Голубая энергия и голубая кровь

Позже, ночью. Замок давно погрузился в тишину, нарушаемую лишь мерным потрескиванием камина и редкими шагами служанок вдалеке. В воздухе витал аромат старинного вина, пара шелестящих гобеленов на стенах чуть колыхались от сквозняка — будто сам дом знал, что надвигается что-то личное. Альсина стояла у окна, в одной руке длинный изысканный мундштук, в другой — полуразвернутый клочок бумаги. Она выдыхала клубки дыма — но мысли были совсем о другом. «Если вы настолько уверены в своих умениях, может, дадите мне пару уроков?» Слова Кэссиди за ужином не выходили из головы. "Какая наглая девка" - подумала Димитреску. Тогда — она играла и Леди прекрасно это видела, но за дерзостью пряталась иная нота: вызов, который Кэсс бросила сама, а теперь, вероятно, и забыла о нём. Леди Димитреску — нет. Она чуть усмехнулась. — Селина, — отозвалась она, не оборачиваясь. Служанка, будто вынырнувшая из тени, тут же оказалась рядом. — Приведи ко мне нашу гостью. Скажи, что… я бы хотела обсудить её интерес к "урокам". Служанка кивнула и исчезла. Дверь в гостевые покои открылась резким стуком. Кэссиди подняла голову от книги. У неё уже успело немного развеяться напряжение прошедшего вечера и она почти не вспоминала свои реплики за ужином — вино и усталость сделали своё. — Миледи просит вас к себе, — спокойно проговорила служанка. — Сейчас. Кэссиди моргнула. — Сейчас?.. Зачем? — Она не уточнила. Но… — служанка будто слегка сдерживала улыбку. — Упоминала что-то об "уроках". На пару секунд Кэссиди впала в ступор. "О нет." Снаружи она оставалась совершенно спокойной, но где-то внутри, в самой глубине, она пыталась успокоить себя, тем что всего лишь немножко перегнула палку. Но ведь, она действительно это сказала и действительно намекнула, а эта чертова женщина не забыла. Она встала, слегка нерешительно поправила рубашку. Как человек, который внезапно осознал, что сам себе роет яму и теперь ему придётся вырываться. Большая дверь открылась с лёгким скрипом. Служанка кивнула, оставляя Кэссиди одну и девушка вошла внутрь… снова поправляя воротник рубашки. Хозяйка замка была в своей спальне и стояла у камина, в облегающем тёмном платье, в полутени — и будто создана, чтобы внушать неуверенность. Она не обернулась сразу, только чуть наклонила голову, как будто наслаждалась паузой. — Доброй ночи, дорогая, — наконец раздался голос, глубокий, отточенно вкрадчивый, как дорогое вино, в котором слишком много всего. Медленно, с хищной грацией Альсина повернулась, не делая ни одного лишнего жеста. В её лице — спокойствие, в спине — идеальная осанка, а в глазах — что-то, от чего становится либо жарко, либо не по себе. У кого как. — Я польщена тем, что ты не заставила себя ждать. Или… просто решила показать, насколько серьёзно относишься к своим словам? Она остановилась и словно взглядом она оценивает девушку, но не для приёма — для охоты. — Хотя, если быть точной… ты ведь не совсем удачно выбрала момент, чтобы отступать. Разве не так? Она делает полшага вперёд — не угрожающе, но с такой уверенностью, что даже воздух, кажется, плотнеет между ними и слегка прищуривает глаза. — Ты хотела "уроков", как я помню. Или ты думала, я забуду твои дерзости, произнесённые даже с вином на языке? Уголок её губ поднимается в сухой, почти издевательский намёк на улыбку. — Я ведь просто… решила проверить, что стоит за всей этой бравадой. Слова — это так дёшево. А вот когда тебя зовут, и ты входишь, зная, куда идёшь… Она делает ещё шаг, теперь уже почти рядом и смотрит свысока — как скала смотрит на траву у подножия. — …Ты всё ещё хочешь притворяться, что это была шутка? Или покажешь, что за тобой действительно стоит нечто большее, чем шумный ужин и пьяная смелость? Пауза тянется — давая Кэссиди решить, где же она: на краю или на старте. Альсина не двигается дальше а ждёт. Девушка выдохнула закрыв на секундочку глаза, открыла а затем начала говорить: — Хочу сразу отметить, что сказанное мною за ужином, было для того, чтобы понять также Ваши намерения. Мне показалось что это было уместно. Разве нет? Альсина медленно подняла подбородок, чуть склонив голову в сторону, будто разглядывала редкий экспонат, внезапно оживший и начавший что-то говорить в ответ. — М-м... — протянула она с ленивой тягучестью, почти с удовольствием. — Так ты решила разыграть интригу? Проверить меня? Она обходит Кэссиди чуть по дуге, как будто разглядывая с другого ракурса. Не прикасается, но напряжение будто само сгущается в воздухе. — Смело и весьма наивно. Хотя это забавляет... Особенно если кто-то решается на такое со мной. Это говорит либо о глупости, либо о характере. А иногда — о том и другом. Затем взгляд пронизывает, как холодное вино — сквозь. — Но ты, похоже, решила проверить хозяйку этого дома? Это так… мило. Правда. Она чуть усмехнулась, сдержанно, беззвучно, не показывая зубы — как кошка, которая пока только мурлычет. — И скажи мне, Кэссиди, каков результат? Удалось мне пройти твою проверку? Или всё ещё сомневаешься? Она останавливается прямо перед девушкой и та чувствовала это всем телом. — Говори. Я люблю слушать, когда смелость превращается в... аналитику. Кэссиди скрестила руки на груди и с серьезным выражением лица подняла голову, сказав свои