Doctrine of Submission

Малек Синнер знал, что нравится женщинам. Знание это пришло к нему рано, ещё в стенах престижной школы-интерната, и оказалось брошено на благодатную почву отцовского воспитания, отодвинув табу и мораль. Всем хорошим девочкам любопытны мальчики с червоточиной, пусть они и плохая инвестиция в свадебное торжество. Но несдержанное желание сильнее. Со временем Малек понял: женщина — это инструмент, настроенный на извлечение мелодий страха, тщеславия, жажды одобрения и подчинения. Удовольствие для него было не в обладании плотью — сама по себе плоть скучна. Оно было в самом процессе превращения гордости в одержимость, независимости — в рабскую дрожь ожидания. Он шептал им на ухо о том, как приятно отдаться чужим рукам, как сладостно раствориться в чужой воле. Все они изначально были надменными, наигранно дерзкими, и он принимал этот вызов, как джентльмен принимает перчатку дуэлянта — с ледяной вежливостью. О, как же здорово было фиксировать момент, когда с очередной его подружки сползала маска богемной львицы, обнажая дрожащую, жаждущую сущность шлюхи. Они умоляли. Унижались. Возвращались. Думали, что он дарит им экстаз коннекта с членом и всего себя. Всё своё искалеченное, выжженное кислотой нутро, обёрнутое в дорогой шелк цинизма. Но ему всегда нужна была плата. И они платили ему за это своим телом, душой, благодарностью. Как собаки, лижущие руку, которая только что их ударила. Одри, несомненно, не шлюха, но тоже одна из тех, кому всегда мало. Из тех, для кого любое прикосновение — это договор, начало пути, ведущего к обязательствам, к сантиментам, к той самой паутине человеческих чувств, что превращает экстаз в пошлость, а секс в околосупружескую банальность. Но её подчинение было не рабским трепетом, а почти мистической отдачей. Как у монахини, отдающейся Богу. Он вспоминает, какой она была на первом сеансе. Сидела, как птица на тонкой ветке, боящаяся грозы, — каждое перышко напряжено. Руки сжаты в кулаки, настороженно лежащие на коленях, а глаза… О, эти её архитектурные глаза, вмещающие в себя целые галереи страха, катакомбы подавленной ярости, чертоги вытесненных кошмаров. Но была в них и искра. Дикая, не укрощённая, не погашенная даже сектой. Она манила его, как пропасть, и он не хотел погасить её ненароком. Её уязвимость была абсолютной. Она предстала перед ним внутренне обнажённой, и это нагота жертвы, осознающей близость ножа. Её животная беззащитность перед ним была сильнее любого оргазма. Держать на ладони эту трепетную, обнажённую душу и знать, что можно сжать пальцы в любой миг. Но не сжимать. Наслаждаться самой возможностью. Наслаждаться ее знанием этой возможности, её страхом перед ней.

