Doctrine of Submission

— Ты злишься? — спрашивает Одри, когда молчание становится невыносимым. Она знает, что он не начнёт этот разговор первым, отдав ей право подтолкнуть воз диалога. Плавающий свет фонарей красиво очерчивает контур его лица, застывшего в неподвижности. Он невозмутимо переключает передачу. — Нет, — отвечает он, выдержав паузу. — Хотя эта твоя выходка… — он умышленно обрывает фразу, заставляя её ощутить угрозу. Одри догадывается, что Малек не шутил насчёт ремня. Возможно, у него дома спрятана целая пыточная, словно в замке Синей Бороды. Но парадокс — тёмная часть её самой жаждет этого. Жаждет, чтобы он распустил тугие поводья её самоконтроля, давая возможность узнать, как это, когда к тебе прикасается мужчина, которого ты желаешь до небиения сердца, стирая грань между данностью и намерением. Чтобы поруганная девственность осталась на периферии памяти, растворилась в агональном оргазме, который он принесёт к престолу её. Как она принесла ему своё сердце, едва переступив порог кабинета, не догадываясь тогда об этом. — А у тебя не будет проблем с… гостями? — спохватывается Одри. Хотя правильнее было сказать «с Иветт». — С кем? — Малек смеётся. — Они давно превратились в падальщиков, потерявших человеческий облик в гонке за удовольствиями, заглядывающих в рот моему отцу в надежде урвать кусок его безумия. Сейчас их главный наркотик — возможность обрести бессмертие. Ради этой химеры они щедро спонсируют его эксперименты, веря, что наука обязана стоять на горе костей. Им плевать на трупы, Одри. Лишь бы их имена были вписаны в историю вечности. — Но это же невозможно! Твой отец… — Безумен? Ну разумеется. Но в ходе своих многолетних исследований он пришёл к выводу, что адреналин является мощнейшим катализатором для активации «спящих» участков ДНК. Эти участки, по его мнению, содержат информацию о возможностях, которые человечество утратило в процессе эволюции. Повышенная регенерация тканей, устойчивость к болезням и даже потенциальное замедление старения. Сейчас он разрабатывает чип, повышающий устойчивость организма, ставя опыты на… — Малек морщится. — Ладно, оставим эту тему, она мне противна. Лучше поговорим о тебе. Малек сворачивает в знакомый переулок у общежития и паркуется в тени старого дуба, где их не может достать свет фонарей. Он поворачивается к ней, и в полумраке салона его глаза вновь кажутся совсем чёрными. — Итак, Одри, — начинает он, и его голос становится мягче. — Ты сегодня превзошла себя. Публичное унижение превратила почти в триумф. Я поражён. — Тебя заводит подобная безрассудность? — спрашивает она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и уверенно, хотя внутри всё дрожит от страха быть отвергнутой. Кто знает, что у него на уме? — Если бы ты знала, насколько, хитрая ты лиса, — улыбается он. — Всё, что угодно, лишь бы вы не скучали, доктор Синнер, — дерзко произносит она, приподнимая уголок губ в полуусмешке. Он наклоняется ближе, и пространство между ними сокращается до нуля. Его дыхание касается её губ. Острый запах древесного парфюма и чистоты его кожи кружит голову, лишает воли. Она замирает, её тело напрягается в ожидании поцелуя. Губы приоткрываются сами собой. — Скажи мне, Одри, — слышит она шёпот у самого её рта, и ей кажется будто его тьма вытекает через зрачки, оплетая её, притягивая ближе. И ещё ближе. Но затем он отстраняется, разрывая магнетическое притяжение. — Веришь ли ты в Бога? Вопрос в миллиметре от поцелуя звучит так неожиданно и неуместно, что Одри замирает на долю секунды. А потом громко смеётся. Смех, полный горечи и давней, глубоко запрятанной боли. — Бог?! — выдыхает она сквозь смех, откидывая голову на подголовник. — Чёрт возьми, Малек! Ты мастер неуместных вопросов! Ведь ты же знаешь мою историю. Я выросла в логове тех, кто будет кричать о Боге до тех пор, пока не захлебнётся слюной. Вся мерзость, все извращения были с его именем на устах, — её смех стихает, оставляя после себя ледяную пустоту в голосе. — Я давно перестала верить в эти псевдохристианские сказки о добре и зле. В мире есть только власть и боль. И те, кто их раздаёт. — Забавно. То, что ты только что