слова. — Госпожа Димитреску... Вы не оставили ни капли сомнений. Не думаю что есть повод для беспокойства... — О-о... вот оно как, — протянула Альсина, прищурившись с лёгким, но явным оттенком насмешки в голосе. — То есть ты... успокоила себя? Убедила, что поводов волноваться больше нет? Она чуть приблизилась. Тень от неё падала на девушку — длинная, как её силуэт, как её репутация и её голос стал тише, но ни капли мягче. — Это похвально, конечно. Умение сохранять лицо... даже на краю. Но знаешь, что меня всегда забавляло в таких моментах? Она наклоняет голову ближе, почти к самому уху, но не шепчет — наоборот, говорит вполне отчётливо, будто хочет, чтобы каждое слово отпечаталось где-то под кожей. — Те, кто заранее начинают защищаться, обычно уже знают, что им есть от чего защищаться. Отстраняется, медленно, словно отдавая обратно личное пространство, но ощущение, что она в нём осталась, не исчезает у Кэссиди. — Ты пришла сюда с видом солдата… А звучишь как дипломат с подложенным письмом на всякий случай. Любопытно. И снова эта тонкая, почти ленивая улыбка, с примесью чего-то... почти довольного. — В этом что-то есть... по-своему мило. Кэссиди начинает понимать, как под влиянием ядра, её нутро убийцы действительно меняется в наивного миротворца... Эта мысль раздражала, но в тоже время давала понять, что как раньше уже не будет... Подытожив она ответила: - Я не пушистый котёнок, чтобы вызывать умиление! И пускай... Уже и не солдат... но чтобы что-то узнать получше и понять, нужно как следует прощупать почву под ногами... — О, а вот это уже ближе к истине... — с лёгким интересом отозвалась Леди, и на этот раз в её голосе не было насмешки — скорее, одобрение, будто кто-то сдал один из первых экзаменов. — Не котёнок, не солдат... Что ж, ты как будто сама ищешь себе новое имя. Она прошла чуть в сторону, разрывая паузу, создавая движение, но не спеша. Всё так же уверенно, размеренно — как хищница, патрулирующая границы своей территории. — И в этом как слабость... так и сила. Ты хотя бы понимаешь, что меняешься, а не просто цепляешся за старую броню до последнего. Она подошла к столику, взяла тонкий бокал с вином, и неглядя протянула гостье второй. — Только вот я не уверена, Кэссиди, что ты действительно готова понять всё то, на чём хочешь "прощупать почву". Потому что у нас не так уж и много времени на игры в дипломатичность. Она чуть склонила голову и, не моргая, посмотрела прямо в глаза. — Ты либо зайдёшь вглубь, либо тебя просто затянет — а там уже неважно, кем ты себя называешь. Девушка неспешно чуть наклонила голову с настроженностью в глазах, и также неспешно взяла бокал что протянула Леди Димитреску. Её не покидали мысли о сказанном "У нас не так уж и много времени...". Что она хочет этим сказать? Такое ощущение будто что-то должно произойти, и сама Димитреску знает об этом... — Что-то случилось? Или должно случиться? Легкий звон бокала о край её бокала. Почти тост и игра в одном флаконе. — Ах, как быстро ты начинаешь слышать между строк, — с усмешкой проговорила Альсина, не отводя взгляда. — Это обнадёживает. Наблюдательность хорошая черта, Кэссиди. Она неторопливо делает глоток, как будто пробует не только вкус вина — но и реакцию собеседницы. — Произойти? — повторяет она, обводя взглядом пространство. — Всё уже происходит. Не всем дано почувствовать, когда почва под ногами это вовсе не земля, а лёд, хрупкий и тонкий... В её голосе — всё то же хищное спокойствие, но за ним слышен неуловимый оттенок чего-то... подозрительно-внимательного. — Так что нет, моя дорогая. Пока ничего не случилось и ты лишь в комнате, со мной, с бокалом вина... И с выбором, который, как бы тебе ни хотелось, всё равно будет сделан. Тобой, или за тебя. Не угрожающе, но ощутимо, она приближается ровно на шаг. — Ты же умеешь делать выбор, Кэссиди? Или только сдавать позиции, когда становится жарко? Кэсс прищурилась и повернула голову немного в сторону при этом не отводя взгляд. — Смотря о каком выборе идёт речь... Губы Димитреску тронула ухмылка. Ни капли удивления — лишь насмешливое одобрение, как у того, кто бросает приманку и наблюдает, как на неё реагируют. — Разумеется, смотря о каком. — Она обходит стол, едва касаясь платьем его мраморной поверхности лениво держа мундштук в руке. — Ты ведь не из тех, кто бросается в омут с головой, не проверив глубину? Она останавливается напротив, медленно делая затяжку из мундштука, не вторгаясь в личное пространство, но и не давая ни малейшей иллюзии, что это нейтральная территория, и выдыхает клубок дыма вверх. — Речь идёт не о предательстве и не об угрозах. Всего лишь... о честности передо мной и перед собой. В её голосе появляется кристальная ясность, от которой даже вино кажется холодным. — Либо ты держишься за свою броню и изображаешь хладнокровие, которое трещит уже по швам, — она делает паузу, взгляд сверлит, — либо признаёшь: ты не знаешь, куда ввязалась, но до последнего хочешь узнать. Её голос понижается и становиться мягче, но от этого ещё опаснее. — Так вот и реши. Ты пришла сюда играть — или бояться? Кэссиди начала говорить и сама того не заметила как в голосе появились нотки усталости и печали: — Навряд ли меня уже можно напугать... А вот насчёт игр... Сколько себя помню, удача не