***

Он пробегает глазами квартальный отчёт, составленный Иветт, когда экран планшета высвечивает новое сообщение. А он и забыл о традиционном рождественском приёме, устраиваемом для спонсоров. Цифровое, но от этого не менее осязаемо роскошное приглашение заполняет экран. Эмблема «Гудлама» — стилизованный позолоченный лабиринт — мерцает, как глаз циклопа. Малек резко откладывает планшет. В голове мгновенно вспыхивает мысль: Одри. Он представляет себе её на этом проклятом балу. Как вокруг неё кружат хищники в смокингах, и сирены в платьях, потягивающие шампанское, наслаждающиеся показной роскошью. Ему интересно, как она себя поведёт. Замрёт в ужасе? Сбежит? Или проявит стойкость? В голове созревает план. Он открывает мессенджер. Пальцы быстро выводят лаконичное сообщение, которое он сопровождает приглашением: Малек: Рождественский прием 21 декабря, 20:00. Дресс-код для женщин — красный. Я заеду за тобой в 19:00. Малек кладёт телефон и возвращается к отчёту Иветт, вычёркивая одну из излишне дорогих позиций. Мысль об Одри уже отступает на задний план, сменившись цифрами. Всю следующую сессию в её глазах читается вопрос. Она знает, что он получил её краткое «Ок» в ответ на сообщение, и теперь ждёт объяснений. Но сессия идёт своим чередом. Он задаёт вопросы о её ночных кошмарах, фиксируя микрореакции, и она отвечает честно, с болезненной откровенностью. Это раздражает и интригует. Она слишком открыта. Слишком уязвима. Когда положенное время истекает, Одри не спешит прощаться. Задерживается, застёгивая пальто с нарочитой медлительностью. — Малек, насчёт твоего приглашения… — она не поднимает глаз, поправляя ремешок сумки. Малек откладывает ручку и внимательно смотрит на неё. — Да, Одри? Она поднимает взгляд, и он видит в нём настороженность. — Зачем мне там быть? — Ты, наверное, хотела спросить, в качестве кого тебе там быть? — спрашивает он прямо и без издёвки. По легкому румянцу, проступившему на её щеках, он понимает, что угадал. — И это тоже, — не отпирается Одри. — В качестве моей спутницы. Это просто приём, а не демонстрация высшему обществу того, с кем я сплю. Ну или в твоём случае не сплю. Тебе не обязательно даже держаться рядом, — честно отвечает он. — О… Что ж, понятно, — тихо говорит она. — Я могу отказаться? — Ты боишься? Одри на мгновение смотрит прямо ему в глаза, и в них мелькает вызов. — Боюсь заскучать, — отвечает она сухо. Малек прячет усмешку. — Считай, что это наша внеочередная сессия. Мне интересно посмотреть, как ты будешь вести себя в незнакомой среде, с незнакомыми мужчинами, которые наверняка пригласят тебя танцевать. Это что-то вроде полевого исследования. — Полевое исследование? Серьёзно? — в её голосе слышится смесь иронии и неверия. Малек пожимает плечами, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Я всегда серьёзен, мисс Мартин. Тем более, когда речь идёт о науке. Она молчит, сжимая ремешок сумки до побелевших костяшек. — Хорошо, — наконец произносит она тихо. — Я пойду с тобой. — Я рад, — Малек встаёт и обходит стол. — В таком случае, увидимся в пятницу. И, Одри, — он останавливается прямо перед ней, его голос становится интимнее. — Не забывай про дресс-код. Ты должна быть видимой. Одри поднимает на него взгляд, и он видит в её глазах вызов. — Я помню. Красный. — Именно так. Цвет страсти, — усмехается он. Она сжимает губы, кивает и быстро выходит, не прощаясь. Малек ловит себя на мысли, что представляет её в красном платье. И образ оказывается неожиданно ярким. Как первая заря, как кровь. Как солнце, внедрённое под кожу.

