Doctrine of Submission

— Постой! — вырывается у Одри. Она торопливо отставляет пустую кружку и почти бегом устремляется к нему. Малек оборачивается. Тень от окна рассекает его лицо пополам. — Что такое, Одри? — спрашивает он бесстрастно. — Я думала… — начинает она, не зная, как продолжить эту внезапную и бессмысленную реплику. Я думала, что ты привёз меня в свой дом для другого. Что мы займёмся сексом, и я вновь буду плавиться от твоих прикосновений, сгорая от возбуждения и стыда. Он ловит её взгляд. В его глазах — не желание, не насмешка и не злость, а только бесконечная усталость. — Думала что? — спрашивает он. — Что я просто трахну тебя? Ведь иного сценария ты не предусматриваешь, верно? Одри отводит глаза. Жар стыда обжигает её меловые щеки. Он прав. Именно этого она ждала. Требовала всем своим дрожащим существом, как подтверждения нужности. — Это было бы проще, — выдыхает она. — Понятнее для моих чувств, чем просто поболтать и разойтись по разным спальням. Малек прислоняется к косяку, и его силуэт почти сливается с тёмным деревом. — Чувства — ненадёжный компас, Одри. Ты видишь только чёрное и белое, а мир куда сложнее. И, возможно… — он запинается, — …возможно, я впервые за долгие годы захотел поступить правильно. — Правильно? Как это? — Переступить через свои желания ради другого. Ты продрогла, ты вся один сплошной нерв, и ожидаешь, что я вновь начну провоцировать и унижать тебя, когда я вовсе этого не желаю. Ты устала, в конце концов, просидев в библиотеке до самого её закрытия. Как думаешь, будет правильно воспользоваться твоей уязвимостью сейчас, когда ты согласилась не потому, что хочешь меня, а потому что побоялась сказать «нет»? Ты и сейчас боишься разочаровать меня, боишься, что я отвергну тебя. Это ли не самая грязная форма насилия? Одри нервно смеётся. Он не может быть настолько слепым, не замечать, что она влюблена в него. Что ей до жути больно от его равнодушия. Настолько, что ей кажется, будто на неё рухнуло небо. Разве стоит пространство одной мужской ладони крушения небес? Да, чёрт побери, стоит. Она и сама вовсю падает, забыв, где верх, а где низ, и всё в ней — для него. — Я нуждаюсь в тебе, чёрт возьми! Нуждаюсь! Неужели ты такой эгоист, что не видишь этого? — в отчаянии выкрикивает она, наплевав, как выглядит в эту минуту. Она слишком скучала по нему. Слишком. — Ты не справляешься, Одри, — отвечает Малек, небрежно облокотившись о косяк. — Я дал тебе шанс разобраться в себе самостоятельно, без моего присутствия, но ты до сих пор нуждаешься в том, чтобы кто-то структурировал твой хаос и дал контроль над ним. — Не кто-то. Ты, — выдыхает Одри, окончательно павшая перед ним. Перед ней больше не стоит вопросов: бояться ли? цепляться ли? бежать? молить? кричать? Вопрос любви упрощается до акта капитуляции. — Тогда запомни раз и навсегда, что такое «я», — произносит он тихо и чётко, с каждым шагом сокращая расстояние между ними. Приглушённый свет выхватывает лихорадочный блеск его расширенных зрачков и бешеную пульсацию вены на шее. — Я не спаситель. Не ангел-хранитель. Не рыцарь. Я беру то, что мне нужно, когда этого захочу, а сейчас мне не нужно от тебя ничего. Представляешь, так тоже бывает — порой мужчине не нужна женщина, чтобы скоротать ночь. — Тогда почему ты подошёл ко мне слишком близко, Малек? Почему твоё дыхание сбилось, а сердце заколотилось чаще? — она указывает на его горло, на едва заметную пульсацию вены. Он отступает на шаг, отшатываясь от неё, как от прокажённой, и молчит. Но в тишине между ними — её вопль: Как ты смеешь смотреть на меня так, будто хочешь разломить волю мою, как хлеб причастия, когда твой Иисус шепчет тебе в висок о грехе? Как мне проснуться в сизом свете зари — холодной, без обещания тепла — когда твой проклятый спаситель уже поставил тебя на кон, как фишку в своей бесконечной игре на выживание? — Не испытывай меня, — шипит он. — Не подбрасывай хворост в разгорающийся огонь. Одри не отводит взгляда. Выдающийся позор так бесстыдно предлагать себя мужчине, но интуитивно она чувствует, что поступает правильно. Её ступни на вращающейся глыбе земли чувствуют тяжесть небесного свода. — Я уже вся — пепел, — выдыхает она, и голос её дрожит не от страха, а от желания. Эта Одри — катящаяся лавина. И ОНА ТАК ЕГО ХОЧЕТ! На