была на моей стороне... Так что, я бы предпочла не выбирать... Леди Димитреску немного склоняет голову, пристально глядя, будто изучает не выражение лица — а трещины в голосе, отголоски прожитого. — "Не выбирать", — повторяет она тихо, почти задумчиво, как человек, которому нравятся странные ответы, потому что в них больше правды, чем в красивых фразах. — Хочешь сказать, ты умеешь держаться на грани? Сделав шаг ближе, она поднимает бокал, скользит взглядом по поверхности вина, не торопясь пить. — Большинство либо падает… либо хватается за край с таким отчаянием, что режет себе руки. Ты же... как будто решила стоять ровно посередине и смотреть, кто первый моргнёт. На мгновение её губы трогает сухая, почти одобрительная усмешка. "Любая другая уже умерла бы за такой тон… Но в ней есть хребет, поэтому пусть пока стоит." — Знаешь… мне начинают нравиться твои ответы. И уже мягче — коварно, по-хозяйски, с тем теплом, за которым обычно прячется яд. — Но даже у того, кто не выбирает, всё равно есть путь, что редко бывает безопасным. Она делает шаг назад, но расстояние между ними всё равно по прежнему малое. Между ними ни угрозы, ни жеста — лишь дыхание тишины, а затем Госпожа продолжает: — Вопрос только в том… хочешь ли ты узнать, куда он ведёт? Девушка недолго думая сразу же с сухой иронией, но будто в ней крылась правда отвечает: - Каждый путь ведёт в одно место... Гроб... И хочу я того или нет, всё равно туда прийду. Думаю в этот момент, мне уже будет абсолютно безразлично что происходит вокруг меня... Хозяйка замка слегка приподнимает бровь, будто это заявление одновременно забавляет и раздражает. В её глазах вспыхивает странная искра — не гнева, нет. Скорее… как у охотницы, которая услышала шум в траве и теперь прислушивается внимательнее. — Пессимизм… такая… удобная броня, — произносит она лениво, почти нежно, как будто рассказывает сказку. — Только вот беда: в ней невозможно чувствовать. Ни страх, ни азарт, ни боль, ни удовольствие. Она обходит Кэссиди — медленно, будто вычерчивая невидимый круг. Затем останавливается чуть позади и говорит тише, ниже и с хрипотцой в тоне. — А если тебе действительно всё равно… — она наклоняется ближе, почти к уху, — …зачем тогда пришла? Ни обвинения, ни насмешки, лишь искренний и острый как шип - вопрос. — Неужели и вправду думала, что это будет просто… разговор? Или тебе тоже захотелось узнать — какая ты на самом деле, когда никто не видит, не угрожает, не приказывает? Она отступает ещё на шаг, позволяя Кэсс снова увидеть её холодное, великолепное и полное безжалостного интереса, лицо. — Если хочешь, можешь уйти, я не держу, но Кэссиди… некоторые двери, не всегда будут открыты. Девушка уверенно поставила бокал на столик и и не выдержала: - Да. Мне было вправду любопытно с кем же я столкнулась. Это так. Но мне кажется что это любопытство слишком далеко зашло. А что насчёт дверей... В крайних мерах приходиться идти напролом... Чтобы не жалеть об упущенных возможностях... Губы Леди тронула еле заметная, очень нехорошая улыбка — такая, от которой у большинства людей в животе возник бы холодок. Она не двинулась с места, но её голос стал чуть ниже, почти интимным — но не теплым, а опасным. — Напролом, значит… — медленно повторила она, затянувшись сигаретой в длинном мундштуке, и после того как выдохнула, очередной клубок дыма в воздух, продолжила. — Достойно… по-солдатски. Без плана, без пути отступления. Как последний бой. Её взгляд был — хищный, пристальный, а за ним — лёгкий смешок, почти беззвучный. — Но мне нравится. Это лучше, чем вино и пустые извинения. Она приближается на шаг, без спешки и угрозы, просто… Будто бы заполняет пространство собой, как туман или ночь. — Тебя привело сюда любопытство, а смелость держит на ногах, но вот что интересно… Она склоняет голову немного набок и в её глазах — почти веселье с хищным интересом. — Сама-то ты поняла, во что ввязалась? Или всё ещё надеешься, что я просто проверяю тебя на прочность? И снова между ними повисла тягучая, полная подспудного напряжения, тишина. Будто Леди не ждёт ответа, но внимательно следит, за тем как Кэссиди вдохнёт перед ним. И Кэсс даёт ей ответ: - Проверять меня или нет, это уже явно решать не мне. Да и к тому же... Как я понимаю выбора у меня как таковой нет. Так что всё что мне остается это держаться с достоинством... И продолжать свой путь. Каким бы тернистым он ни был... Альсина прищуривается, и этот жест больше напоминает разглядывание любопытного экспоната, чем выражение простого интереса. Потом вдруг смеётся — негромко, глухо, будто звук родился где-то в груди и так и не выбрался наружу. — О, ну конечно… — голос её тянет, лениво, с шелковистой насмешкой. — Достоинство, путь, тернии. Какая благородная поэзия! Прямо не женщина, а рыцарь на пути к славе. Она делает ещё один шаг, оказываясь прямо на пути у девушки. Никакой угрозы в теле, только... масштаб, величие, тень гиганта, от которого не укрыться, даже если отвернуться. — Только вот знаешь, что забавно? Она склоняется чуть ближе вторгаясь в пространство, будто намекает, что может всё — если сама того пожелает. — Многие сюда приходят с «достоинством» и каждый уверен, что у него есть выбор, даже если он говорит обратное. Её голос опускается до