***

Чёрный автомобиль замирает у входа студенческого общежития. Мелкий снег, похожий на пудру, кружит в свете фонарей. Малек смотрит на часы и вздыхает. Одри опаздывает на три минуты. Точность — его вторая натура, граничащая с обсессией, и её задержка провоцирует нервозность. Но он не успевает разозлиться как следует. Дверь открывается, и Одри, наконец, выходит. На ней привычное бесформенное пальто почти до пят. Шею скрывает шарф, а тёмные волосы уложены в строгий пучок. Бледное лицо, без намёка на макияж, лишь губы тронуты вишнёвой помадой. Она выглядит невидимкой. Именно так он и представлял её для этого этапа эксперимента — выдернутой из зоны комфорта, уязвимой. Он открывает ей дверь. Холодный воздух врывается в салон. Она молча садится на кожаное сиденье, прижимая к себе клатч. От неё пахнет сигаретами и сложными древесными и дымными духами. Привлекательно и сексуально. Она просит включить музыку, и Малек подчиняется. Ему тоже не хочется всю дорогу слушать тишину и её напряжённое дыхание. — Ты готова, Одри? — нейтрально спрашивает он, свернув на широкий проспект. — К тому, что это будет скучный вечер? Вполне. Малек смеётся. — Постараюсь скрасить его тебе какой-нибудь невинной шалостью. Одри тонко улыбается, но ничего не отвечает. Машина бесшумно подкатывает к ослепительно-белому порталу пентхауса. Лакей в ливрее распахивает дверь машины. Одри выходит первой, всё ещё закутанная в пальто-невидимку. Малек выходит следом, поправляет манжеты смокинга и кивает лакею, принимающему ключи. Лифт возносит их на поднебесный этаж. Из распахнутых дверей ресторана звучит дивертисмент Моцарта, искалеченный дилетантским исполнением камерного оркестра. — Идёмте, мисс Мартин, — говорит он, и его рука инстинктивно движется к её спине, чтобы подтолкнуть, но останавливается в сантиметре от неё. — Одну секунду, доктор Синнер, — говорит она, и её пальцы ложатся на пуговицы пальто. Она расстёгивает верхнюю пуговицу. Потом вторую. Третью. Разворачивает шарф. Пальто соскальзывает с её плеч, открывая платье. Оно облегает её с анатомической точностью, подчёркивая небольшую грудь, хрупкость талии, изгиб бёдер, которые он… Стоп. Он одёргивает себя. Никаких грязных мыслей. Червлёный шёлк струится, как жидкий огонь, контрастируя с безупречно белой кожей, расширяясь книзу. Платье абсолютно закрытое, но то, как оно очерчивает её грудь, не может не оставить равнодушным. Она небрежно передаёт пальто очередному лакею, будто сбрасывая старую кожу, и поворачивается к Малеку спиной. Он замирает. Спина в её пуританском платье открыта до той самой линии, где начинается запретный изгиб ягодиц. Тёмные волосы, собранные в строгий узел, обнажают длинную шею. Она — воплощение контраста: святая спереди, грешница сзади. Что, чёрт возьми, она творит? Это не та Одри, которую он знает. Не та Одри, которую он контролирует. Но он стоит, как вкопанный, впитывая образ, который кажется одновременно желанным и пугающе неконтролируемым. — Доктор Синнер? — её голос возвращает его к действительности. В её тоне звучит ирония. Она видит замешательство. Его потерю контроля. Малек резко сглатывает. Он собирает всё своё самообладание, возводя ледяную стену за долю секунды. Его лицо вновь становится непроницаемой маской. — Смелый выбор, мисс Мартин, — говорит он, и языком его движет желание. Она смотрит ему прямо в глаза, и в её взгляде горит что-то дикое, непокорное. — Разве не этого вы ждали, доктор? — её губы трогает едва заметная, горькая улыбка. — Чтобы я была видимой?