мгновение ей кажется, что каменная маска его лица вот-вот треснет. Будто из-подо льда на миг выглядывает что-то живое, безумно желающее её в ответ. Но это мираж. Он лишь вздыхает, и усталость в его глазах сгущается до непроглядной тьмы. — Иди спать, Одри, — чеканит Малек. — Завтра утром я отвезу тебя позавтракать в какое-нибудь приличное место, и ты отправишься в колледж, как прилежная студентка и, возможно, будущая практикантка в клинике моего отца. А потом мы обсудим возможность продолжения наших сессий. Её будит навязчивая вибрация, когда за окном брезжит серый зимний рассвет. Одри спала беспокойно, утопая в кошмарах, осколки которых все ещё цепляются за край памяти. Она нащупывает свой телефон на тумбе из чёрного стекла, пальцы скользят по гладкой поверхности, случайно задевая стакан с водой. Тот летит на пол, взрываясь каскадом осколков, и Одри окончательно просыпается. Официальный голос в трубке сухо приветствует девушку. — Мисс Мартин? Вас беспокоят из Тюрьмы Его Величества Белмарш. Ваш отец, Чарльз Картер, сегодня ночью скончался. Предварительная причина — остановка сердца. Вы указаны как контактное лицо… Слова повисают в воздухе. Одри медленно опускается на край кровати, отрешённо думая о том, как бы ненароком не наступить на осколки, и что паркет под босыми ногами слишком холодный. Голос превращается в отдалённый гул. Он мёртв. Он действительно мёртв. Да примет дьявол его душу. Не сгорел в пожаре при штурме этой проклятой общины, не задохнулся под обломками обрушившейся кровли молельного дома. Умер банально и легко: от остановки сердца в казенной постели. Точно праведник. Ощущение кажется странным: не облегчение, не скорбь, а огромная, зияющая пустота. Как будто вырвали с корнем старый, больной зуб, который годами гноился и ныл, и теперь на его месте кровоточащая сырая яма. Она столько лет желала ему всевозможных страданий, но даже перед смертью он не страдал ни секунды. Воистину нет справедливости в подлунном мире. — …мы направим письменное уведомление… распоряжения относительно тела… — доносится из трубки. — Мисс, вы меня слушаете? Она равнодушно отключается. Ей всё равно, что сделают с его телом. Пусть сожгут, закопают, развеют по тюремному двору, просто выбросят, как падаль. Прах к праху. Одри спускается вниз, уже полностью одетая. Мир за окном кажется серым и плоским. Малек сидит в гостиной с макбуком на коленях и что-то быстро печатает. Увидев Одри, он поднимает голову, и она машинально отмечает, что в его глазах горит игривый, опасный огонёк — знакомый и чуждый одновременно. Ей неловко встречаться с ним взглядом, и на мгновение она ощущает укол досады. Зачем же было так унижаться перед ним? Мелькает греховная мысль о том, что отец умер так вовремя, предоставив ей шанс перебить этой новостью все неловкие объяснения насчёт вчера. — Мой отец умер, — опережает она любую его фразу. Малек закрывает макбук. — Прискорбно. Но тебе вовсе не нужны соболезнования, не так ли? — говорит он, и Одри морщится. Очевидно, что ему плевать. Как, впрочем, и ей, несмотря на подтачивающее чувство ненависти к себе за греховные мысли. Не так-то просто откинуть их, ведь она привыкла поступать правильно. — Лучше расскажи, что ты чувствуешь по этому поводу? — А мы негласно вернулись к нашим сеансам? — спрашивает Одри. — Или ты коллекционируешь чужие реакции на смерть родителей? Малек негромко смеётся. — Не будь такой язвой, драгоценная. Выглядит дёшево. — Ты обещал мне завтрак, — сухо отвечает Одри, пропуская мимо ушей его колкость. Сейчас она бы предпочла остаться в одиночестве, но страх возвращения панических атак останавливает её от этого шага. Лучше уж слушать болтовню Малека, а потом отвлечься лекциями. Жаль, что до них ещё так много времени. — Да, конечно. Я не отказываюсь от своих слов. — Но сперва мне нужно домой. Я не могу появиться в колледже во вчерашней одежде. — Так, словно провела эту ночь с мужчиной и не успела переодеться? — ехидно спрашивает Малек, но Одри не ведётся на провокацию. — Я не имею привычки два дня подряд ходить в одном и том же белье, — спокойно отвечает она. — О, прости, моя маленькая педантка. Было крайне неуважительно с моей стороны, спрашивать тебя об этом, — хмыкает Малек. — Что ж, я только поднимусь в свою спальню, и можно выдвигаться.