описала это и есть самая что ни на есть христианская модель мира, Одри. Либо ты распинаемый Христос, либо римские стражники, — он делает паузу. — Или, если сформулировать твоими же терминами властных отношений: садомазохистская дихотомия — ты или палач, или жертва. Кто не хочет быть палачом, тот становится жертвой. Как твоя мать. Как ты в секте. — И ты, несомненно, выбрал для себя роль палача, чтобы не стать жертвой? — она заставляет себя поднять взгляд на его лицо, смутно различимое в темноте. — Дихотомия — не самый верный способ смотреть на мир. Я выбрал роль наблюдателя, того, кто видит систему, — поправляет он. — И работает в её рамках. Твой отец, его секта… мой отец, его наука это две стороны одной медали, отчеканенной из страха и жажды бессмертия — физического или духовного. Они строили свои империи на трупах — реальных или метафорических. А я не строю империй, я исследую механизмы. Механизмы власти. Механизмы подчинения. Механизмы… боли. Он вновь делает паузу. Одри чувствует себя глупо, поддавшись его рассуждениям. Но с Малеком Синнером ничего не бывает просто. — Ты — уникальный экземпляр. Выжившая жертва одной системы, добровольно ввергающая себя в пасть другой. Ты сама приходила ко мне раз за разом, с протянутым сердцем и спрятанным ножом сомнения. Одри, ты живой полигон для изучения того, как ломается и воссоздается воля, — говорит он, и в его голосе ей чудится чуть ли не благоговение. — Но в первую очередь, ты женщина с живым и честным желанием. Твой поцелуй это был бунт или высшая форма подчинения? Одри вздыхает сломанным вздохом. Она не раскладывала по полочкам свою дерзость, желая лишь не быть жертвой в глазах собравшихся. А возможно, во всём был виноват алкоголь. Но слова Малека заставляют её задуматься. Что это было? Желание доказать ему, что она сильнее или жгучая, постыдная жажда его власти? Чтобы он стал её новым богом-палачом, но богом по её выбору? От этой мысли становится мучительно стыдно и страшно легко. — Может быть, и то, и другое, — говорит она, удивляясь собственной откровенности. — Христос нёс крест добровольно, да? Но он же молил Отца: «Пронеси чашу сию мимо меня». Бунт и подчинение в одном флаконе, — она горько усмехается. — Только я не Христос, а инструмент для тебя. — Не притворяйся глупее, чем ты есть, Одри, — произносит он тише. Впервые в его голосе звучат усталость и почти досада. — Ты не инструмент, а соучастник. Со-творящая. Ты строишь свою Голгофу камнями собственного выбора, а я лишь предлагаю форму, — он откидывается на спинку сиденья, его силуэт сливается с тенями салона. — Ты спрашивала, злюсь ли я? Нет, я озадачен, — признание звучит неожиданно искренне. — Ты нарушила сценарий. — Вы боитесь опасности, доктор Синнер? Он усмехается, но не отвечает. Вместо этого переводит тему. — Ты сказала, что не питаешь иллюзий насчет меня. Это хорошо, очень хорошо. Потому что то, что я предлагаю… что я возьму, не имеет ничего общего с нежностью или глупостями вроде любви, — его рука нащупывает дверную ручку с её стороны, хотя он может открыть дверь, не прикасаясь. — Выходи, Одри. Уже поздно, и тебе нужно отдохнуть. Одри выходит из машины и оборачивается, глядя на него через открытую дверь. — Ты забыл одну вещь, Малек, — говорит она тихо. — Я уже сказала «нет» одному богу. Но тебе… — она позволяет себе улыбнуться. — Тебе я ещё не сказала «да» или «нет». Спокойной ночи, доктор Синнер. Спасибо за вечер. Машина Малека растворяется в ночи бесшумно, как призрак, оставляя её одну на тротуаре. Одри прижимает ладони к щекам, пытаясь охладить пылающее лицо. Она почти бегом врывается в подъезд, минует пустую вахту и поднимается по лестнице, не дожидаясь лифта. Комната встречает её знакомыми запахами и привычной обстановкой, от чего Одри немного расслабляется. Достаёт сигареты из кармана пальто и приоткрывает окно, удобно устраиваясь на подоконнике, поджав под себя одну ногу. Веришь ли ты в Бога? Он спрашивает это, когда тело кричит о прикосновении, а разум цепляется за последние крупицы смелости. Зачем? Чтобы предложить на его место себя? Тогда это должно было звучать как: Примешь ли ты меня как своего нового Бога?