***

Ресторанная зала чудовищно прекрасна. Высоченные потолки, стены, обтянутые тёмно-бордовым бархатом, поглощающим свет. Колонны из черного мрамора. Повсюду — женщины в красном. Алые, рубиновые, карминные, кроваво-вишнёвые платья скользят в мерцании хрустальных люстр. «Как ягнята, отмеченные для жертвоприношения», — мелькает у Одри непрошеная мысль. Мужчины в смокингах кажутся стаей ворон, лишь алые галстуки или платки в нагрудных карманах перекликаются с симфонией красного. Их глаза блестят холодным, оценивающим блеском. В прохладном холле стоят ледяные скульптуры оленей, украшенные веточками можжевельника и омелы. Они тают, роняя холодные слёзы на мраморный пол. Ей здесь совершенно точно не место — слишком много роскоши. Одри невольно оглядывается — блестящие бокалы отражают золотистый свет, а разговоры гостей сливаются в мелодичный шум. Классическая музыка, официанты, замирающие в услужливых поклонах, запахи изысканных блюд — всё кажется чужим и далёким. Но одновременно с этим обыденным и человечным. Здесь точно никто не станет раздеваться на потребу публике. Малек, извиняясь, отходит поздороваться с группой мужчин у бара. Она берёт с подноса «Беллини» и садится за свободный столик. Чёрный рояль, озарённый светом ламп, привлекает внимание Одри, потому что она вдруг представляет Малека, сидящего за ним. Его чеканный профиль, изящные пальцы, очерчивающие границы клавиш так легко и маняще, что ей вдруг хочется, чтобы его руки проникли под платье, очертив контуры тела. Чтобы тревожные неживые глаза его светились нежностью и страстью. Щёки невольно вспыхивают, и Одри отставляет недопитый «Беллини», заменяя его минеральной водой. Она делает большой глоток, чувствуя, как холодная жидкость гасит неуместное возбуждение. Умершее желание оставляет во рту горечь. Вернувшийся Малек садится рядом. — Тебе здесь нравится? — спрашивает он тихо, наклоняясь к девушке. Его губы почти касаются её уха. — Грандиозное зрелище, — честно отвечает Одри, избегая его взгляда. Её глаза скользят по залу, цепляясь за лица, интерьеры — за все, что не было им. И вдруг останавливаются. В отдалении, в кругу подобострастно внимающих гостей, стоит пожилой джентльмен. Серебряные виски, безупречный смокинг, поза властной непринужденности. Но черты… он слишком похож на Малека. Тот улыбается, беседуя, но улыбка не касается глаз. Малек замирает, проследив за направлением её взгляда. Одри видит, как по его лицу, обычно столь безупречно контролируемому, пробегает волна чистой ярости, смешанной со… страхом. Это мимолётное, почти неуловимое выражение, но оно не ускользает от её внимания. Джентльмен изящно извиняется перед собеседниками и направляется к ним, словно поймав их взгляды. — Малек, сын мой, — голос его бархатный и глубокий, но в нём отчётливо слышны металлические ноты. — Какая неожиданная радость видеть тебя на этом скромном празднике. И с такой ослепительной спутницей, — его взгляд, невежливо прямой, переходит с лица Малека на Одри, задерживаясь на её открытых плечах, линии декольте, а затем опускаясь ниже. — Не представишь нас? — Ты должен был быть в Киото, — цедит он сквозь зубы. Тот машет рукой с театральной небрежностью. — Скучные переговоры завершились досрочно. Японцы слишком консервативны для моих новых идей, — его внимание снова приковано к Одри. — Но ты не ответил, Малек. Кто эта юная леди? — Одри Мартин, — говорит Малек, и его голос похож на лезвие. Синнер-старший смотрит на неё мягко и изучающе, но арифметически точная жестокость его взгляда считывается сразу. Она невольно сжимает пальцы, пытаясь подавить нарастающее беспокойство. Он не садится рядом, но его близость