мягкого, сухого, как бархат под когтями, шелеста. — Но вот что отличает тебя: Ты не строишь из себя героиню, не кричишь об этом, а просто идёшь. Хромая, усталая, обжигая себе руки, но идёшь. И, знаешь… Она медленно выпрямляется, словно делая выбор внутри себя, и впервые голос звучит чуть мягче, без насмешки, но и без жалости. — Это вызывает интерес. Потом чуть отступает, будто давая Кэссиди — нет, не свободу. Просто… передышку. Как охотник, решивший дать жертве ещё пару шагов. — Не обольщайся! Уважение не значит снисхождение. По крайней мере не здесь... Затем отводит взгляд чуть в сторону, возвращая личное пространство собеседнице. Кэсс едва заметно улыбнулась, но старалась держаться собрано и серьёзно. — Вы очень интересная... Загадочная... В этом есть какой-то особый шарм... Мой опыт показывает, что с такими женщинами нужно быть куда осторожнее чем с ядерным оружием... Кто знает до чего такая дама может довести... В лице Альсины Димитреску снова мелькает едва уловимая тень ухмылки — почти неуловимая, как вспышка света на лезвии. Она не улыбается в ответ, но что-то в её взгляде становится глубже… теплее? Или опаснее? — Сравнение с ядерным оружием… — задумчиво произносит она, сбрасывая пепел в хрустальную пепельницу на мраморном столе. — Это даже льстит... Хотя, ты будешь удивлена, как часто мужчины используют именно это сравнение и большинство потом даже не догадываются, где именно и в какой момент их «взорвало». Она делает шаг в сторону — не отдаляется, а будто обходит, смещая угол взгляда и продолжает, теперь уже тише, как бы между прочим. — А ты… ты, похоже, отдаёшь себе отчёт или как я погляжу пытаешься... Поворачивает голову к девушке, глаза сверкают и голос снова становится чуть громче. — Ты ведь всё ещё стоишь и говоришь. Спокойно, ровно и с ухмылкой на лице, даже не догадываясь о том, как мало кто может себе такое позволить. Она не ждёт ответа, просто даёт этим словам лечь тяжестью, а затем чуть склоняет голову. — Осторожность, Кэссиди, — это признак ума, но не она определяет исход. Его определяет тот самый выбор, которого, по твоим словам, у тебя нет, но как ты уже наверно поняла... Она подходит ближе, останавливаясь, не дыша на Кэссиди — но та чувствует её тень на себе. — Здесь всё — игра. Даже если кажется, что всё уже решено. Затем она делает паузу, в которой тушит то, что осталось от сигареты в пепельнице и бросает взгляд на собеседницу, приподнимая вопросительно бровь. — Так ты будешь играть? Или всё-таки предпочтёшь быть… предсказуемой? Весь этот диалог девушку не покидало ощущение что её будто бы пытаются водить за нос. Забить голову... И наконец желая понять что же происходит она задаётся вопросами: — Вы зовёте меня на ночь глядя в свои покои, и затем предлагаете игры? Как это понимать? Леди Димитреску легко, почти беззвучно смеётся — не громко, не фальшиво. Сдержанно, но с этим раскатистым, бархатным оттенком, который отчётливо даёт понять: она в своей стихии. — Дорогая… — обращается Альсина к девушке. — Если бы я звала тебя ради того, что ты себе вообразила, уверяю — ты бы уже не стояла, а лежала и не спрашивала бы таких наивных вещей. Она медленно обходит девушку, почти не касаясь, но ощущение её присутствия — как раскалённый металл в воздухе. — Глупенькая. — Голос становится тише, ближе. — Я зову, чтобы узнать и если повезёт — испытать. Она останавливается у Кэссиди за спиной, и тишина на мгновение становится слишком густой. — Я предлагаю игру потому, что ты пока не струсила и не похожа на подхалима или безвольную куклу, которых здесь хватает, а выглядишь скорее как человек, который… Осмелился заговорить со мной в подобном тоне, даже если в груди дрожит всё, что может. Леди Димитреску медленно приближается к уху Кэссиди, не касаясь, а оставляя только голос — как прикосновение. — Так скажи, солдат. Что больше тебя пугает? Игра… или то, что тебе начинает нравиться в ней находиться? Кэссиди становиться любопытно понять что же у этой женщины на уме и она решает спросить напрямую: — А какой бы ответ Вы хотели услышать? Или неужели Вам действительно этот ответ нужен? Вы ведь в любом случае, как я уже успела понять, возьмёте своё - вне зависимости от обстоятельств. Альсина не отвечает сразу. Вместо этого подходит напротив, но не угрожающе, а будто бы просто сокращая расстояние между вопросом и ответом. Её взгляд — ленивый, но в нём тлеет хищная искра. — Дорогая, мне не нужен любой ответ. Мне нужен твой! Именно поэтому ты всё ещё здесь, а не гниёшь в подвале, понимаешь? С лёгкой усмешкой она наклоняет голову, почти с насмешливым интересом. — И да! Ты права, конечно. Я могу взять своё. Без вопросов, без церемоний, но разве это интересно? Разве интересно рвать ткань, не дождавшись, пока она натянется до предела? На лице появляется тонкая, почти задумчивая улыбка — ни капли доброй, но не злобной. — Меня не интересует покорность. Мне любопытно сопротивление, решимость, выбор и что за всем этим стоит... Её голос становится чуть ниже. — Так скажи. Что ты выберешь: попытаться уйти, зная, что я запомню каждое твоё слово… или остаться — и рискнуть узнать, насколько далеко всё может зайти? Кэсс на секундочку обомлела от услышанного, и не сдерживая своего удивления произнесла: - Ого как любезно... Звучит как