***

Путь до общежития они проделывают в полном молчании. Одри курит, слегка опустив стекло, и Малек ни словом, ни жестом не выдаёт, что он против этой её привычки. Она переодевается в чёрное шерстяное платье, стягивает волосы в хвост, надевает приличествующую трауру шляпу и выходит, машинально закинув в сумку конспекты. Кофейня, которую выбрал Малек, находится в старой части города и выглядит помпезно. Высокие потолки, фрески, бархатные кресла, тихий, но чувственный нью-эйдж в динамиках. Малек выбирает уединенный столик в нише и сразу заказывает два кофе по-венски. Она ловит его одобрительный взгляд, которым он одаривает её платье. — Что ты будешь есть? — спрашивает он, галантно подавая меню ей первой. — Нет аппетита, — отвечает Одри. — Просто выпью кофе. Малек кивает, не пытаясь настаивать на том, чтобы девушка поела. — Поговорим? — спрашивает он, откладывая вилку, заказав для неё ещё чашку кофе. Его поза меняется, становится более собранной, но в глазах играет знакомый огонек кощунства. — Об отце? — Да. Ты ведь не простила его. — Не простила, — не отрицает Одри. — Мы всё-таки возвращаемся к нашим встречам? Только что-то это помещение не слишком похоже на твой кабинет. — Ну, Одри, то, что произошло между нами, тоже не похоже на отношения психотерапевта и пациентки, — улыбается Малек, и глаза его горят лукавым блеском. Сердце её замирает: почему он не мог быть таким вчера?.. — Туше, — говорит она. — На самом деле ты и себя не простила, — его тон становится серьёзным. — Ты даже сейчас грызёшь себя за то, что ненавидишь мёртвого. — Одри вздрагивает: его слова попадают в цель. — Но смерть — это всегда порог. Не важно, как ты относилась к отцу и каким чудовищем он был в этой жизни. Религия, при всей её примитивности, кое-что уловила верно: для живых важны ритуалы перехода, они помогают тем, кто остался, закрыть дверь. Даже если за ней — только пустота и прах. — Религия, — она произносит это слово с ледяной отчётливостью, — дала моему отцу инструменты, чтобы разрушать жизни. Она дала ему оправдание для его безумия. Я не собираюсь его прощать. — Я говорю не о прощении. Даже если ты отвергаешь догматы, сам механизм ритуала имеет силу. Это архетипично и не обязательно о вере. Скорее о катарсисе, — его двусмысленная улыбка сбирает Одри с толку, и она напрягается. — К чему ты ведёшь? — Сейчас мы отправимся в церковь и помолимся за упокой души его, попрощавшись навсегда. Не стоит таскать за собой могилы прошлого, Одри. — Зачем тебе это? — спрашивает Одри, чувствуя подвох. — Я всё ещё твой психотерапевт. К тому же наблюдать за рождением свободы в храме рабства — это чистая поэзия, — он делает глоток кофе. — И я не отказывался от тебя, глупышка, а дал время разобраться в себе. Но тебя всё ещё следует вести за руку, так я подаю её тебе — бери. Он протягивает ей ладонь через столик, и Одри замирает. Внутри неё сталкиваются два полюса: отвращение к религии и вбитая с детства «правильность». Смерть требует ритуала, нужно поставить точку, даже если её молитвы — обычный фарс. Она смотрит на свой бокал, игнорируя протянутую руку. Сливки осели, обнажив тёмную, горькую жидкость. Как её собственная душа — сверху наносная правильность, а под ней — холодная, непроглядная бездна. — Церковь — это последнее место, где я хотела бы быть сегодня, — твёрдо отвечает она наконец. Малек убирает руку, нисколько не огорчённый её несговорчивостью. — Обещаю, тебе понравится, — заговорщически говорит он, бросая на столик несколько купюр. — Идём, драгоценная. Ты же не хочешь опоздать на учёбу?