обволакивает Одри. Мёд, бергамот, виски — эти обычно приятные запахи вдруг вызывают у неё лёгкую тошноту. Ногти невольно принимаются сдирать свежую кожу с околоногтевого пространства. — Добрый вечер, мистер Синнер, — отвечает она с приветливой улыбкой, стараясь скрыть внутреннее напряжение. — Бесконечно рад, Одри. Можете звать меня просто Майкл. Он протягивает ей руку. Кольцо с чёрным камнем обжигает кожу Одри, когда она касается его пальцев. — Малек упоминал о вас, — Синнер-старший продолжает улыбаться, но его улыбка не достигает глаз. — Вы ведь его пациентка, верно? Сильный дух в хрупком сосуде. Вы знаете, моя дорогая, как сказано в Писании? «Сила Моя совершается в немощи». Ваш прошлый опыт… беспомощности сделал вас сильнее. Кажется, Малек нашёл поистине драгоценный экземпляр для своей коллекции. — При всём уважении, мистер Синнер, но я не безделушка, чтобы быть частью коллекции, — твёрдо отвечает Одри. Этот человек вызывает у неё безотчётный страх, но желание защитить себя сильнее. — О, дорогая, я не хотел обидеть вас. Напротив, это комплимент, — он делает паузу, и его взгляд становится ещё более пристальным. — Мой сын всегда был ценителем прекрасного. — Нам пора, — вклинивается Малек. Его голос лишён интонаций, но напряжение в нём ощутимо. Он встаёт, отодвинув стул. — Я хотел пригласить Одри на танец. — Конечно, сынок, конечно, — произносит он мягко и снова смотрит на Одри. — Но мы обязательно продолжим наш разговор, мисс Мартин. А пока наслаждайтесь праздником. Он чуть насмешливо кланяется и растворяется в толпе. Одри выдыхает, не осознавая, что задерживала дыхание, и незаметно вытирает влажные ладони о платье. — Что это сейчас было? — спрашивает Одри. — Не обращай внимания. Отец любит производить впечатление, — бесцветным голосом отвечает Малек. — Он вёл себя как какой-то злодей из фильма. И мне показалось, что он знает о… о моём прошлом, о наших сессиях, и говорил так, будто знает о нас больше, чем мы сами. — Насчёт злодея ты не так уж далека от истины. Отец, в первую очередь, учёный, из тех для кого «сопутствующие жертвы» не пустой звук, — хмыкает Малек. — Просто забудь об этом. Иногда он специально делает так, чтобы вывести людей из равновесия. Одри смотрит на Малека с недоверием. Он выглядит взволнованным и отчуждённым. Она никогда не видела его таким. — Ты правда хотел пригласить меня на танец? — Нет. Мне нужно было отделаться от папаши, — пожимает плечами Малек. Она хочет спросить больше, но в этот момент к их столику подходит ослепительная блондинка в красном брючном костюме. Лунные волосы рассыпаны по плечам, обрамляя холодное лицо. Её тёмные глаза на мгновение встречаются со взглядом Одри, и она холодно кивает девушке. Затем поворачивается к Малеку, и её лицо преображается. На нём появляется тёплая, интимная улыбка, предназначенная только для него. Одри отчётливо понимает, что он точно с ней спал. Её женское чутьё уверено в этом на сто процентов. — Мистер Синнер, — она чопорно кивает ему, но взгляд выдаёт её с головой. Она легонько касается пальцами руки Малека, и он не отстраняется. Не отвечает на её улыбку, но и не отвергает прикосновения. Его лицо остаётся бесстрастным, но в его позе нет той ледяной отстранённости, что проявляется с Одри. Есть привычное допущение. Как будто эта женщина имеет на него право. — Иветт, — он намечает лёгкую улыбку. — Ты прекрасно выглядишь. Комплимент звучит формально, но для Одри он становится ударом под дых. Ревность, острая и иррациональная, вонзается в сердце. Она может его касаться. Может получать от него комплименты. — Можно вас на пару слов? Срочный вопрос по поставкам. Малек кивает и берёт Иветт под