Голубая энергия и голубая кровь

На следующее утро. Первые лучи рассвета проникли сквозь тяжёлые гардины. Кэсс поднимается резко, будто среагировав на внутренний таймер как на автоматизме. Она зевает, потягивается, и быстро — по-военному — собирается. Майка, штаны, нож на бедре и лёгкая пробежка — именно то, что ей нужно, чтобы стряхнуть этот готический дурман из головы. Когда она проходит по пустым коридорам замка, то служанки расступаются, не задавая лишних вопросов. На дворе холодно, воздух чист, сырость травы впивается в подошвы ботинок. Виноградники в утреннем тумане выглядят, как руины зелёного города. Кэсс вдыхает глубоко, почти с облегчением. — Вот теперь я снова дышу… Когда она возвращается, её ждёт — завтрак на серебряном подносе. Тарелки, как с обложки буржуазного глянца: поджаренные тосты, пар от свежего омлета, фрукты, маленькая чашка чёрного кофе. Кэсс удивлённо вскидывает бровь: — Не хватало только официанта с пером в заднице… Но запах побеждает иронию, и она садится есть, завернувшись в плед. Леди Димитреску сидит у окна, в полутени своих покоев, где лёгкий сигаретный дым смешивается с ароматом вина. На коленях — кожаная книга, закладка из позолоченных ниток. Она листает не глядя — мысли блуждают. Входит служанка, низко кланяясь: — Госпожа… Гостья покинула свои покои с рассветом. Отправилась за ворота… к виноградникам. Вернулась недавно. Альсина поднимает голову, взгляд — как лезвие. — Что-то искала? Вопрос звучит, как приговор. — Н-нет. Просто пробежка. Альсина затягивается, а затем дым тянется к потолку. — Интересно… значит, дисциплина в ней не только на словах. Губы сдвигаются в нечто, похожее на уважение с предвкушением. Она не оборачивается к служанке: — Свободна. Та исчезает, как испуганная мышь. Альсина остаётся одна с вином, сигаретным дымом и тишиной. А в голове имя, мелькающее в мыслях всё чаще. — Кэссиди Роуз Блэк… Что же ты собой представляешь? Позавтракав, Кэсс не торопилась расслабляться. Всё в этом месте — каждый угол, каждая тень — кричало о том, что расслабляться тут опасно. Та же майка, штаны, армейские ботинки. Привычными движениями сделала короткую разминку: отжимания, планка, растяжка. Всё, как учили. Тело помнит, даже если разум блуждает в сомнении. — Спокойствие... Ты не в тюрьме, но и не на свободе... — прошептала себе. Решив не терять времени и накинув куртку, Кэсс вышла из покоев. Коридоры были относительно пусты — служанки расступались, избегая лишнего контакта с ней. Она направилась ближе к выходу из зала четырёх, ведущему во внутренний двор и к ограде. — Если кто-то и придёт за мной… то с той стороны, — размышляла, оценивая обзор и возможные точки подхода. На мгновение она замерла, ощущая, как что-то… нет, кто-то… наблюдает. Подняв взгляд вверх — точно: на одном из балконов в верхней части фасада, окутанная дымкой, как сама тень — стояла Леди Димитреску. Высокая, неподвижная, как статуя. Только лёгкий дым из длинного мундштука выдавал в ней живое существо. Они столкнулись взглядом в котором ощущалось напряжение. Кэсс сжала челюсть, а Леди Димитреску подняла бровь — будто с интересом... Затем исчезла в глубине замка. Кэсс осталась стоять, глядя в пустое теперь пространство балкона. — Ну конечно! Ты всегда появляешься как из тумана... Что ты такое, объект “Димитреску”? Она вернулась обратно к внутреннему двору, пройдя пару кругов вдоль замковой стены, как бы просто осматриваясь, но в голове — список, как сухая сводка данных: — Альсина Димитреску. Рост: примерно три метра. Вредные привычки: да; Тембр: обволакивающий, но холодный. Поведение: движения плавные, но опасные. Привыкла командовать, не терпит отказа. Вампирские наклонности: подтвердились. Когти, кровь. Странная одержимость происхождением, фамилией, этикетом. Всё, что она делает всегда как-то... Слишком.... И всё же... Она не похожа на зверя, пускай она и — хищница, да, но… продуманная. Не хаотичная как лабораторные уроды. Значит, умна. Значит — не просто подопытная. Она — одна из тех четырёх мутантов о которых упоминалось в BSAA? Или была? Кэсс остановилась, вглядываясь в густую тень замка. — Вопрос: зачем я ей? Зачем мне оставлять завтрак? Позволять спать в роскоши? Просто игра? Или наблюдение? Она хмыкнула, присела