приглашение... Это... В какой-то степени смущает... Такая настойчивость... Не каждый день происходят такие диалоги. Я имею право на подумать прежде чем давать ответ? Леди тихо рассмеялась — глухим, низким, и шелковистым смехом, который будто крадётся по полу вместе с тенями от камина. Затем, слегка наклоняя голову, словно пристально изучая глаза собеседницы заключает. — Разумеется, ты имеешь право подумать. Она делает шаг назад, но не прерывает зрительного контакта, а просто даёт девушке чуть больше воздуха… чтобы Кэссиди самой же стало не по себе от того, как легко она вдыхает присутствие Леди Димитреску. — Но будь осторожна, Кэссиди. Иногда, пока ты думаешь… выбор уже делают за тебя. Её голос становится тихим, почти интимным. — Не каждый день, говоришь? Поверь… у меня каждый вечер по своему особенный, но не каждый гость остаётся в моей памяти. На её лице играет тонкая улыбка — слишком спокойная, чтобы быть безопасной. — Удиви меня, или… разочаруй. В любом случае — я запомню. На что гостья неспешно отвечает. — Ну тогда я так понимаю, мне не сбежать...? Да и к тому же... Мне ведь даже некуда... Димитреску делает шаг ближе. Не угрожающе, но с тем самым величественным напором, который не требует силы — он просто есть, как буря за закрытым окном. — Сбежать? Уголки её губ чуть приподнимаются, взгляд становится почти нежным — но именно в этом «почти» чувствуется коварная грань. — Милая… от себя ведь не убежать, а всё остальное — лишь вопрос декораций. Она обходит Кэссиди медленно, будто лениво и безмятежно — но кожей чувствуется, как она изучает, оценивает, считывает. — И если тебе действительно некуда идти… возможно, стоит задуматься, почему ты всё ещё стоишь здесь? Почему не пытаешься бежать, даже зная, что можешь? Она останавливается за плечом Кэссиди и не прикасается — но близость почти ощутима. — Может быть… ты здесь потому, что сама того хочешь? Её голос опускается до шепота. — Или потому что тебе интересно, чем закончится эта ночь. Кэссиди решила ответить откровенно, будто бы ей уже не было что терять: — Это место изначально мне приглянулось лишь потому, что я решила что тут никто не живёт и оно давно уже заброшено. Обросло тайнами, загадками и пугающими историями. Я подумала что в такое место навряд ли кто-то сунется и я найду тут уединение. Леди тихо, бархатно рассмеялась, но на удивление без злобы. Как кто-то, кто услышал признание неосмотрительного охотника — в логове хищника. — "Заброшено…" — повторяет она, будто вдумываясь в слово. — Как мило. Ты пришла искать покой в сердце того, что другие обходят стороной со свечами и молитвами. Она снова оказывается перед Кэссиди, осматривая почти ласково — как коллекционер, который любуется найденным артефактом. — Что ж… в этом есть ирония. Ты искала тишину, а нашла… меня. Она подаётся чуть ближе. Глаза — полны чего-то смутно древнего, не поддающегося мгновенному пониманию. Как если бы девушка смотрела в глубокий колодец — и вдруг поняла, что он смотрит в ответ. — И, раз ты всё ещё стоишь здесь, у меня встречный вопрос, Кэссиди… Небольшая пауза после которой тон Леди понижается. — Ты уверена, что хочешь уединения… или просто боишься признаться себе, что тебе давно хочется совсем иного? Кэссиди медленно задаёт вопрос, и в недоумении приподнимает бровь. - Например? Госпожа Димитреску слегка улыбается — не широко, но с хищным удовлетворением. Она поворачивается к гостье боком, будто не хочет давить фронтально, и всё же держит внимание полностью на ней. — Например… Быть увиденной, понятой, или даже испытанной. Она медленно проходит мимо, ближе, и в голосе появляется лукавый, низкий шелест — почти как шёлк по стеклу. — Не как солдата или угрозу, и даже не как беглянку, а как женщину, в своём праве выбирать — даже если выбор пугает до судорог в позвоночнике. Альсина останавливается рядом, ближе, чем позволено тем, кому обычно не доверяют — но не касается. — Ты не выглядишь как та, кто хочет раствориться в уединении, Кэссиди. Ты выглядишь как та, кто устала сдерживать дыхание и пришла сюда, не за тишиной… А чтобы наконец услышать себя. Затем сделав небольшую перед этим паузу спросила: — Я ошиблась? На что девушка отвечает. — Хотите сказать что я не зря оказалась здесь? Кэссиди с недоумением смотрела на Госпожу Димитреску, а затем будто бы складывая в голове простые истины продолжила. — Мне казалось, что желание быть понятым, вполне естественно для тех у кого присутствует сознание и разум. Может в этой тишине я как раз и хотела услышать наконец себя саму... Разобраться до конца... Разложить всё по полочкам... Кэсс на секундочку замолчала а затем решила подытожить. — Не могу сказать что Вы ошиблись, однако и полностью согласиться с утверждениями пока не могу... Госпожа Димитреску чуть наклоняет голову, с интересом наблюдая за Кэсс. Её взгляд становится мягче — не слабее, но глубже и внимательнее. Она подходит ближе, на полшага — и этого достаточно, чтобы её присутствие ощущалось, но не душило, а затем подмечает. — Теперь ты куда осторожнее в словах. Это радует. Опасные решения редко выносят навскидку. А потом она делает лёгкий вздох, с почти тёплой иронией: - Особенно, когда на кону — нечто большее, чем просто разговор. Она чуть отворачивается, подходит к камину, будто