тем, чем ты когда-то была. Это — поразительно, впервые за... века. Кто-то пытается уберечь меня... От себя же... Ты — готова сдерживать чудовище в себе, чтобы не ранить... чудовище во мне.» И за всей этой выдержкой, дисциплиной, язвительным фасадом — Альсина наконец различает: Кэсс бережна, трепетна и одинока, как и сама Димитреску. И эта музыка, как зов и терзания души, которую пытаются удержать на краю пропасти. «Ты тонешь, а я… Всё ещё не уверена, кто выберется первым — ты… Или я.» И после этого наступил момент тишины как после шторма, когда музыка отгремела, и внутри осталась только дрожащая линия осознания, еле слышная, но уже ведущая куда-то. Леди Димитреску медленно вошла в свои покои, где в камине ещё играло пламя, разбрасывая по комнате мягкие тени. Она стянула перчатки, села за массивный столик с лампой, где всегда держала свой кожаный дневник. Медленно выдохнула а затем открыла его, ручка будто сама легла в руку. «Она играет, словно сердце рвётся — не наружу, нет… а внутрь. В саму себя. Я слушала — и в каждом аккорде было столько горечи, будто небо само умоляло её не сдаваться. Что ты скрываешь, мисс Блэк? Ты хочешь уберечь меня от себя? Это просто смешно... И пугающе трогательно… Раз уж тебе некуда бежать — оставайся. Есть в тебе что-то странно близкое, родное и неуловимое. Как тепло от пепла, который ещё не остыл. Я пока не решаю, кто ты для меня, но ты останешься.» Она поставила точку и на мгновение задержала взгляд на строчке, после чего отложила перьевую ручку. Фаланги пальцев устало скользнули по виску и только перед тем как лечь в кровать, в её глазах мелькнуло нечто совсем не хищное. Усталость, покой и принятие. Тем временем Кэссиди медленно, дрожащими пальцами, закрыла крышку рояля. Она не сразу осознала, что глаза её были влажными, а в зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь глухими отголосками грозы, уходящей вглубь ночи. И в этот момент… …она будто чувствовала взгляд и резко обернулась, увидев лишь темноту и боковым зрением, шторы что чуть колыхались от сквозняка. Никого не было, но ощущение будто кто-то смотрел не проходило. Будто кто-то не просто смотрел, а — наблюдал с таким вниманием, что вбирал её всю - как тайну, которую боится спугнуть. Она долго смотрела в пустой проём двери, а потом медленно опустила плечи. — Значит… показалось... Или? — едва слышный шёпот ведь она сама не знала — так ли это было или нет. Она обвела взглядом рояль, ещё пахнущий деревом и кожей, и вдруг ощутила странное… спокойствие. Как будто та гроза внутри, что бушевала неделями, наконец прорвалась наружу через каждую ноту, каждое решительное прикосновение по клавишам. Музыка приняла её: ярость, страх и память. — Значит, я могу… направлять. Она медленно вышла из зала, шаг за шагом, как человек, идущий после исповеди и дверь за ней захлопнулась мягко. Больше в ту ночь никто ничего не слышал, кроме отдалённых звуков грозы. Вернувшись в покои, Кэссиди мгновенно провалилась в сон, как будто из неё вытряхнули всё что было внутри. В столовой за завтраком свет мягко проливался сквозь окна, рассыпаясь на столе искрами янтаря. Кэссиди сидела на краю длинного стола и перед ней — тёплый чай, почти остывший, который она не трогала, а лишь лениво водила пальцем по краю чашки. Всё внутри ещё гудело от вчерашней игры, как будто музыка не просто вырвалась наружу — она осталась, продолжала жить, гулко откликалась в груди. Как вдруг она услышала знакомые, уверенные шаги. Госпожа Димитреску вошла, как всегда, величественно, но без показной строгости. Сегодня в ней было что-то более… человеческое. Она не села сразу а будто мимоходом приблизилась — и скользнула