локоть. Они отходят в сторону, в тень колонны, погружаясь в тихий, деловой разговор, из которого Одри автоматически исключена. Она остаётся сидеть одна за маленьким столиком. Шум, смех, музыка — всё это сливается в оглушительный, бессмысленный гул. Они стоят слишком близко. Голова Иветт чуть наклонена к нему, а её рука вновь ложится на его предплечье. Легко и собственнически. Малек не отстраняется, наоборот, она видит, что он слегка склоняется к ней, как будто чтобы лучше слышать. Ногти впиваются в ладони — старая привычка к самоповреждению, к фокусировке одной боли на другой. Запахи вдруг становятся приторными, тошнотворными. Ей кажется, что все вокруг видят её одиночество, её положение отвергнутой. — Минеральная вода на таком празднике? Дитя моё, это почти кощунство. Одри вздрагивает так сильно, что чуть не опрокидывает стул. Майкл Синнер стоит рядом и держит два фужера с тёмно-рубиновым вином. Его улыбка отечески-снисходительна, но глаза остаются ледяными. — Мистер Синнер… — она пытается встать, но он мягко касается её плеча, усаживая обратно. Его прикосновение обманчиво лёгкое, но под ним чувствуется сталь капкана, готового щёлкнуть. — Майкл. Мы же договорились, — он ставит один бокал вина перед ней, второй оставляет себе. Садится напротив, не спрашивая разрешения, словно это его законное место. Взгляд Синнера-старшего на мгновение скользит в сторону колонны, где все еще шепчутся Малек и Иветт. — Ах, Иветт. Незаменимый человек. Иногда кажется, она управляет этим безумием лучше нас с сыном. Практичность — великая добродетель. Особенно когда имеешь дело со сложными натурами, — он проникновенно смотрит на Одри. Одри молчит, сжимая под столом кулаки. Она не притрагивается к вину. — Я наблюдал за вами. И мне жаль, если манеры моего сына могут показаться грубыми, — продолжает Майкл. — Он не всегда умеет балансировать между профессиональным долгом и личными симпатиями. Между объектом изучения и живой, чувствующей женщиной, — он мягко вздыхает, играя в сочувствие. — Это часто приводит к недопониманию и боли. — Я не…– начинает она, но он мягко перебивает. — Не оправдывайтесь, дитя. Ваши чувства вполне понятны. Но позвольте дать совет старого, видавшего виды человека? Не ждите от Малека того, чего он дать не может. — Я ничего не жду от вашего сына, — выдыхает Одри, стараясь придать голосу уверенность. — И у него нет ко мне никаких личных симпатий. Во всяком случае, я их не видела. — Что ж, пусть будет по-вашему, — он склоняет голову набок, ощупывая её цепким взглядом. — Знаете, мне кажется, что этот скучный прием — не место для такой искренней, незащищенной юной леди. Вам нужны настоящие эмоции, — он делает театральную паузу. — Мы, старомодные люди, очень зависим от традиций. Одна из них — рождественская охота в нашем фамильном поместье. Снег, сосны, азарт погони… Это очищает душу, знаете ли. Освобождает от городской суеты. — Вы меня приглашаете? — скептически спрашивает Одри. — Ну конечно, милая. Вы можете составить компанию моему сыну, став украшением этой поездки. Леса Корнуолла славятся своей дичью. Съездите, развеетесь, посмотрите, как охотятся на оленей. А может даже выстрелите сами. В беззащитного. Безоружного. Безмолвного. Зверя, — последнее слово он почти шепчет, склонившись так близко, что, кажется, она может почувствовать, как мелко бьётся жилка у него на виске. Одри охватывает тревога. В том, как он произнёс слово «зверь» ей мерещится скрытая угроза. — Мне… мне надо подумать, — мямлит она, невольно ища глазами Малека. — Разумеется, мисс Мартин. Я вас не тороплю. Хорошего отдыха, — он откланивается с подчёркнутой учтивостью, словно ничего не произошло.