предоставляя личное пространство — но при этом не выпуская из своего внимания. — Быть понятой — да, естественно, но ведь не каждый решается искать понимания. Иногда проще остаться в тени. Подальше от чужих глаз, чужих рук, особенно когда больно или стыдно... Или же страшно... Она оборачивается вновь. Её голос спокойный, но в нём есть что-то… личное, не столько про Кэсс, сколько словно вырвалось у неё самой. — Я таких встречала. И ты — не похожа на одну из них. Она делает шаг вперёд и снова становиться ближе к девушке. — Но вот вопрос. Ты и правда ищешь ответы? Или просто надеешься, что в тишине они придут сами?.. Кэсс старается давать вдумчивые ответы и при этом начинает сама искать их в собеседнице: - Я считаю если это что-то важное, то рано или поздно, это настигнет меня. Но гнаться за чем-то призрачным... Не вижу смысла... Вы говорили что встречали "таких", о ком Вы имели ввиду? Хозяйка Замка чуть прищуривает глаза, её губы изгибаются в тонкую, непонятную улыбку, будто она что-то задумала. Прогуливаясь по комнате, она не спешит с ответом — и как бы взвешивает, стоит ли говорить, или лучше промолчать, а её взгляд падающий на пламя камина — не оценивающий, а будто... вспоминающий. — Тех, кто бегает по кругу, путая осторожность со страхом. Тех, кто называет свою отстранённость «самообладанием», а свою боль — «опытом». Умных, сильных, горделивых. Она будто бы затаила дыхание, а затем продолжила. — Почти всегда — женщин. Почти всегда — одиноких. Она останавливается и поворачивается прямо к Кэссиди, затем смотрит внимательно — даже слишком. — Они приходили с лицом спокойствия, но глаза выдавали усталость, разочарование. Мягко, но безжалостно: — И они думали, что если сидеть в глуши достаточно долго, то забудут как сильно когда-то обожглись. Госпожа Димитреску подходит ближе, но не угрожающе — в этом жесте есть даже… сочувствие, если копнуть глубже. — Ты на них не похожа, Кэсс. Хоть ты и прячешься, ты всё равно борешься. Но вот вопрос, который ты не задаёшь себе: ради чего? Её голос звучит тише, почти как шёпот, но в тишине комнаты он звучит особенно отчётливо. — Ты бежишь не от врагов. Ты бежишь от своей прежней тени, и если обернёшься... Тень догонит. Девушка задумалась над словами собеседницы, но не могла с ними согласиться. По её мимике это было видно: — Я скорее не убегаю от тени... А пытаюсь ужиться со светом... — В этот момент взгляд Кэссиди падает на грудь в которой тихо пульсирует энергия голубого ядра. Рука сама тянется к этому месту и она проводит ею в районе солнечного сплетения, будто бы чувствуя его тепло и то умиротворение. То самое что почувствовала когда была на корабле в том тёмном контейнере с маленьким просветом солнца. Во взгляде Альсины на миг появляется нечто… похоже на человеческое, глубинное. Чуть приподнятые брови, лёгкое движение подбородка — как если бы она на мгновение увидела в Кэссиди не просто гостью… а отражение чего-то далёкого, личного, потерянного. — Свет, значит… Тихо, но не с насмешкой, а с интересом. Словно она не ожидала такого ответа — но он её по-настоящему задел. — Странно слышать это из уст человека, чей голос звучит, как у того, кто привык жить в тени. Не бояться её, не бежать от неё — жить в ней. Она медленно подходит ближе, взгляд всё ещё сосредоточен на груди девушки, на мерцании ядра — будто изучает, но не как учёный, а как существо, что чувствует энергию иначе, чем сама носительница ядра. — Ты не понимаешь, во что впуталась… И всё же… держишься. Это вызывает уважение. "И опасения." Тут же подумала Альсина Затем она выпрямляется. — Возможно свет — прекрасен, но он ослепляет. А ты уже ослаблена, изранена. Ты будто говоришь о мире и равновесии, но… Она наклоняется чуть ближе, голос — почти бархат, и в нём… сочувствие? — Ты ведь не отпустила то, что сдерживает тебя верно? Ты просто научилась скрывать, что внутри всё ещё буря. И как бы ни грел тебя этот огонёк, однажды буря встанет между тобой и солнцем. Отходит чуть в сторону, поворачивается полубоком, будто давая время переварить сказанное. А потом, не глядя, с мягкой, но точной интонацией добавляет: — Ты сказала, ты не солдат. Но, Кэссиди… Ты всё ещё на передовой. Её слова будто бы врезались девушке в голову. "Ты всё ещё на передовой." Чёрт! Как же... Страшно и больно... Ядро начало пульсировать в груди сжимая сердце. Перед глазами вспыхнули картинки прошлого... Будто она опять там... Там, где кровь булькала в яме под ногами, перемешанная с землёй и внутренностями, как густой суп из кишок, пороха и гнили. Где в воздухе висел странный запах: острый, металлический, с какой-то приторной сладостью — как будто кто-то жёг сахар прямо на костях. У неё в руках был нож что дрожал от смеха, который тряс её плечи, пока мир вокруг полыхал в огне. Она смеялась потому что кто-то из своих — тот, что зашёл в её тыл — сейчас лежал перед ней с оторванными руками и без глаз. Она вырезала их медленно, аккуратно, с филигранной точностью. Он ещё дышал в панике, а она наклонялась и шептала: "Хотела бы я, чтобы ты мог видеть, какой ты жалкий." И затем, тот самый смех за которым вокруг горел лес. Снаряды разрывали землю поблизости, но этот мир был отрезан от всего. Где-то позади слышались стоны: свои, враги, все вперемешку... Она не поворачивалась, а