на скамью у декоративного фонтана. — Ладно... Поиграем... Только я не пешка, я тоже умею думать, Леди. Коридор у Зала Омовения. Поздний вечер. Кэсс ступала почти бесшумно, стараясь дышать через нос — тишина здесь словно следила за каждым вдохом. Карта, изящно вмонтированная в стену между позолоченными пилястрами, была как приз: четкая, утончённая, с древними подписями и миниатюрными пометками, будто чья-то аккуратная рука вела летопись этого мраморно-золотого лабиринта. Пока она срисовывала её себе в блокнот, взгляд скользнул по одной из дверей — массивной, украшенной витой позолотой из-за которой едва уловимо доносился плеск воды. Однако в то же время слишком тихо, чтобы спутать с чем-то иным. — "О, отлично… ванна. Тут точно покои Димитреску... Просто шикарно, Кэсс! Прекрасное время выбрала красться по коридорам…" Она уже хотела двинуться дальше, как вдруг тишину словно разрезало её собственное осознание: там, за дверью, в полной тишине и, вероятно, обнажённая, была она. Госпожа Димитреску. И та без сомнений услышала её. Горячая вода лениво обтекала запястья, скользила по бледной коже. На бортике — бокал с вином, изящно переливающимся в полумраке. Она не шелохнулась, когда послышались шаги. Даже не открыла глаз. — "Любопытная... Конечно, куда же без этого... И ведь не прячется, думает, что я ничего не замечаю. Или ей просто всё равно? Нет, она аккуратна. Взвешивает... Даже сейчас, осторожная. Хм… Боится? Не похоже на то... Или… не хочет мне мешать?" Медленно, с холодной грацией, она вытянула ногу из воды и вновь опустила её обратно. — "Что же ты ищешь в моём доме, пташка? И почему я позволяю тебе это делать…" Кэсс замерла не дыша, на мгновение забыв, каково это — не чувствовать за собой взгляда. Всё её нутро скручивало от мысли что хозяйка дома, вот-вот откроет дверь и… устроит сцену. Имеет право, в конце концов. Но всё было тихо, будто бы ничего даже и не предвещало беды. Ни одного резкого движения из-за двери или возмущенного звука. — "Она… слышала и не вышла. Господи... Надеюсь, она не восприняла это как наглость... Я ж не… не шпионю. Просто изучаю карту и соблюдаю осторожность. Всё же чужой дом!" Она вдруг вздохнула чуть тяжелее и зажала рот рукой. И тут её осенило: — "Подожди. А почему меня вообще волнует, что она может подумать? Это же всё не важно… я здесь по делу. Или… или мне просто не хочется её задевать. Эту… высокую, вечную, такую гордую и при этом чертовски привлекательную женщину." Эта мысль вспыхнула — яркая, как искра и тут же испугала. — "А какого хрена меня это вообще парит?.." Она резко захлопнула блокнот, будто хотела прихлопнуть вместе с ним своё замешательство. Потом сделала шаг назад, ещё один. И ушла прочь из коридора — быстро, но всё ещё неслышно. Возвращение Кэссиди было почти церемониальным — как будто замок сам втягивал её обратно в свои комнаты, точно признавая за ней некое право. Тот же приглушённый свет, та же тишина, всё те же стены, которые за последнее время будто приблизились. На столике возле кровати девушку ждал поднос: ужин был уже холодным, но выглядел изысканно. Кэссди не ела, а стояла у окна, глядя в темноту, и всё ещё держала в руках блокнот с набросанной картой и вертела карандаш между пальцами. Мысли крутились вокруг происходящего в коридоре. Вокруг нее. Чтобы отвлечься, девушка решила продолжить читать Данте... "Я был рожден в иной и темной вере, К прозрению не приведен никем, И места нет теперь мне в райской сфере, И я пути не укажу в эдем." После приёма ванны, Госпожа Димитреску двигалась не спеша, с ленивой грацией в свою спальню. Каждый шаг — как движение кисти по холсту: точный, выверенный, намеренный. Казалось, пол сам ложится под её ноги. Огромный письменный стол в спальне Димитреску был освещён лампой с зеленым абажуром. Сигаретный дым лениво поднимался вверх, клубясь возле полок, увешанных кожаными томами. Леди сидела в полутени, с бокалом вина и перьевой ручкой в пальцах, склонившись над страницей. На бумаге уже было несколько строк: "Гостья остаётся... любопытной. Имеет склонность к нарушению границ, но делает это с осторожностью, будто... с уважением." Перо дрогнуло, зависло. "Сегодня слышала её шаги у Зала Омовения. Она знала, что я там, но убегать или