***

Он привозит её в Собор Святой Троицы. Обычно здесь всегда ошиваются туристы, но утром буднего дня здесь тихо. Лишь карканье ворон нарушает торжественный покой. Одинокие снежинки, срывающиеся с неба, разбиваются о тимпан портала, откуда каменный Христос взирает на них с безразличием вечности. Одри оставляет пальто в машине и надевает шляпу с широкими полями, пряча лицо. Малек внезапно останавливает её в тени портала. Её мысли — сухие листья на ветру, рассыпанные бусины, стаи испуганных птиц. — Что ты делаешь? — спрашивает она шёпотом, ощущая, как гулко бьётся сердце. Ответом становятся его руки. Неожиданно горячие пальцы впиваются в запястья, подняв их высоко над головой, пригвоздив ладонями к шершавой, ледяной стене. Одри ахает — звук проглочен его ртом. Его губы твёрдые, требовательные, лишённые нежности, вторгаются в её рот с неожиданной страстью. Его язык заполняет её, как расплавленный металл форму, и он на вкус, как пепел. Тело девушки выгибается дугой, пытаясь отстраниться от камня и от него одновременно, но руки надёжно зафиксированы его железной хваткой. Он целует её по-настоящему, отрывисто и жадно. Стремена мужских ладоней больше не сдерживают её руки, а обхватывают лицо, и она кажется себе такой маленькой и хрупкой в этом желанном абрисе его объятий. Её любовь, готовая на всё, взмывает внутри неё вихрем, опалённым светом, сжигающим остатки страха. Она отвечает ему — неистово, с безумием ныряльщика, бросающегося за жемчужиной в пучину, знающего, что должен умереть от истощения сил. Или дикой самоубийственной птицы, пикирующей на терновые шипы. Освобождённые руки обвивают его шею, не давая отступить, прижимая к себе, к самому сердцу, к самой душе, взывающей только к нему. «Ялюблютебяялюблютебяялюблютебя», мысленно повторяет Одри вновь и вновь. Она приговорена любить его и безоружна перед этим чувством. Жить или не жить — какая разница? Она падает, разбивается, исчезает в воронке его воли. Святая Надежда, охранявшая моё лоно, — сгинь! Святая Чистота, — разожми кулак! Святая Воля, — разорвись, открой настежь сердце! Карканье ворон смешивается с бешеным стуком крови в висках. Одри чувствует, как в самой её глубине рождается сумасшедшее возбуждение, как под его натиском рушатся последние стены, возведенные вчерашним отказом. Она забывает, что они в церкви. Шляпа съезжает набок, выпустив прядь волос, которую он тут же грубо отбрасывает от её виска. Но вот он отстраняется и без слов он разворачивает её. Щекой Одри чувствует холод стены, охлаждающий её жар. Малек резко задирает подол платья. — Что ты делаешь?! — Одри с ужасом думает о том, что их кто-нибудь увидит, о том, что здесь наверняка есть камеры. — Перестань! Его руки скользят под платье. Холодный воздух бьёт по обнажённым бедрам. Одри судорожно дёргается в попытке вырваться. — Перестань! Малек, что на тебя нашло?! Здесь же… — Тише, моя мятежная голубка, — его шёпот обжигает ухо, губы касаются мочки, заставив её вздрогнуть. — Стоять смирно. Я же обещал, тебе понравится. Разве нет? — Его палец скользит под резинку трусиков. Она подавляет стон. — Нет! Не здесь! — Ох, Одри, Одри, маловерка. Ты — ходячий парадокс. Твоё тело жаждет прикосновений, а душа всё ещё закована в броню догмата, — он притворно вздыхает. — Придётся на время заткнуть этот прелестный, лживый ротик, — его рука накрывает её губы, точно плат Вероники. Из внутреннего кармана пиджака он достаёт небольшую коробочку и открывает её. Внутри — небольшой предмет обтекаемой формы, выполненный из чёрного силикона. Сердце Одри падает. Проклятый, извращённый ублюдок! — Догадалась? — усмехается он, видя её полные ужаса и предвкушения глаза. — Ты же не веришь в Бога, так что это не должно стать для тебя проблемой. Рука вновь скользит под платье, между её дрожащих бедер. Прохладный вибратор касается запретного входа, уже влажного, распалённого поцелуями Малека. Она вздрагивает, и он глубоко вводит игрушку, не заморачиваясь над