их звуки лишь раздражали её, как назойливое жужжание. Кэсс подняла оружие и выстрелила — просто чтобы стало тихо. И сейчас — с этой проклятой искрой ядра в венах — она вдруг чувствовала всё. Каждую рану, каждое чужое "почему", каждый крик, когда раньше был просто шум. И зубы сжались от боли... Пытаясь держаться до последнего в этой агонии... - Аргх! Всё что удалось Кэссиди выцедить из себя... И вдруг Альсина почувствовала эту волну — резкую, сильную, как взрыв внутри клетки, и в отличие от других, кто мог бы отшатнуться, испугаться, укорить — она делает шаг навстречу без страха или осуждения. Только с напряжённой, сосредоточенной внимательностью. Спокойно, почти шепотом и как ни странно, но почему-то у неё не было ни единой капли удовлетворения — только... глубокое и тёмное понимание. — Вот как. Медленно подходит ближе, и в её движениях нет ни грамма враждебности — это тот редкий момент, когда хищница не нападает… а изучает. — Вот кем ты была. Вот что ты носишь в себе. И ты правда думала, что это можно заглушить тишиной? Альсина протягивает руку рядом — не прикасаясь, а лишь поднеся ладонь к груди, где ярко и горячо пульсирует ядро. Между ними — едва сантиметры. — Оно ведь не пытается тебя разрушить. Это то, что... не даёт забыть. Взгляд — прямо в глаза и в нём нет превосходства. Только одна женщина, что давно приняла свою чудовищную природу… смотрит на другую, которая пытается с ней бороться. — Ты не обязана подавлять. Но если не научишься направлять... …Ты сгоришь изнутри, Кэссиди. Тон — твёрдый, как клинок. Не угроза, скорее предупреждение. — ни твой свет, ни даже вся эта чёртова тишина — тебя уже не спасут. Девушка старалась сосредоточится на огне камина и не думать ни о чём. Лишь бы унять эту неистовую агонию, что рефлекторно заставляла слезы, выступить на глазах у девушки. Это помогало, но тупая ноющая боль, всё же оставалась внутри. Было уже более терпимо и она пыталась выровняться, будто бы стойко держалась на поле боя сцепив зубы. - Я. Справлюсь. Сама. Её слова звучали твёрдо и в какой-то степени возможно самоуверенно. Хоть руки и голос дрожали от напряжения, и одной рукой она впилась в рубашку на груди. Так просто она не хотела сдаваться, и была настроена решительно. Взгляд Димитреску скользнул по лицу гостьи. Такая же упрямая линия подбородка. Такие же слова 'Я справлюсь сама'. Словно из прошлого шагнула не девчонка, а зеркало. Однако Леди всё равно молча наблюдает и понимает. Это напоминает ей её же... Ту прошлую Альсину которая по-настоящему была свободна и неукротима: слушала джаз, участвовала в закрытых светских кругах, впервые позволила себе любить — искренне, по-настоящему, без страха, без мужчин. Никаких экспериментов с каду, никакой Миранды. Но сейчас она не сделала ни единого движения. Только присутствие — чёткое, массивное, неотступное. Как могучий атлант, что стоит перед бурей и даже не думает сдвинуться. Затем — медленно, пытаясь держать лицо, она с лёгкой тенью одобрения в голосе. — Вот и оно... Где-то в этой боли ты, наконец, становишься собой. Она обходит, девушку с ядром в груди, по кругу, как будто оценивая новую грань, появившуюся на поверхности. Больше не играет — голос стал более низким, резонирующим. — Ты думаешь, что сила — это когда всё под контролем? Нет! Сила — это когда ты не разваливаешься, даже когда контроль уходит, как сейчас. Наклоняется ближе, голос становится интимнее, почти ласкающий, но в нём всё та же напряжённая мощь. — Ты думаешь, тебя кто-то спасёт? — прошипела Димитреску. — Я когда-то тоже так думала. Потом перестала. А затем после глубокого, наполненного смыслом, молчания. — А я всё же хочу посмотреть, кем ты станешь, …если выживешь в этой внутренней войне. Снова выпрямляется, подходя к столику. Наполняет второй бокал — почти как ритуал. Медленно поднимает его и, не глядя, протягивает Кэссиди. — За твои шрамы. И за то, что ты наконец начала слышать их голоса. "Да почему она не убила меня ещё при входе в замок!?" Мелькнуло в голове у девушки. А затем и ироничный ответ "Ах да! То самое мучающее меня ядро... Терзающее в агонии похлеще всяких когтей...". Сбитое и учащенное дыхание Кэсс, громкий пульс в висках и легкий пот что выступил на лбу. Она берет быстро, но аккуратно бокал и залпом выпивает его содержимое. Даже не проверяя или принюхиваясь, без прежней осторожности. Затем уверенно ставит пустой бокал на столик. Выдыхает и направляется в сторону выхода из комнаты, поправляя воротник своей рубашки: - Спасибо за вечер... Леди Димитреску не останавливает и не бросается наперерез. Даже не делает ни шага в сторону Кэссиди, но когда та проходит мимо, голос всё же настигает её — мягкий, низкий, холодный как сталь, заточенная без лишних движений. — Ты ещё вернёшься. Это не угроза, и не предсказание. Скорее спокойный факт, без капли самодовольства. Как будто она знает это так же точно, как знает собственный дом, шаги по мрамору, вкус крови на губах. Камин потрескивает за её спиной и наконец — последнее, почти интимное напоминание. — Ты можешь сбежать из этого дома... Но не от себя... За приоткрытой дверью уже виднеется коридор, но каждое её слово словно всё ещё звучит в груди, где пульсирует ядро. Как будто сама её тень осталась внутри девушки. — И дом… Будет