вторгаться не стала. Просто… присутствовала." Её взгляд сместился к бокалу, но вино осталось нетронутым и она снова задалась вопросом. "Почему же я позволяю ей это?" Рука вдруг замерла над страницей и внутри что-то щёлкнуло — как рычаг в старом часовом механизме. Она встала и отложила перо, а затем открыла ящик старинного шкафа и отодвинув в сторону несколько свитков и папок, достала его: Старый и тяжёлый дневник в кожаном переплёте. Он пах сухими чернилами, временем и болью. На развороте — каллиграфия тонкой и юной руки. "Я не родилась чудовищем. Я стала им, чтобы выжить." Запись, датированная концом XIX века "Сегодня я снова играла для пустого зала, где каждая нота звучала для меня как выдох, а каждый аккорд, как мольба быть услышанной. Но публика больше любит... Здоровых. Не таких, как я. Отец говорит: «Вино из ‘Sanguis Virginis’ снова получило золото. А ты опять с музыкой своей. Это не приносит прибыли". Запись спустя 15 лет. «Отец с детства учил меня держать спину прямо. А потом говорил, что женщина с гордо поднятой головой может затмить мужчину — и это опасно. Поэтому учись держать голову чуть склонённой. Не выше его, но и не слишком ниже — чтобы не вызывать ни зависти, ни желания. Увы, мне пришлось очень рано усвоить урок. Отец - был мужчиной из железа и льда. Строгий, но не сказать чтобы жестокий. Он просто… не верил в меня. Музыка — "глупость", смех — "нервная распущенность", а эмоции — "болезнь". Единственное, что я могла подарить ему — безупречность. И я старалась: Ради него, ради фамилии, ради пустых взглядов, полных одобрения, но без малейшего тепла. Когда его не стало, я не плакала, поскольку просто не могла. Только тишина, а затем джаз на старом граммофоне. Впервые — так громко. Потом был он — мой законный супруг. Последнее желание матери. Холодный, как отец, но, как казалось, равнодушный ко мне. Мы заключили договор: ты живёшь как хочешь, я — как мне нужно. Он — с молодыми актрисами и охотой, а я — с музыкой, женщинами и покоем. Но однажды он ворвался в мою комнату без стука, с запахом дорогого виски и руками, которые забыли об обещаниях. Он сказал, что теперь я — его собственность. Что время формальностей прошло. Я отбилась. Один раз. Второй. Третий. И с каждым разом во мне гасло что-то светлое. Я снова слышала голос экономки: "Ты — вещь! Женщина — всегда вещь, в руках мужчины!".» Запись спустя неделю. «Я услышала о Матери Миранде. Умная, сильная, вечная. Она не сулила силу — она обещала спасение. Я поняла, это мой шанс исцелиться и обрести власть: как над телом, так и над жизнью. В конце концов над тем миром, где мне казалось, что женщина — либо жертва, либо палач. Я выбрала быть палачом.» Последняя запись на развороте “Когда я пела — меня не слушали. Когда я убивала — меня начали бояться. И всё же… иногда по ночам я всё также тянусь к роялю. Где-то в глубине. Там, где осталась Альсина." она закрывает дневник и подносит бокал к губам. — Всё таки… ты будто, слишком много видишь, Кэссиди. Когда Кэсс проснулась на следующее утро, замок был по-прежнему гулко-тих. Словно затаился и наблюдал. Никаких разговоров и скрипов каблуков за дверью. Никакой Леди Димитреску. «Ну и ладно», — сдержанно хмыкнула Кэсс, заправляя постель. — «Может, наконец, тишина. Может, и к лучшему». Но ей не верилось. Она будто бы пыталась обмануть саму себя. Что-то оставалось между строк, будто повисшая в воздухе недоговорённость... Недосказанность, которая стала их негласным решением, но надолго ли? Кэсс провела день в очередной неспешной разведке. Наблюдала за слугами — те общались с ней вежливо, но отстранённо, как будто с чем-то временным. От хозяйки замка — ни звука, ни упоминания. Словно сама Леди Димитреску не хотела сталкиваться с девушкой, словно та её чем-то оскорбила, обидела, задела... Или же просто подобралась слишком близко задевая что-то живое... «Может, я перешла грань? Или она просто… решила, что моё общество больше не нужно... Да почему опять меня это парит!?». Но на ужин в её комнате вновь был подан горячий суп и тёплый хлеб. Как раз в тот момент когда она задавалась вопросами к самой же себе. Вопросы на которые она отчаянно пыталась находить ответы или хотя бы, как она сама думала, вполне логичные объяснения... " - Вот