***

— Что от тебя хотел мой отец? — спрашивает Малек, найдя её у стойки бара. В руках у Одри ещё один «Беллини». Она только что отказала двум мужчинам в танце, чувствуя, как кислота ревности разъедает горло. Но сказать об этом Малеку она не посмеет. Не посмеет упомянуть об этом даже в шутку. — Мы просто болтали, — пожимает она плечами, делая глоток. Игристое приятно щекочет нёбо, но не успокаивает нервы. — Не юли, Одри. Это не праздное любопытство. Что конкретно он говорил? — Пригласил меня на охоту, — бросает Одри небрежно. — Я сказала, что подумаю, если тебе это важно. — Нужно было сразу отказаться, — хмурится Малек. Между бровей пролегает глубокая морщина. — Почему? Я всегда хотела побывать на настоящей охоте. Да и твой отец довольно обходительный мужчина, — лжёт Одри. Ей интересно, как далеко он готов зайти, чтобы её остановить. — Ты не понимаешь, с чем играешь, — говорит Малек. — Он будет давить на твои триггеры, манипулировать страхом, доводить до края — просто чтобы зафиксировать реакцию. Он сломает тебя не потому, что ты этого заслуживаешь, а потому что ему любопытно. Потому что любая травма для него — поле экспериментов. Так что ты никуда не поедешь, — безапелляционно говорит Малек. — Если, конечно, не хочешь стать ещё и развлечением для его же спонсоров и друзей. Моему отцу важно показать, кто истинный хозяин. — А ты? — спрашивает она. — Чем твои игры лучше? Ты тоже экспериментируешь и фиксируешь реакции. — Я не ломаю, Одри. Я исследую пределы, — ровно говорит Малек. — И только для того, чтобы помочь в итоге. — И всё равно вы с ним чертовски похожи, — колко говорит Одри. — Вы оба видите в людях лишь экземпляры. Твой отец использует их как материал для своих безумных опытов. Ты — как объекты для своих психологических игр. Она видит, как сужаются его зрачки. Как тончайшая трещина проходит по безупречно каменному лицу. Она задела его. Задела глубоко. И это только подстёгивает её говорить дальше. — Твой отец пригласил меня посмотреть, как убивают беззащитных. Как стреляют в тех, кто не может ответить. О, он точно знает всё о моём прошлом. Да, возможно, ты прав, и он приглашает меня не на охоту, а желает, чтобы я сама стала дичью. Чтобы его богатые друзья постреляли в живую мишень с моим лицом! Или, может, это ты должен был стать охотником? — она бросает ему в лицо этот вопрос, видя, как бледнеют его костяшки, сжимающие край стойки. — Чтобы доказать папочке, что ты окончательно меня сломал. Малек не двигается. Но его мертвенные глаза становятся абсолютно чёрными, бездонными. В них нет ни ярости, ни холодного расчета, лишь нечто первобытное. Опасно-тихое. — Ты считаешь, что знаешь меня, Одри? Считаешь, что понимаешь, что происходит между мной и отцом? Он делает шаг вперёд. Теперь между ними нет и сантиметра. Она чувствует спиной холод мраморной стойки. Видит, как играют желваки на его скулах, как напряжены мышцы шеи. — Ты понятия не имеешь, с чем играешь, –говорит он, и девушка чувствует, как слабеют её колени. Внезапно его пальцы смыкаются на запястье, сдавливая кость. Это больно, но она издаёт ни звука. — Что ты… — пытается сказать она, но он обрывает её взглядом и тащит за собой к центру зала. Толпа расступается, как море перед Моисеем, и все взгляды устремляются на них. Одри видит удивление, любопытство, недоумение, интерес на лицах собравшихся. Все они жаждут зрелища. Он останавливает её прямо перед роялем, разворачивая лицом к залу. Сотни глаз — любопытных, оценивающих, сладострастных, насмешливых — мгновенно прилипают к ней. На лице Иветт выписано презрение. Шум стихает, превращаясь в настороженный гул. Она чувствует себя голой под этим коллективным взглядом Малек не смотрит на гостей. Он смотрит только на неё. Теперь его глаза горят странным, холодным огнём — смесью гнева, вызова и голода. Словно он оценивает её, как добычу. — Покажи