Doctrine of Submission

Тиканье часов на кухне кажется громоподобным, с трудом пробиваясь сквозь шум в её голове. Словно кто-то запустил под кожу море. За окном разыгралась метель, и два шума сливаются в один. «Рождество — время чудес», думает Одри с горькой иронией, аккуратно присаживаясь на любезно отодвинутый Малеком стул. Чудо ли это — сидеть здесь, нагой, с пересохшим ртом, где всё ещё ощущается привкус его плоти? На столе нет никакой еды, кроме декантера с вином, но сервировка такая изысканная, что она невольно любуется переливами серебра и тонким фарфором в синих тонах. — Ты же этого хотела, правда? — спрашивает Малек, небрежно облокотившись на столешницу. — Ты пришла сюда не за банальностями, не за лепетом влюбленного школяра. Ответь, не ждала ли ты от меня слов любви, драгоценная моя распутница? — Нет, я хотела, чтобы ты сказал я люблю тебя, Одри, я поймаю алого оленя, и мы ускачем на нём прочь из страны мертвецов. Куда-нибудь, где есть большое золотое Солнце, — замороженным голосом отвечает Одри, пряча за неумелой шуткой свою растерянность. Сладкую, как грехопадение, горькую, как его семя. Малек усмехается. — Такая прелестная, такая естественная в своём желании женщина не может быть пленницей собственной подавленной похоти. И уж тем более пленницей жалкой, мещанской морали, которая шепчет тебе о стыде. Ты должна быть выше этого. — Я не знаю, как вести себя с тобой, — признаётся Одри. — Мне странно и стыдно сидеть здесь, в твоём доме, без одежды, в то время как ты полностью одет. Я… боюсь того, к чему всё это приведёт, — упавшим голосом говорит она. — Ты добровольно согласилась прийти сюда и сыграть по моим правилам. Не тебе решать, что я должен делать и что должна делать ты. Но не бойся, я не сделаю тебе больно, Одри, — он делает акцент на этом слове, но Одри слишком расстроена, чтобы считать подтекст. «Уже делаешь», — проносится у неё в голове. «Каждым взглядом, каждым словом. Своим цинизмом. Своей нелюбовью». — Это не лишает меня моих страхов. Малек не успевает ответить. Его прерывает звонок домофона, и Одри вздрагивает, инстинктивно прикрыв грудь ладонями. — Ты кого-то ждёшь? — Доставку из ресторана. Ты же не думала, что я сам приготовлю ужин? Малек идёт открывать. Из холла доносится звонкий, юношеский голос, полный робкого почтения: — Доставка от «Le Cygne Noir», сэр. Ваш рождественский ужин. С Рождеством вас, сэр. — Несите на кухню. Прямо, потом налево. Поставьте на стол. Одри замирает от страха. Она представляет себя глазами этого курьера. Обнажённую. Сидящую за столом в чужом доме, как шлюха, которую только что отымели. Позор. Абсолютный, немыслимый позор. Она опускает голову так низко, что тёмные волны волос скрывают лицо, и упирается взглядом в невидимый узор скатерти. Но боковым зрением улавливает движение на пороге. Мальчишка-курьер стремительно входит в кухню и замирает, как вкопанный. Сумки в его руках, кажется, вот-вот выпадут. — Я попросил поставить на стол, юноша, — раздаётся за его спиной спокойный голос Малека. Всё это время он стоял в дверях, наблюдая. Его взгляд скользит от окаменевшего курьера к Одри, и в глубине непроницаемых глаз вспыхивает искра удовлетворения поставленной мизансценой. Публичным обнажением Одри перед чужими, невинными глазами. Курьер аккуратно подбирается к столу, стараясь не смотреть в сторону девушки. — Вот… вот ваш заказ, сэр, — выдыхает он, уставившись в пол. — Всё… всё горячее. Малек небрежно приоткрывает одну из сумок, и блаженная гримаса трогает его губы. — Идеально. Передай мою благодарность шеф-повару. Он достаёт из портмоне несколько купюр и подходит к курьеру, который стоит, опустив голову, пряча румянец смущения. Малек берёт его ладонь и вкладывает в неё деньги. Жест одновременно щедрый и унизительный. — С Рождеством, —чопорно говорит Малек. — Пусть ангел-хранитель проведёт тебя сквозь эту метель целым и невредимым. И помни: некоторые картины предназначены только для одного взгляда. И для вечного забвения. Малек провожает курьера и возвращается на кухню. Одри сидит в той же позе и, кажется, дышит через раз. Стыд на ней надет как вторая кожа, что плотнее и тяжелее любой одежды. — Тебе нечего стыдиться, Одри, — произносит он ласково, кончиками пальцев едва касаясь её плеча. — Ты идеальна в наготе. Превратить твою красоту в нечто низкое, грязное, совсем непотребное можно только ханжеством и рубищем морали. — Есть нормы приличия, — выдыхает Одри. Малек отворачивается и начинает расставлять блюда на скатерти. Серебряные крышки снимаются с тихим шипением, ароматы становятся насыщеннее и гуще, и