взглядом по Кэссиди. — Ты играешь лучше, чем я ожидала. — Голос ровный, почти обыденный, но между строк слышалось напряжение, как натянутая струна. Кэссиди замерла, когда её пальцы соскользнули с чашки, а в уголке губ метнулась лёгкая дрожь. — Вы… были там? Несколько секунд была тишина, а потом — мягкая едва заметная улыбка. — Я бы не назвала это «быть». Скорее… слышать. Ответ прозвучал как признание, но не откровенное, а завуалированное, словно Госпожа Димитреску оставляла пространство для того, чтобы Кэсс сама решила — сколько знать, сколько догадываться. Кэсс нервно отвела взгляд и в этот момент почувствовала… ту самую волну притяжения. Как будто что-то внутри — не она сама — тянулось к Альсине, к её голосу, взгляду, даже к её молчанию. Но Кэсс знала: это не могло быть просто влечение, это скорее — отклик. Её ядро отзывалось на чужую энергию. На ту, что теперь жила в Альсине, пусть даже та ещё не понимала — насколько сильно изменилась с тех пор, как кровь Кэсс проникла в неё. Альсина между тем села, как будто ничего не произошло и спокойно взяла бокал, затем пригубила содержимое, не сводя взгляда с девушки. — Надеюсь, ты смогла уснуть… Кэсс слегка кивнула. — Да. — "С трудом… Но смогла." — Добавила уже про себя. В воздухе повисло тёплое, неудобное, но весьма насыщенное молчание. Молчание насыщенное — мыслями, догадками, воспоминаниями о громких аккордах в ночи и незаметных взглядах из-за двери. С этого момента, что-то в их отношениях изменилось. Может и незаметно, но необратимо. Несколько месяцев спустя вечерняя библиотека утопала в полумраке, а слабое пламя в камине, шелест страниц и тонкий аромат дорогого табака — говорили о покое, но не об отсутствии напряжения. Кэссиди сидела в кресле, удобно устроившись, хоть и держала спину прямо — привычка из прошлой жизни. Леди Димитреску, величественно откинувшись на спинку кресла у противоположной стены, неспешно читала. Строгий бокал в её руке казался частью самой её сущности. Кэсс тихо перелистнула страницу, выдержала паузу и, не поднимая взгляда: — Госпожа Димитреску... — спокойно, но с оттенком вопроса. — Хм? — мягкий, но холодный отклик, в котором даже без взгляда чувствовалось, как та чуть приподняла бровь. — Мне попалась старая карта внутренних ходов. Там указана… заброшенная фабрика, которая кажется, принадлежала некому - Гейзенбергу. Книга в руках Леди застыла на полуслове в молчании, а потом — та медленно закрыла том. — И ты решила прогуляться туда на экскурсию? — голос звучал тихо, но ледяной сарказм в нём мог порезать. — Не совсем, — спокойно отозвалась Кэсс. — Хочу попробовать собрать там кое-что... Например... Байк... — Байк? Зачем? Хочешь уехать? — Если есть вдруг возможность его собрать, почему бы не попробовать? Металл всегда был мне близок… — она чуть усмехнулась, — но и здешние виды мне тоже нравятся. Леди обвела Кэсс взглядом, оценивая, не наглеет ли, и вроде бы не наглеет. Просто говорит, как есть. — Что ж, если тебя привлекает груда ржавчины и копоть… — фраза тянулась с театральной усталостью, — можешь развлекаться как пожелаешь. Пока не таскаешь это в замок, я не возражаю. Кэсс склонила голову в лёгком, почти ироничном поклоне: — Я осторожно. — Надеюсь, не только с металлом. — Голос хозяйки замка стал почти интимным в своей резкости. — Если сгинешь там, в катакомбах, это будут твои проблемы. — Я позабочусь о себе. Взгляд Кэссиди скользнул на Альсину и тот, в свою очередь, ненадолго задержался на ней. Долгий, пронизывающий взгляд, в котором не было уже ни откровенной угрозы, ни равнодушия, а скорее... Интерес. Огонь в камине трещал, словно подметив: Медленно, но верно что-то между ними менялось.