Doctrine of Submission

Они минуют яркие огни центра и сворачивают в район дорогих, но мрачноватых викторианских особняков, переделанных под апартаменты. Малек проезжает их все и паркуется у высоченного массивного здания из тёмного кирпича. — Выходите, мисс Мартин, — его голос вежлив, но в нём нет тепла, лишь формальная учтивость. Одри машинально кивает и чуть неуклюже выходит из машины. Он проводит её мимо безмолвного консьержа в лифт с панелью из чёрного стекла и нажимает код. За огромным окном расстилается город, похожий на светящуюся диаграмму. От этого зрелища захватывает дух и слегка кружится голова. Мелодичный звонок возвещает о том, что они прибыли, и двери разъезжаются на тринадцатом этаже. Холл его квартиры встречает простором и стерильной чистотой. Гладкий паркет отражает свет, в стены вмонтированы точечные светильники. За деревянной панелью скрывается шкаф. Единственное яркое пятно — большая абстрактная картина, висящая напротив входной двери. Малек галантно помогает Одри снять пальто, его пальцы лишь на мгновение касаются её плеч. Затем снимает свой тренч и аккуратно вешает оба в скрытый шкаф. Сегодня Малек облачён в идеально сидящий тёмно-серый костюм без галстука. Белая рубашка подчеркивает бледность его кожи, словно та сделана из снега. — Проходи, Одри, — гостеприимно говорит Малек. — И расслабься, я не собираюсь тебя есть. Пока что. Она позволяет себе лёгкую, кривоватую улыбку и входит в гостиную, прижимая к груди сумку, напряжённо оглядываясь. Эта комната, как и холл, абсолютно безлика. Ни книг, ни личных вещей, ни всякого рода безделушек. Минимум мебели: низкий чёрный диван, два кресла, стеклянный стол, несколько абстрактных металлических скульптур. На письменном столе открытый макбук и стопка бумаг. — Присаживайся, — он указывает на диван, а сам опускается в кресло, стоящее напротив. Избегая его взгляда, Одри достаёт из сумки подарочную коробку и ставит её на полированную столешницу перед ним. — Это тебе. С Рождеством, — говорит она тихо. Малек замирает. Он смотрит сначала на коробку, перевязанную серебряной лентой, потом на неё. Аккуратно берёт свой подарок, и его длинные пальцы начинают неторопливо развязывать ленточку. — Неожиданно, моя драгоценная. Теперь мне даже неловко из-за грязных мыслей по отношению к тебе, — он улыбается, явно наслаждаясь её смущением. — Ого, это чтобы рукав не сползал? — спрашивает Малек, разглядывая армбэнды. — Чтобы защитить то, что под рукавом. Или, наоборот, открыть, — отвечает Одри. В его глазах мелькает понимание. — Практично, — тянет он, и в его голосе слышится удовлетворение. Он достаёт один армбэнд, сжимает пряжку, проверяя замок — стальные зубцы смыкаются с негромким щёлканьем. Малек взвешивает армбэнд в руке. — Намеренно ли ты выбрала именно этот оттенок коричневого? Он почти в тон моим перчаткам для стрельбы. Она не отводит взгляда. Сознание цепляется за новую деталь о Малеке. Оказывается, он занимается стрельбой. Что ж, ему подходит это увлечение. — Нет, не намеренно. Но, по-моему, это красиво. Малек, не отрывая от нее взгляда, начинает закатывать рукав рубашки на левой руке. Медленно, будто нарочно тянет время, давая Одри разглядеть больше. Обнажает запястье, предплечье, сгиб локтя, показывая рельеф сухожилий. Одри замечает бледный, едва различимый шрам, пересекающий внутреннюю сторону предплечья. Он разворачивает армбэнд, примеряя широкую кожаную полосу выше локтя, так, чтобы нижний край закрывал начало предплечья, и кожа плотно облегала бицепс, затем заводит ремень в массивную стальную пряжку и плотно его затягивает, опуская