Одри понимает, что совсем не голодна. — Нормы приличия? — повторяет он, не глядя на неё. — Милая Одри, это мой дом, и нормы приличия здесь устанавливаю только я. Всё остальное — предрассудки толпы, которой здесь нет. — Удобная позиция. Малек не отвечает, продолжая сервировку. Одри чувствует себя среди этого готовящегося пиршества нищенкой у врат храма. Запахи щекочут ноздри: домашний аромат сочной индейки, пропитанной соком яблок, землистый — трюфельного пюре, дымчатый — копчёных мидий в сливочном соусе, сладковато-пряный — клюквенного конфитюра. Малек ставит перед ней тарелку из тончайшего фарфора, отрезает и кладёт на неё кусочек грудки, поливает её соусом. — Ешь, Одри, —говорит он и придвигает другой стул вплотную к её, так что его бедро почти касается её бедра. Эта близость давит и напоминает о том, что произошло. Он так близко, что она видит каждую ресницу и тень от них на скулах, каждый лучик морщин в углах глаз. Его мужская красота настолько запредельна, что от неё захватывает дух. Он похож на статую падшего ангела — прекрасную и мёртвую внутри. — Я не могу, — вырывается у неё, хотя вообще-то она хочет сказать, что не голодна. Но сдавать назад поздно. — Не можешь? — он поворачивается и смотрит на неё в упор. Одри чувствует его дыхание на своей щеке. — Тогда позволь мне. Он берет её вилку и нож, подцепляя кусочек грудки. И подносит к её губам. — Открой рот, драгоценная. Это не приглашение, а приказ, облечённый в обманчивую мягкость интонации. Одри хочется рассмеяться, но она почему-то послушно размыкает губы. Словно он гипнотизирует её, постепенно лишая воли. Тёплое, нежное мясо касается языка. Серая бездна глаз не отрывается от её лица. — Вот так, — произносит он, и в его голосе звучит неожиданная, почти пугающая ласковость. — Видишь? Всё не так страшно. — Отдай вилку, — Одри забирает у него столовый прибор. — Я сама. — Не смею тебе перечить, — улыбается Малек. — Вина? Одри кивает. Малек наливает вино в бокал, но подносит его к своим губам. Его глаза не отрываются от неё, пока он делает медленный глоток. Вино окрашивает губы Малека греховным багрянцем. Он задерживает его во рту и поворачивается к Одри. Прохладные пальцы касаются подбородка, и его губы смыкаются на её губах, передавая вино в подобии поцелуя. Густое, терпкое, с нотами ежевики и железа. Одри вынуждена глотать, чувствуя, как Христова кровь сдабривает выжженную землю её рта. Когда он отрывается от её губ, тонкая нить слюны протягивается меж их ртами. — Так гораздо вкуснее, не находишь? Одри кивает, чувствуя, как горят её губы. Малек улыбается, и у неё ощущение, что под ней разверзлась земля. Потому что, видя его так близко, видя игру света на его резких скулах, тень лукавой усмешки, касающуюся губ, ощущая странное магнетическое тепло, исходящее от него, несмотря на ледяные глаза, она понимает с ужасающей ясностью, что это не просто влечение. Это дикая, иррациональная, самоубийственная любовь к своему палачу и искусителю. О Боже, она любит его. Любит его дьявольскую, нечеловеческую красоту. Любит его серые, неживые глаза, в которых отражается её личный ад. Наслаждается каждым его прикосновением, даже этим унизительным ритуальным кормлением. Его близость — яд, от которого горит все внутри, но от которого она не может отказаться. Любит так, что ей хочется поцеловать даже его голос. — Ты так прекрасна, когда покорна, — бормочет он, смахивая крошку с её губы кончиком пальца. Жест почти супружеский, но ей больно от него. Больно, потому что она знает — он не способен ответить. Он наслаждается не ею, а своей властью над ней, над её чувствами, над самой её сутью. Она обращает к нему глаза свои, полные мольбы. — Я… хочу домой, Малек. Пожалуйста, отвези меня или я вызову такси. Он откладывает нож и вилку. Смотрит на неё с наигранным недоумением. — Домой? Рождество ещё не наступило, Господь ещё не родился в яслях, а весь мир замер. Ты останешься здесь до утра, бесценная Одри. Это моя забота о тебе. — Не юродствуй. Пожалуйста. — Я серьёзно, Одри. Останься, мне это нужно, — на этот раз в голосе Малека нет издёвки. — И что, мы ляжем спать вместе? Как трепетные влюблённые? — решается она на провокацию — попытку докопаться до чего-то настоящего, до искры человеческого чувства за этой маской дьявола-искусителя. Она смотрит ему прямо в глаза, ища хоть тень смущения или желания, а не только вожделенную похоть. Малек отпивает вина и тонко улыбается, не ведясь на её провокацию. — Одри, дитя моё, — его голос обретает медовые нотки набожности, как у священника, читающего проповедь, — разве не учит нас Святая