помнить это. Покинув спальню Димитреску, Кэссиди выдохнула через ноздри как дикая лошадь и направилась в сторону гостевых покоев. "Вот что тебе нужно было... Вот какая у тебя игра... Страдания... Агония... Ну ничего... Зато я познакомилась как следует с Альсиной Димитреску". Её шаги были резкими и уверенными. Можно сказать что в них прослеживалась некая строгость, гордыня. Коридоры, пропитанные древним камнем и ароматом вина, не успевают остыть от произошедшего. За девушкой остаётся тишина, но не пустота. Этот замок не отпускает так просто. Его стены умеют запоминать шаги, а Леди Димитреску — тех, кто уходит гордо. В покоях тишина встречает Мисс Блэк почти тепло — если бы не едва заметный холодок, тянущийся следом. Как будто не явный, но настоящий взгляд на затылке. Где-то внутри, под грудной клеткой, ядро бьётся чаще. То ли от ярости, то ли от стыда, то ли от чего-то глубже. И в этой злости — в этом топоре упрямства, в этих резких шагах — она не слабела. Напротив, она будто менялась, превращая боль в броню и это… не осталось незамеченным. А где-то в тени большого зала, где угасает свет камина, Леди Димитреску смотрит в бокал с вином что темнее крови, и не глядя, неторопливо, кружит его в пальцах. И с лёгкой усмешкой произносит себе под нос, закуривая медленно сигарету в длинном мундштуке, почти с лаской: — Глупенькая. Ты думаешь, всё уже позади? И как щелчок в воздухе, когда дым рассеивается, появляется хищная ухмылка. — Всё только начинается. Глубокой ночью Госпожа Димитреску в покоях вела записи. Альсина сидит в полумраке, только настольная лампа освещает страницу. На столе открытая книга с гравировкой «Исследования Каду. Частный журнал. Версия обновлённая.» Огромный письменный стол с чёрной перьевой ручкой, что скользила по пожелтевшей бумаге: «Кандидат: Субъект "К." Женщина. Возраст предположительно 25+. Повышенное восстановление тканей. Ядро неизвестной природы встроено в центр тела, в область солнечного сплетения. Реакция на эмоциональные всплески — нестабильность энергетического пульса. Наблюдаются когнитивные и поведенческие паттерны, характерные для посттравматических состояний: подавленная агрессия, импульсивность, фазы ступора, защитные механизмы психики. Вероятность совместимости с Каду... пока неясна, но образец вызывает... интерес.» Перо останавливается. Альсина откидывается на спинку кресла, глядя на портрет трёх дочерей на дальней стене. Лицо не выражает боли — только усталость, замаскированную ледяной волей. — Белла, Кассандра... Даниэла... — шепчет она. — Вы были... красивы, но хрупки. Как же мне не хватает вас... Увы, мои девочки были слишком зависимы от… ...неё. В глазах вспыхивает стальной отблеск, голос холодеет. — Миранда, ты создала нас, чтобы бросить. Ты была слишком слаба и поэтому пала! Я же не допущу подобных ошибок! "Эта девчушка думает, что я спасаю её. Наивно… Это она — моя возможность. Я чувствую от неё то, чего не было со дня гибели Миранды: тепло, которое не сжигает, а притягивает. Энергия — не чуждая, а как будто… принимающая. Если я смогу направить её силу… Возможно, я верну то, что по праву моё. Бэлла. Кассандра. Даниэла. Моих девочек." Она возвращается к письму и добавляет строку от руки. "Следует продолжить наблюдение. Субъект не знает, что находится под контролем." Она молча закрывает журнал и уходит в свою спальню. Гостевая комната, Кэсс. Панели из тёмного дерева, местами потёртые, словно сами годы оставили на них следы когтей, слабый свет от свечи, тихий вечерний полумрак. Кэсс села на ковре у окна в позе лотоса с ровной спиной и руками на коленях. Ядро внутри пульсирует — мягко, спокойно и уже даже тепло. "Если я хочу понять — себя, ядро— я должна научиться слушать... Молчание, пространство, себя." Несколько глубоких вдохов в тишине, пульс ядра совпадает с дыханием. "Я не верю, что боль — единственный путь! Но и убежать не смогу... Ни от ядра ни возможно от неё." Девушка медленно встаёт и подходит к столу чтобы взять книгу, где закладка на строках: «О ты, кто разумом своим владеешь, Узрей, как труден путь за гранью воли...» Кэсс садится и неспешно углубляется в чтение, даже не подозревая, что в это же время её анализируют как образец для дальнейших экспериментов. Но сосредоточиться не получалось — каждое слово казалось чужим, бессмысленным. Мозг то и дело возвращался к холодному голосу Леди, к тем её взглядам, что будто разрезали на части. Кэсс раздражённо пролистнула страницу, хотя и не поняла, о чём была предыдущая. Хотелось выбросить эту книгу, этот день, это ощущение, что ты — под стеклом. "Выбор, выбор, выбор... Только с её слов — выбора нет. Как же удобно..." — раздражённо подумала Кэсс, на секунду сжав кулаки. Ночь оказалась довольно неспокойной. После напряжённого разговора с Леди Димитреску — с её бархатно-ледяным тоном, затаёнными колкостями и взглядом, будто сканирующим душу до костей — Кэсс долго не могла уснуть. То вспоминала, как ловила себя на желании уколоть Альсину в ответ. То — как слишком остро чувствовала её близость, дыхание, тень в углу комнаты. "Слишком громко бьётся сердце… Твоё, не её," — злилась на себя, закинув ногу на ногу в чужой огромной кровати, глядя в потолок с лепниной. Усталость дала о себе знать и вскоре девушка всё же заснула.