***

Рождественский Лондон похож на праздничную открытку. Фонари и рождественские украшения пылают тысячами огней, отражаясь в мокрых мостовых. Воздух насыщен запахом хвои, имбирного печенья, дымком от уличных жаровен, где шкворчат каштаны. Редкие лучи солнца, пробившись сквозь серую завесу, превращают Темзу в ленту жидкого золота, по которой неспешно скользят баржи, украшенные рождественской иллюминацией. Толпы людей с пакетами снуют по Оксфорд-стрит. Одри протискивается сквозь них, невольно заражаясь атмосферой всеобщей суеты. В её сумке лежат два аккуратно завернутых подарка: для Мэрилин — тёплая кашемировая шаль цвета морской волны, а для Роберта — редкое подарочное издание книги о морских птицах Великобритании (орнитология — его страсть). О приёмных родителях она вспоминает с нежностью. Они — островок хрупкой нормальности в море её безумия. Что купить ему? Вопрос вертится в голове с тех пор, как вышла из метро. Проходя мимо витрин, сверкающих холодным блеском ювелирных украшений и дорогих часов, она машинально оценивает варианты. Книгу? Но какую? Дорогую ручку? Слишком банально. Что-то личное? Но что может быть личным между ними, кроме того, что он видел её нижнее бельё? Она представляет, как дарит ему что-то, а он берёт подарок с ледяной, аналитической вежливостью и откладывает в сторону. Даже сама мысль об этом унизительна. Она проходит мимо магазина элегантных мужских аксессуаров, даже не замедляя шаг. В ресторанчике, где она встречается с Рут, полно народа, но толпа уже не действует на Одри угнетающе. Рут лучится предвкушением поездки домой. Её рыжие волосы собраны в беспорядочный пучок, у ног примостился внушительный чемодан. — Одри! Ты потрясающе выглядишь, — Рут обнимает её, окидывая одобрительным взглядом. — Глаза горят, кожа сияет. Да и держишься ты увереннее. Результат работы с Синнером? Одри застенчиво улыбается подруге, уклончиво отвечая, что стала больше отдыхать. Она заказывает американо и кусок имбирного пирога. — А ты готова к отъезду? Как там… Бейзилстоук? — Да иди ты к чёрту, Одри! — возмущённо восклицает Рут, смеясь. — Когда ты уже запомнишь название моего городка? — она ещё раз любуется подаренными Одри перчатками на меху. — Мама уже изнывает от предвкушения, папа обещает настоящий рождественский пудинг с монеткой, младшая сестра требует подарков, — Рут закатывает глаза. — А у тебя какие планы на праздники? Будешь отмечать с родителями? — Да, — кивает Одри. — Сочельник и сам праздник проведу у них, а потом с головой зароюсь в конспекты и начну готовиться к экзаменам. — Спятила? До экзаменов ещё месяц! Отдыхай, подруга. Сходи в кино или на каток, проваляйся весь день в пижаме у телека. Видишь же, как благотворно на тебя влияет отдых! — Возможно. По крайней мере, я точно высплюсь на каникулах. А каток не моё, — мысль о публичном веселье вызывает тошноту. Они болтают ещё час. Рут щебечет о предстоящей поездке, о родных, о планах на каникулы. Одри слушает, кивает, вставляет реплики, но её мысли далеко. В кабинете Малека. В тёмном салоне его автомобиля. И голос его звучит громче голоса Рут. Когда они расплачиваются и выходят на улицу, уже смеркается. Подъезжает такси, и Рут обнимает Одри на прощание. — Береги себя, ладно? Счастливого Рождества! Одри обнимает её в ответ, уверяет, что точно будет отдыхать и идёт к метро, наугад, по боковым улочкам, где тише. Витрины маленьких бутиков светятся уютном: рождественские игрушки, керамика, старинные книги. Она останавливается у одной и, помедлив, заходит внутрь. Здесь тепло и нет пронизывающего ветра, поэтому Одри с интересом осматривает безделушки, листает букинистические книги. В книге о наполеоновских войнах её внимание привлекает иллюстрация, изображающая кавалерийского офицера, чей рукав мундира стянут толстым кожаным армбэндом, подчёркивая мощь бицепса. Ассоциация возникает сама собой: его запястье, обнажённое под отодвинутым манжетом, узор вен под тонкой кожей, губы, прикоснувшиеся в акте немыслимой дерзости… Идея подарка окончательно оформляется в её воображении. В Сохо она находит крошечную мастерскую кожевника и покупает две простые кожаные полосы, лишённые украшений, глубокого коричневого цвета, с матовой латунной пряжкой. Она тратит на этот подарок почти все свои накопления, но втайне уверена, что Малек оценит её жест. Подарок она упаковывает в коробку из плотного чёрного картона, выложенную изнутри тёмно-серым бархатом.