Матерь Церковь о благодати воздержания? О святости раздельных лож, где каждая душа предстоит пред Господом в чистоте своего уединения? Мы разделим эту ночь, как благочестивые супруги после тридцати пяти лет своего союза пред Господом. Каждый в своей спальне. — Мы с тобой не супруги. И если так чтишь святость воздержания и уединения перед Господом, то я предпочту провести эту ночь у себя дома. В своей постели, — язвительно отвечает Одри. Она уже не чувствует своей наготы, и в ней борются два чувства — любовь и злость. Малек вновь игнорирует её выпад. В полном молчании они продолжают ужин. Одри прикидывает, хватит ли ей оставшихся на карте денег, чтобы вызвать такси в такое время, как вдруг Малек нарушает молчание: — Вообще-то я ещё не закончил с тобой, драгоценная. Сначала я отдам тебе должок, а благочестие оставлю ночи, — он допивает вино одним глотком. — Если ты наелась, то идём. Его взгляд становится ещё более холодным, более отрешённым. Но Одри берёт протянутую руку. Она вновь в его власти. Комната Малека, как и остальные увиденные ею комнаты, выполнена в стиле минимализма. Здесь нет ничего лишнего. Окно закрыто чёрными жалюзи. Кровать застелена безупречно белым бельём. Единственный источник света — узкая светодиодная лента по периметру потолка, и этот безжизненный белый свет словно делает воздух в комнате холоднее. Малек грубо толкает девушку на кровать. Её тело кажется хрупким и уязвимым на фоне безжалостной геометрии комнаты. Но она не пытается прикрыться руками, зная, что это бессмысленно. Он наклоняется над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, заточая её в клетку своего тела. Из проповедника и надзирателя он вновь становится хищником, жаждущим её плоти. — Малек, что ты… — Закрой рот, Одри. Твоё молчание не в пример сексуальнее этих жалких попыток остановить меня. Одри вспыхивает. Он вновь переключается, становясь властным, холодным, но жаждущим её тела. Его пальцы одной руки медленно и почти благоговейно касаются её груди, а второй — настойчиво спускаются ниже. Туда, где она вновь влажная, готовая наконец принять его. Средний палец находит вход, и он смотрит ей прямо в глаза, наблюдая, как зрачки расширяются от этого вторжения. — Что, теперь ты не в силах тактично отказаться от меня? — он вводит палец глубже, и её внутренние мышцы судорожно сжимаются, пытаясь его изгнать. Одри подавляет стон. Его палец двигается внутри неё — не лаская, а исследуя. Нащупывая каждую складку, каждую точку напряжения. Он добавляет второй палец, растягивая девушку нежно, но неумолимо. Ей не хватает воздуха. — Представляла ли ты как я тебе отлизываю? — его пальцы начинают двигаться быстрее, глубже, с жестокой точностью, нацеленной на ту самую точку, что заставляет тело выгибаться дугой. — Как нарушаю все твои границы своим языком? Одри молчит, стиснув зубы, распалённая и униженная. Она пытается сопротивляться нарастающей волне, пока его пальцы, знающие её тело лучше её самой, не вырывают из её глотки короткое слово: — Да! И тогда он целует её. Не в губы. Не в шею. Не в ключицу. Не в грудь. Не в рёбра. Не в живот. Его губы, прохладные и удивительно мягкие, прикасаются к самому центру её стыда и возбуждения, к тому предательски распустившемуся бутону, что он так методично обнажил. Язык — плоский и точный инструмент — скользит по лодочке клитора медленно, с невыносимой расчётливостью. Одри вздрагивает всем телом, как от удара током. Тихий звук, вырвавшийся из её горла обращается нечеловеческим — стон, смешанный с рыданием, дико-ликующий, первобытный. Он не спешит. Его язык выписывает сложные, изощрённые узоры, то надавливая с почти болезненной интенсивностью, то едва касаясь. Он вновь вводит сначала один, затем два пальца, одновременно усиливая давление языка. Движения пальцев такие же методичные, как расстёгивание пуговиц — глубокие, выверенные толчки, находившие отклик в самой глубине её существа. Она сжимается вокруг его пальцев так сильно, что ему приходится прикладывать усилие, чтобы не дать им быть вытолкнутыми. Всё самое важное, всё самое блажное сосредоточено вокруг его языка, и эта языческая, вертеповерная пытка растягивается до бесконечности, пока он не доводит её до оргазма, смешав унижение и освобождение, стыд и животный восторг в неразделимый сплав. Всё её тело становится одной сплошной дрожью. Малек медленно вынимает пальцы, потом подносит к своим губам и медленно облизывает. — Говорю руками, как отец церкви… — его рука опускается ей на затылок, прижимая к себе. — Вот теперь мы будем спать. Как я и утверждал за ужином, каждый в своей постели.