оно.. Она сама даёт о себе знать! Но при этом и не приближается соблюдая дистанцию... Не даёт о себе забыть..." Следующий день был мутным, затянутым облаками, и замок напоминал о себе скрипами дерева и глухим эхом шагов. Кэсс всё чаще уходила от людских глаз — и всё чаще замок будто впускал её туда, где не был рад никому. Изучая окрестности замка она случайно за одним из шкафов в дегустационной, обнаружила потайной проход. Кэссиди нащупала трещину на стене и потянула за неприметный крюк, как вдруг с глухим щелчком отъехал фрагмент стены, открывая узкий каменный коридор. Пахло плесенью, металлом и — чем-то старым, чуть ли не мёртвым. Спустившись по лестнице, она очутилась перед тяжелой дверью, на которой некогда был чуть стертый герб дома Димитреску. Она толкнула дверь. Старые лампы едва работали, когда девушка нащупала выключатель. Лёгкое гудение электроники вплеталось в сухой шелест бумаги. Помещение напоминало старый госпиталь послевоенных времён, архив и мясницкую одновременно. На металлических столах — брошенные инструменты. Больничные ширмы, флаконы, стеклянные емкости с тем, что когда-то дышало. Папки, шкафы, журналы. Кэсс машинально вытащила первую из них, где на обложке было: имя испытуемой: альсина димитреску номер испытуемой: 181 совместимость с каду: очень высокая функции мозга: стабильные регенерация: высокая недостаток: из-за наследственного заболевания требует регулярного потребления человеческой плоти и крови для поддержания регенеративных способностей. "...генетически совместима с Каду. Повышенная регенерация. Аномальный рост тела. Чувствительность к ультрафиолету. Эмоциональная гиперактивация в фазе голода. Подчинение нестабильно." Дальше, грязные, почти военные фотографии. Как будто документировали не человека, а животное. Кэсс дрожащими пальцами вытаскивала всё новые досье. "Проект: Дочери." "...попытка воссоздать семейную структуру для повышения ментальной устойчивости субьекта AD. Использование разложившихся тел, восстановленных через паразит Каду. Протоколы реанимации — успешны. Личности: нестабильны, но привязаны к 'матери'." Бэлла. Кассандра. Даниэла. - Они были... созданы? Кэсс опустилась на край стула, сжав виски руками. Голова гудела, ведь всё, что она видела в последние дни — картины, одежда, разговоры, жесты — вдруг приобрели чужое, нечеловеческое очертание. И, наконец папка, на которой выведено красным: "Мать Миранда. Основатель. Руководитель проекта Каду." "...эксперименты по бессмертию. Манипуляции идентичностью. Разделение на четыре семейства: Димитреску, Беневьенто, Моро, Гейзенберг. Альсина — первая 'удачная' модификация. Удерживается в замке как 'контролируемый' элемент." - Контролируемый элемент? Скорее похоже будто зверь запертый в своей же золотой клетке! Кэсс уставилась на последнюю страницу — портрет молодой Альсины, ещё до мутаций. Строгая, прекрасная и в глазах — страх с гордостью и болью. "Ты не чудовище, Альсина Димитреску… Ты была в отчаянии и тобой нагло воспользовались!" Кэсс накрыла папку ладонью. Сердце било слишком быстро, будто понимание несло с собой нечто большее, чем просто знание. "Я столько думаю о ней. Всё чаще, всё глубже и это уже не просто осторожность и интерес… Господи, неужели я начинаю…" Она не договорила. Не осмелилась. "Та нееет! Какое мне может быть дело? Но я всё равно ещё здесь... Всё равно что-то разыскиваю, разнюхиваю..." И она понимала — назад пути нет. Теперь она видела в Альсине Димитреску не только силу, власть и грацию, а женщину с болью и историей. И это рождало чувства, с которыми Кэсс не умела жить. Сумерки лениво разливались по потолку. В камине потрескивали дрова, бросая на стены отблески янтарного золота. Кэссиди сидела на кровати, подогнув под себя ноги, укутанная в один из тех нелепо роскошных пледов, которые всегда были под рукой в этом замке. Книга лежала на коленях: Данте, "Божественная комедия". Она продолжала с того места, где остановилась утром — переход от Чистилища к Раю. Но каждый абзац будто бы начинался и заканчивался в одном и том же месте — мысли о ней. "Величественная... Хищная, но такая одинокая... В её взгляде было что-то человеческое. Наверное тогда она думала, что никто не смотрит..." Кэсс перелистнула страницу, но