мне, — произносит он тихо, но так, чтобы слышали ближайшие гости. — Покажи им, — лёгкий жест в сторону толпы, — и покажи себе, кому ты принадлежишь. Желание чьих прикосновений для тебя сильнее нравоучительных притч. Чьё право на тебя выше твоих страхов. Он делает шаг назад, освобождая пространство. Его взгляд опускается на мраморный пол у её ног. Приказ ясен без слов, но он предпочитает его озвучить. — На колени. Воздух в зале густеет. Кто-то сдержанно ахает. Чей-то бокал звякает о поднос. Она чувствует на себе чужие взгляды, но весь её мир сузился до этого участка мрамора и ожидающего взгляда Малека. Все кошмары прошлого сливаются воедино в этом моменте. Все страхи становятся одним — страхом перед этим падением в бездну его воли. Она закрывает глаза на долгую секунду. Внутри бушует ураган стыда и страха. Но где-то в самой глубине, в той части, отвечающей за выживание, возникает странная, ледяная точка спокойствия. Все они ждут жертвы. Но они её не увидят. Одри открывает глаза. В них нет ни страха, ни слёз. Есть только бездонный мрак. Она не опускает головы своей. Она выпрямляет спину, как балерина перед пируэтом. Её движение неспешное, исполненное невероятного, трагического достоинства. Она смотрит ему в глаза — долгим, невыносимо прямым взглядом, в котором читается не подчинение, а вызов. Смотри. Смотри, во что ты меня превращаешь. А затем, плавно, словно падающий лепесток, опускается на одно колено перед ним, прямо на глазах у изумлённой публики. Алое платье расстилается на тёмном мраморе, как лужа крови. Всё замирает. Даже музыка кажется приглушённой. Малек стоит, окаменев, глядя на изгиб её губ, искривлённых усмешкой. Одри поднимает руку и тянется к руке Малека. Туда, где под манжетой смокинга виднеется полоска кожи с пульсирующей жилкой. Она чувствует его резкий вдох и дрожь, пробежавшую по руке. Её пальцы касаются его кожи. Нежно и почти невесомо. Она, кажется, слышит едва уловимую электрическую вибрацию его нервов. Пульс начинает биться чаще, и он уже готов отдёрнуть свою руку. Тогда она целует его в запястье. Прямо в удар учащённого пульса. В самое уязвимое место, где кожа тонкая-тонкая, краплёная синевой вен. Место, где режут себя отчаявшиеся. Место, куда целуют любовники. Место, где бьётся сама жизнь. И ей чудится, что она целует не руку, а самую сокровенную часть его. По залу пробегает вздох. Малек больше не единственный режиссёр этой сцены. Она вписала в его сценарий свою собственную строку. — Смотри, я у твоих ног, — говорит она, и в её глазах вспыхивает пламя, обрамлённое позором коленопреклонения. Губы трогает едва уловимая, горько-сладкая улыбка. — Ты хотел этого? Так каким будет твой следующий шаг, доктор? — Поднимайся, — его голос кажется Одри почти незнакомым, в нём сквозит что-то похожее на восхищение. — А ты, оказывается, сильнее всех в этом зале. Потому что согласилась на дно и коснулась его, не разбившись. Гул зала возвращается — наэлектризованный и липкий, как нагретый мёд. Шепотки сливаются в жужжащий рой: «Ужасно… Какое унижение… Но посмотрите, как она…посмотрите на эту шлюшку… Боже, она позволила…» Одри поднимается с пола и кланяется собравшимся. Как артистка после удачно сыгранной сцены. Ей всё равно на этот шёпот. — Теперь пойдем отсюда. Пока я не отходил тебя ремнём прямо здесь, на этом проклятом рояле. И перед всей этой сворой, — его голос снова обретает остроту лезвия. — Но я же сделала всё, как вы сказали, доктор Синнер, — невинно произносит Одри, семеня за ним, стараясь не обращать внимания на взгляды. — Подумай хорошенько, Одри, действительно ли ты готова узнать, что значит быть моей безраздельно. Ибо то, что было до этого, — лишь вежливое предисловие, — спокойно говорит Малек. — Я не питаю иллюзий в отношении тебя, Малек. И мне не нужна твоя голова. — Что ж, ты сама озвучила это. Идём, я отвезу тебя домой.