руку. Теперь рукав рубашки надежно зафиксирован кожаным кольцом. Он сгибает руку в локте, напрягает бицепс — кожаный армбэнд подчеркивает мускулы и выглядит не чужеродно, а как продолжение его силы. На его губах появляется настоящая, тёплая улыбка — такая редкая и от этого ещё более обезоруживающая. — Спасибо, Одри, — говорит он, и в голосе звучит искренняя благодарность. Одри, пойманная этой улыбкой и внезапной теплотой, несмело отвечает улыбкой в ответ, и её напряжение чуть ослабевает. — У меня тоже есть для тебя кое-что. Надеюсь, ты оценишь. Малек поднимается с кресла, его тень скользит по паркету, перерезая геометрию гостиной. Он исчезает в полумраке коридора, оставляя Одри одну. Она сжимает руки на коленях. Что он может выбрать? Вряд ли очередное платье. Украшения? Духи? Все кажется слишком банальным, слишком не его. Он возвращается, неся в руках простую серую коробку. — Открой, — просит он. Одри протягивает руку и поднимает крышку. Это полумаска. Выкованная из тёмного серебра, мерцающего, как ночное небо. Она лёгкая на ощупь, даром что выполнена из металла. Это невероятно тонкая работа. Кажется, мастер сплёл её из тысяч микроскопических серебряных нитей, сплавленных в причудливый узор, напоминающий морозные кристаллы на стекле. Лоб полумаски венчает корона, обрамлённая стилизованными солнечными лучами. По краям свисают две цепи из миниатюрных звеньев, заканчивающиеся каплевидными подвесками. Они должны струиться по шее обладательницы маски, как слёзы. — Венецианская? — поражённо спрашивает Одри. — Не совсем. Я купил её во Франции. Это работа мастера XVIII века, работавшего при дворе одного весьма эксцентричного герцога, увлекавшегося алхимией и анатомией. Видишь узор? Это не просто орнамент, это стилизованное изображение сети нервов человеческого лица. Одри поднимает маску. Цепи тихо звенят, точно колокольчики на ветру. Там, где маска должна касаться кожи, металл инкрустирован крошечными, идеально отполированными пластинами перламутра. Они располагаются в точках, соответствующих основным нервным узлам первой трети лица. — Это же безумно дорого! — Брось. Восхищение в твоих глазах бесценно. Примеришь? — Не уверена… Мне нужно привыкнуть к обладанию подобной драгоценностью, — отказывается Одри, парализованная его щедростью. Это настолько роскошный подарок, что она не в силах поверить в то, что заслуживает такого. — Не буду настаивать. Идём, выпьем. Он не ждёт ответа, просто поворачивается и идёт через холл к скрытой в полутьме арке. Одри, пожав плечами, встаёт и следует за ним. Она оказывается в столовой, и контраст с предыдущим помещением здесь почти физически ощутим. В столовой царит глубокий полумрак. Единственный источник освещения — длинная, низкая люстра из металла и матового стекла, висящая над столом из полированного чёрного дерева. Она даёт приглушённый свет, достаточный лишь для того, чтобы выхватить из мрака полировку столешницы и блики на хрустальных бокалах, стоящих на сервировочном столике у стены. Окно во всю стену затянуто портьерами, и лишь узкая полоска внизу открывает вид на ночной город. Малек подходит к бару, встроенному в нишу. Подсветка внутри шкафов мягко высвечивает стройные ряды бутылок. — Виски? — спрашивает он, уже доставая два тяжёлых стакана. — У меня есть отличный «Маккаллан», выдержанный в хересных бочках. Тёплый, с нотами сухофруктов и дуба. — Да, пожалуйста, — отвечает Одри, хоть и не любит виски. Она садится на высокий барный стул и с интересом наблюдает за Малеком. Больше в этой комнате её ничего не интересует. Малек наливает алкоголь в стаканы. Кубики льда с