***

Утро Сочельника встречает её сообщением от Малека. Малек: Доброе утро, моя драгоценная. Видишь ли, я обнаружил в себе неожиданное желание увидеть тебя сегодня. Напиши мне номер своей комнаты и будь готова к 21:00. Одри перечитывает это сообщение несколько раз. Сегодня Малек точно не входил в её планы, и к обеду она должна помогать Мэрилин фаршировать индейку и пить глинтвейн у камина с Робертом. Несколько невыносимо долгих минут она молчит, мучительно размышляя, как стоит поступить, но затем отвечает: Одри: Готова к чему? Ожидание ответа заставляет её выкурить подряд две сигареты и спуститься в кофейню за латте. Малек отвечает только спустя полчаса. Малек: К тому, чтобы я вошёл не только в твой дом. Это так нахально и откровенно, что Одри чувствует, как краска заливает лицо. Она перечитывает это сообщение несколько раз, а затем пишет, что на этот день у неё другие планы. Но тут же стирает его. Одри: Это нелепо. Его ответ прилетает почти мгновенно. Малек: Не играй в невинность, Одри. Ты же не из тех, кто дрожит в предвкушении, когда слышит шаги на лестнице? Она до боли закусывает губу. Воздух уже, кажется, стравлен ожиданием. Опасность и притяжение сплелись в тугой узел где-то под рёбрами, но решение приходит внезапно. Одри: Комната 417. Уверены, что хотите засветиться в студенческом общежитии, профессор? Малек: Почти все разъехались. А у меня есть карточка для входа. Одри не спрашивает, откуда у него пропуск. Он всё равно не ответит. Она лишь пишет короткое «Ок», представляя, как будет врать приёмным родителям, почему сегодня не приедет. И судорожно прикидывает, так ли она хороша для того, кто увидит её без одежды. Телефон вибрирует очередным сообщением. Малек: Я займусь тобой, Одри. Основательно и неспешно. P.S: Только скажи «да». Одри встаёт и подходит к зеркалу. Поднимает футболку и проводит ладонью по животу, чуть ниже пупка. Кожа там гладкая, почти фарфоровая, идеальная. Но ей всё равно страшно от того, что Малек увидит её полностью обнажённой. Она представляет его руки, его рот, его, нависающего над ней… и живот сжимается от спазма, смеси ужаса и нездорового возбуждения. Но понимает, что давно уже пропала, и ей хочется быть спелёнатой его страстью, перейти границу между многословным и многомыслящим самоудовлетворением и горячим бессловесным сексом, отдаваться ему столько, сколько он захочет. О, в какое же пепелище превратились её совесть и целомудрие! К девяти вечера Одри уже готова. На ней чёрная блузка в тонкую белую полоску и длинная, узкая юбка из крепа с хищной молнией, идущей от бедра почти до щиколотки. Она решает не надевать ни одно из своих красивых платьев, чтобы он не думал, будто она специально наряжается для него. Но при этом надевает чулки и корсет — подарок Рут на день рождения два года назад. Каждый рывок шнурка заставляет грудь приподниматься, а дыхание становиться прерывистее. Это не только физический акт стягивания, но и метафорический — сжатие всех страхов, всех сомнений в плотный, управляемый узел где-то под диафрагмой. Теперь она ощущает тело как присутствие, как то, что напоминает о своём существовании не только, когда Малек рядом. Он на пороге. Есть что-то тёмное и болезненное в его лице, но он, заметив её взгляд, намечает улыбку. — Пригласишь войти? Этот вопрос риторический. Он уже переступает порог. Одри неловко поправляет юбку, судорожно размышляя, достаточно ли её комната прилично выглядит, дабы угодить его взыскательному вкусу. Его присутствие мгновенно заполняет крошечное пространство, почти вытесняя из него весь воздух. Он прячет в карман телефон, не отрывая взгляда от Одри. — Обувь снимать? — спрашивает он с лёгкой насмешкой, оглядывая потёртый коврик у двери. Она отрицательно качает головой, прижавшись спиной к комоду. Её мир сужается до него и его глаз, читающих её как открытую книгу. До его рук, которые вот-вот… Он делает шаг вперёд, и этого достаточно, чтобы оказаться рядом. Одри судорожно выдыхает. Но Малек тянется через неё к потрёпанной книге на комоде. Жан Жене «Богоматерь цветов». — А я смотрю, тебя привлекает эстетика ямы, моя девственная монашка, — он вертит книжку в руках и кладёт её обратно. — Французский поэт Поль Валери сказал, что это произведение гения, но его следует сжечь, — взгляд возвращается к ней. — Готова? — Да, — коротко отвечает она. Его рука неожиданно касается её волос, отводя выбившуюся прядь от виска. — Вот ты и сказала мне «да», драгоценная.