даже не заметила, что не дочитала предыдущую. В памяти всплыли кадры из лаборатории. Те отчёты, страх, фотографии, и — лицо. Лицо, изуродованное чужой волей. А потом вновь — взгляд Димитреску с балкона, как будто обжигавший её на расстоянии. Строгий, глухой, но такой одинокий. "Почему мне не всё равно? Почему мне кажется, что... Она прячется нарочно...?" Кэсс вздохнула и отложила книгу в сторону, выдохнула и уронила голову на подушку. Огонь плясал в её глазах, но взгляд уже был расфокусирован. На щеке — лёгкое напряжение, будто от непризнанной правды. "Этого не может быть! Это просто... из-за того, что я давно не общалась с кем-то так близко. Тем более с женщинами... Это наверняка с непривычки ..." Словно в ответ — легкий щелчок бревна в камине, напоминающий пульс в чужой груди. Сон подкрался незаметно и глаза медленно опускались, а дыхание становилось всё ровнее. Огонь продолжал плясать и страницы книги колыхнулись от сквозняка, но Кэссиди уже не видела этого. Она уснула, всё ещё думая о женщине, которую никто не должен был полюбить. Наутро Кэсс проснулась с чувством тяжести в груди — не похожее на тревогу или страх. Это что-то другое. Что-то новенькое. Мысли о Димитреску никак не покидали её. Только меняли периодичность - то замолкая, то заполняя собой всё пространство. Солнце лениво скользило по подоконнику. Где-то вдалеке слышались шаги служанок, звон посуды. Будто бы обычная стандартная рутина и ничего нового. Пускай это не так экстремально как находиться постоянно в дороге и даже на какой-то момент показалось даже... безопаснее? Так или иначе, девушке всё труднее было концентрироваться на преследователях. "Она всё ещё избегает меня..." — мелькнуло в голове. - "Наверное, так и проще." Но внутри Кэсс уже зреет другое решение. Она натягивает свою куртку поверх мягкой рубашки, закрепляет нож у бедра. Не во имя боя или в целях выживания. А в знак уважения и благодарности. Она чувствовала будто становиться уязвимее, будто бы её внутренние стены постепенно начинают трещать по швам. Она смотрит на своё отражение в зеркале и чуть морщится. — Даже хищники заслуживают немного тепла… — произносит вслух. — Даже если они сами забыли, каково это. Она выходит из комнаты тихо, оставляя позади всё ненужное и, пройдя по боковому коридору, исчезает в лесу за пределами замка. Тем временем. Пока пепел сигареты лениво падал в пепельницу, Альсина молча сидела в кресле у окна, глядя на пустой внутренний двор. Её утро началось, как и предыдущие: с отчуждения, отрешённости и тишины, которая неожиданно стала невыносимо заметной. — Ушла… — спокойно говорит она себе, будто просто констатирует факт. — Разумеется. Никаких следов Кэссиди в коридорах. Ни запаха, ни звуков и почему-то это колет. "Меньше эмоций — меньше слабости. Ты должна была так поступить с самого начала." Она делает глоток вина и отворачивается от окна, стараясь отбросить подступающее чувство. Вместо того чтобы испытывать злость или обиду она испытывала... Скорее... разочарование. И где-то под кожей — щемящее, нелепое: "А если бы… она осталась?" Однако уже вечером дверь в главный холл открылась с глухим скрипом. Несколько служанок подняли головы — и замерли. Кэсс стояла у порога, уставшая, в дорожной одежде, с туго завязанным мешком за плечами от которого шёл запах леса и свежей крови. — Пожалуйста, — коротко сказала она. — Вот вам тушка. Только подготовьте и подайте его… Госпоже Димитреску. Она передала служанкам замка оленью тушу, вытерла немного с лица пот, а затем на секундочку замялась доставая из кармана сложенную вдвое бумажку и протянула её девушке на кухне. — Просто… передайте ей. На клочке было написано аккуратным, почти машинным почерком: "В знак благодарности за приют и терпение. С уважением, Мисс Блэк." Чуть позже когда всё было подано, когда стол был сервирован, а служанка молча оставила записку на блюде — Альсина сначала даже не пошевелилась. Но затем, увидев почерк, поняла. Это было не злая шутка или попытка задобрить. Это был... жест, почти забытый ею за века — такой человечный и тёплый... Она подняла взгляд на тёмные окна замка и в её груди, почти на уровне сердца, что-то дрогнуло. — Ты странная, Кэссиди Блэк, — прошептала она. — Очень, очень странная…