тихим звоном падают из хрустальной ёмкости на стойке. Он аккуратно опускает их щипцами в каждый стакан, где они начинают потрескивать. — За неожиданные подарки, — произносит он тост, присаживаясь на соседний стул. Его нога почти касается её ноги под столом. — И за прозрачность намерений. Хотя, — он делает глоток, его глаза не отрываются от Одри, отражая блики виски в полумраке, — в этой комнате, я предпочитаю как раз некоторую непрозрачность. Она стимулирует воображение. Не находишь? Одри делает глоток виски. Тёплая жгучая волна растекается по телу, но не может до конца прогнать внутреннее напряжение. — Она очень отличается от гостиной, — замечает она, чтобы что-то сказать. Малек слегка наклоняет голову, его улыбка становится почти кошачьей. — Каждая комната должна служить своей цели, моя драгоценная. Гостиная — это витрина. А здесь… — он делает еще один глоток, его взгляд скользит по ее лицу, шее, останавливаясь на губах, — здесь можно позволить себе немного больше. Тени скрывают, но и обнажают. Создают интимность. Позволяют говорить то, что не скажешь при ярком свете. Например, о власти и боли. Возможно, ты права, Одри, и они — единственные подлинные божества, — возвращается Малек к их разговору в машине после приёма. — А молитва — крик под кнутом. Полная отдача себя в руки того, кто сильнее. Его взгляд скользит по её лицу, задержавшись на слегка приоткрытых губах, на быстром движении горла при глотании. Его игривость растворяется на глазах, уступая место чему-то тяжёлому и тёмному. Эта болезненность во взгляде мужчины метастазами расползается по его лицу. Он выглядит, словно человек на грани. Одри чувствует, как дрожат её пальцы, и она ставит бокал на стойку, побоявшись его разбить. — Ты разрушаешь всё, Одри, — шепчет он. — Границы, протоколы, мой контроль, — этим почти мучительным признанием он застаёт её врасплох. Она до боли стискивает пальцы. — Ты разрушил меня первым, — выдыхает она, чувствуя, как сердце бьётся на подступах к гортани, перекрывая речь. Она с усилием глотает слюну. — И теперь я не знаю, где кончается терапия и начинается аддикция. Где ты врач, а где мой личный демон. — Если я и разрушил тебя, то построю заново. По своему образу и подобию. Малек допивает виски. Его глаза, затенённые ресницами, совершенно тёмные в колеблющемся свете, прикованы к ней, к вырезу на её блузке, к обнажённой шее, мерцающей в полумраке моллюсковым перламутром. — Встань, — приказывает он. Одри повинуется. Она понимает, что всё ещё дрожит. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей от сердечного мускула, распространяющейся по всей кровеносной сети. Не в силах сдержать стыд и гордыню, она отворачивается и замирает. Зеркала. Она не заметила их, когда вошла. Одна из стен столовой не просто стена — она представляет собой огромные, от пола до потолка, полированные чёрные панели, отражающие всё с безжалостной чёткостью. И в этой дюжине мрачных зеркал она видит дюжину Малеков, поднимающихся со своих стульев. Дюжина теней в безупречных серых костюмах медленно, с хищной грацией приближающихся к дюжине Одри, застывших посреди комнаты в позе оцепеневшей птички. Один из Малеков в зеркале подходит к своему отражению Одри. Он не смотрит на неё настоящую, его взгляд прикован к её зеркальному двойнику. Пальцы находят крошечную пуговицу на её блузке и расстёгивают её. Затем следующую. И следующую. Он делает это не спеша, методично, с какой-то извращенной игривостью. «Не надо!» — проносится вихрем мысль, но губы не шевелятся. Голос застревает в горле, сдавленный волной жара. «Нет, продолжай!» — шепчет голос тёмного, голодного существа, которое он в ней пробудил. Последняя пуговица. Блузка расходится, и он стягивает её с узких девичьих плеч. В зеркалах падает юбка, скользя по бёдрам отражений, обнажая тонкие ноги в чулках. Потом приходит черёд корсета (у Малека вырывается вздох восхищения). Шёлк и кружева падают к ногам её зеркальных сестёр. На ней остаётся только бельё, прикрывающее последнюю тайну. Настоящий Малек стоит теперь прямо перед ней. Он не торопится. В чёрной глубине зеркал за его спиной блики от люстры пляшут, как отблески волн под холодным солнцем. Он поднимает руку, и его пальцы касаются её груди. — Ты изумительна. Ожившая гравюра Ропса. Но, пожалуй, снимем с тебя последний лоскуток твоего стыда. И вот она стоит перед ним и дюжиной зеркал совершенно нагая. Остаются только чулки — бесполезный аксессуар, не скрывающий умопомрачительной длины ног. Она видит себя в зеркалах — ошеломлённую хрупкую девушку, прикрывающую руками грудь в тщетной попытке сохранить последние крохи скромности. И видит его, одетого в безупречно дорогой костюм, который рассматривает всю её дюжину дюйм за дюймом, в бесконечной перспективе чёрных зеркал. — Руки вниз, — командует он мягко, но непререкаемо. Она, помедлив, подчиняется. — Вот так. Теперь ты совершенна. Он слегка толкает её назад, к столу, и Одри опирается на столешницу, инстинктивно раздвинув ноги. Самая развратная из всех возможных ситуаций, самая откровенная. И видя себя, выставленную напоказ в бесконечности отражений, она чувствует лишь дикое, всепоглощающее возбуждение. Неконтролируемое, как проливной дождь, оно восстаёт в ней вопреки стыду, вопреки страху, вопреки памяти о проповедях отца. Но Малек медленно смыкает её ноги своими руками. Она видит в зеркале, как уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. — Нет-нет, моя драгоценная. Пожалуй, я не стану спешить. Он наблюдает, как дрожь пробегает по её коже под его пристальным взглядом. Её учащённое дыхание кажется нескончаемой агонией. И геенна огненная оживает в ней, и свежеоткрытая жажда его тела делает гортань сухой. — Ты ведь не раз дрочила в своей келье, представляя меня, не так ли? — неожиданно грубо спрашивает он. — Ч-что?.. — Не заставляй меня спрашивать дважды, — предупреждение в его тоне острое, как лезвие. Оголённое запястье его поднимется, чтобы поправить ей волосы, и она подавляет в себе желание пугливо отстраниться. Одри закрывает глаза, чувствуя его невесомое прикосновение. Потом открывает их, уставившись в одно из отражений — в глаза своего такого же потерянного двойника. Горячая ладонь вожделения накрывает её лоно. — Да, — тихо отвечает она. — Я так и думал, — самодовольно отвечает Малек. — Так покажи, как ты трогала себя, думая обо мне. О моих руках, о том, что они могут сделать. — Я… я не… — шепот застревает в горле. — Брось, Одри. Я — твой новый Содом. Райский, порочный, единственный, кто имеет значение. Ты — земля после целого дня не такого уж тяжкого труда. Распаханная. Взрыхлённая. Готовая. Ну так давай, покажи мне свою готовность. Её рука медленно, предательски-неуверенно опускается. Пальцы скользят по холодной коже живота, спускаются ниже. В зеркалах десятки её рук повторяют это движение. Она видит, как её губы приоткрываются в беззвучном стоне, как напрягаются мышцы бёдер. — Умница, — поощряет он, и его взгляд прикован к месту, куда ведут её пальцы. — А теперь глубже. Покажи, как ты это любишь. Как представляла мои пальцы вместо своих. Средний палец, дрожа, скользит вниз, нащупывая точку-жемчужину под тонкой, натянутой кожей розовой раковины. Она задерживает дыхание и делает лёгкое, робкое движение кончиком пальца, боясь зайти дальше, глубже. Тело Одри вздрагивает, словно от удара током. — Твоя вагина просто создана для этого, — голос Малека становится глубже. Он видит всё: как напрягаются её соски в отражении, как пробегает мелкая дрожь по внутренней стороне бедра, как смазка блестит на её пальце при следующем, чуть более уверенном движении. — Ты представляла, как я заставляю тебя? Как прижимаю к кровати? Как срываю с тебя всё и заставляю кричать? Одри кивает, её палец закружился быстрее, вжимаясь в чувствительный узелок. Другая рука инстинктивно сжимает край стола, костяшки пальцев белеют. Зеркала продолжают множить её позор и её экстаз — спину, выгнутую дугой, ягодицы, напряжённые от опоры на стол, лицо, залитое румянцем, глаза, полные чего-то дикого, животного. Периферийным зрением она видит, как он смотрит на место соединения её ног, где собственный палец исчезает и появляется, как она истекает смазкой. Видит выражение его лица — похоть и холодное, безжалостное удовлетворение от обладания. Оргазм пронзает её, будто огненный меч, и внутренние мышцы бёдер сокращаются в рваном, бешеном темпе. Сладостная агония бьёт целенаправленно, в самую суть того, с чего началось всё существование. Она сжимает зубы, чтобы не застонать. — Господи, Одри! — его восклицание заставляет её вздрогнуть и замереть, восстанавливая дыхание. — Каким же никчёмным дураком был твой отец, если с младенчества внушил тебе, будто ты порочна, — он шагает ближе. — Ты удивительно прекрасна. Его тень накрывает девушку хищной неясытью, руки хватают её запястья. Одри ахает. Он легко разводит её руки в стороны, прижав ладони к столешнице позади нее, заставляя выпрямиться, выставить вперёд грудь, открыть все самое сокровенное взгляду и бесконечным зеркалам. Его длинные пальцы набегают, как волны, путаясь в каравелле её длинных волос. Губы Малека, прохладные и тонкие, касаются её верхней губы, и это лёгкое прикосновение — как падающий пепел. Одри замирает. Весь мир сужается до этой точки соприкосновения. Его тяжёлое дыхание смешивается с её прерывистым. Его губы нежно, но неумолимо сжимают верхнюю губу. Втягивают в себя и отпускают, сразу захватывая нижнюю. Это похоже не на ласку, а на разгрызание молодого побега. — В Сочельник, по слухам, прощаются все грехи. Мы проверим эту теорию, — шепчет он в её полуоткрытый рот. Рука ложится на её горло, большой палец очерчивает яремную ямку. Одри хочет углубить поцелуй, но он не позволяет ей этого. — Перестань так спешить, драгоценная. Ты получишь своё, только когда я этого захочу. Он отстраняется от её губ, оставив на них след не случившегося поцелуя, касается её ключиц, каждая из которых — хрупкий мост под пропастью горла. Он ведёт кончиком пальца вниз, по груди, к солнечному сплетению. Его палец останавливается над пупком, и Одри невольно подаётся ему навстречу. Пальцы смыкаются на нежной, чувствительной коже внутренней поверхности её бедра. Он гладит её то выше, то ниже, избегая самых интимных зон, но постоянно напоминая о них, о её незащищенности, о ее выставленной напоказ наготе. Наконец, он отстраняется и позволяет ей подняться. Одри смотрит на него, видя в его глазах предельное наслаждение её желанием, её абсолютной наготой. Она переводит взгляд ниже. Там, в полумраке, угадывается рельеф его возбуждения. — На колени, жрица моего сада, — приказывает он, подбросив в голос горсть иронии. Но не оставляя сомнения в том, что это приказ. Одри покорно опускается, догадываясь, каким будет его следующий шаг. — Расстегни мне брюки. Её неуверенные руки тянутся к пряжке его ремня, и ей кажется, что она сейчас запутается в собственных пальцах. Сердце громыхает так, что кажется, бьющаяся кровь прополощет ей горло. — Медленнее, — останавливает он её голосом. — Каждое твоё движение — буква в Святом Писании. Ты не раздеваешь, ты снимаешь покровы со своей новой, фаллической религии. Это так горячо и грязно, что захватывает дух. Пальцы, наконец, расправляются с пряжкой. Затем наступает очередь ширинки. Молния расстёгивается с низким возбуждающим звуком. Она чувствует жар и пульсацию сквозь ткань белья. Его запах мужчины, смешанный со слабым ароматом дорогого мыла. — Вынь, — шепчет Малек. В его голосе — холодное повеление похоти. Одри заводит пальцы за резинку. Касается горячей и напряжённой кожи, высвобождая главный цветок этого сада. Он уже готов. Вены-корни оплетают ствол, капля влаги блестит, как утренняя роса на запретном плоде. — Хочу узнать, так ли горяч твой непокорный рот. Такой жаркий, живой, алчущий моего поцелуя. Открой его и прими меня, ласкай мой член, — он тяжело дышит, но продолжает контролировать свой голос. Её рука обхватывает член его у основания. Кожа под пальцами бархатистая и невероятно горячая. Губы размыкаются под давлением его плоти. Он входит не сразу, щадя её неопытность. Головка проталкивается сквозь дрожащие губы, оставляя на них влажный, солёный след. Язык скользит вдоль нижней стороны ствола. Вправо, к основанию. Влево, к головке. Зигзаги стыда и принуждения. Змеиные тропы его удовольствия. — Твои руки не должны оставаться без дела, — шепчет он, прикрыв глаза. Одри слышит его тяжёлое, прерывистое дыхание, чувствует, как сжимаются его пальцы, обхватившие её плечи. Левая рука опускается ниже, к мошонке, легко сжимая её, как переспелый плод. Сад немеет, расступаясь выжженными землями, где единственной влагой была влага, сочившаяся в её рот. — Глубже, Одри, — стонет он, и его рука опускается ей на затылок, не давя, но направляя. Одри подаётся вперёд. Губы обхватывают его плотнее, и он заполняет рот, упираясь в нёбо. Мир сужается до этого жара во рту, до хриплого дыхания над ней, до влажного звука её работы. — Да… вот так… — его голос прерывист, пальцы сжимаются всё сильнее. — Какая же ты… способная ученица… боже, блядь, Одри… Глубокая судорога проходит по его телу, и он вгоняет член в её горло до упора. Одри издаёт сдавленный стон, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Она — почва, принимающая семя его господства. Вкус её слюны смешивается в горле с горькими семенем — евхаристия тёмного сада, где жертва вкушает саму себя, обретая знание через поругание. Она сидит на коленях, задыхаясь и откашливаясь. Глаза полны слёз. Малек смотрит на неё сверху, поправляя брюки. В его взгляде лишь усталость и бездонное, чёрное удовлетворение. — Dilige, et quod vis fac , — шепчет он, целуя её солёные глаза, заключая лицо её в колыбель своих ладоней. — Встань, Одри. Ты, должно быть, голодна. Идём ужинать, — говорит он, как ни в чём не бывало. Но Одри слишком ошеломлена, чтобы подвергать его слова анализу. Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. Жест галантного кавалера. Он ведёт её, слегка шатающуюся, на кухню, к столу, уже накрытому белоснежной скатертью. Мир зеркал отражает сюрреалистическую картину: разодетый мужчина ведёт за руку совершенно нагую девушку с натёртыми коленями и следами слюны на губах к изысканно сервированному рождественскому ужину. Апофеоз кощунства. Последний акт унижения — заставить её сесть за этот стол и вести светскую беседу. Будто он не был её личным дьяволом, а она — его причастием.