прелюдией. Одри вскрикивает через ладонь. — Шшш, Одри. Здесь так не кричат. Только молятся… или стонут очень-очень тихо, — он поправляет платье, разглаживая складки, превращая её вновь в приличную девушку, если не считать дикого блеска в глазах и вибратора внутри. — Вот теперь мы можем войти. Ну как, комфортно? — Когда-нибудь я убью тебя, — бессильно отвечает Одри, чувствуя непривычную заполненность. — А кто сказал, что я буду сопротивляться? — усмехается Малек. Он берёт её под локоть, ведя вперёд, в неф собора. Собор встречает их гулкой тишиной. В этот ранний час прихожан почти нет, и Одри с облегчением вздыхает. Свет фильтруется через витражи — кроваво-красный, синий, жёлтый, падая на пол цветными кляксами. Они идут к передним рядам, и девушка чувствует, что каждым шагом своим оскверняет это место. Можно не верить в Бога, но никто не даёт ей право на подобное богохульство. Однако плоть предательски ликует от этой запретной заполненности, от щекочущего ожидания. Малек сворачивает чуть в сторону, и они направляются к боковой капелле Скорбящей Богоматери. Беломраморная Мария с мечом в сердце смотрит в пустоту. Одри опускается на колени на жёсткую деревянную скамеечку и сжимает руки. Пустота внутри сменяется ледяным комом ненависти. Малек подбрасывает на ладони маленький пульт. — Молись, Одри, — его шёпот горяч, как дыхание инкуба. Он опускается рядом, принимая позу благочестивого прихожанина. — Перефразирую Лорку: и пусть все святые слетятся на его похороны с колокольным звоном, стоит ему испустить дух. Одри закрывает глаза. Сердце стучит набатом, а присутствие Малека нервирует. Стандартные молитвы за упокой кажутся ей кощунством. Она глубоко вздыхает: — Из глубин взываю к Тебе, Господи… — её голос дрожит, и тогда она чувствует это. Лёгкое, едва уловимое жужжание глубоко внутри, пронзает её, как крошечный электрический разряд. От неожиданности она ахает. Волна тепла прокатывается от лона к соскам, заставив их налиться. — Почему ты остановилась, Одри? Продолжай, — голос Малека звучит почти по-мефистофелевски. — Господи, услышь голос мой… — Её тело предательски откликается на вибрацию, вопреки стыду и святости места. Жужжание становится глубже и настойчивее. Она непроизвольно сжимает бёдра, попытавшись сосредоточиться на бесстрастном лике Богоматери. — …Да будут уши Твои внимательны… к голосу моления моего… — Вибрация снова усиливается, перейдя на средний режим. Теперь это невозможно игнорировать. Приятная пульсация превращается в настойчивое требование разрядки. Она сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сосредоточиться на боли, а не на растущем, греховном удовольствии. Нет. Нет. Нет. — Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония… — голос её срывается. Она вспоминает отца, читающего этот псалом, его яростный взгляд, обличающий беззакония плоти. Спазм сладострастного напряжения сжимает низ живота. Она хватается за протянутую руку Малека до побелевших костяшек. Вибратор пульсирует, ударяя в самую чувствительную точку женского тела. — О, боже!.. — вырывается у неё в полустоне. Тело архаично требует разрядки. — Через ощущения — к катарсису, — шепчет Малек, демонстративно прибавляя мощность. — …Господи, кто устоит? — где-то вдали начинают звучать колокола, и ей кажется, что в сочетании с пульсирующей вибрацией звон монастырского колокола звучит прямо в её матке. Мускулы живота напрягаются. Между ног мокро и горячо. Старая прихожанка у подсвечника оборачивается, подслеповато прищуриваясь. Одри тут же выпрямляется под её взглядом, пытаясь дышать ровно. — Пусть оргазм станет твоим отпущением грехов. Твоим личным воскресением. Он выкручивает мощность на максимум. Одри вцепляется в его руку, и её тело выгибает в немом спазме. Глаза широко распахиваются, уставившись на Богоматерь, но она не видит её. Она видит только белые вспышки, чувствует только конвульсивные волны удовольствия и оглушительный гул в ушах, заглушающий всё — и молитвы немногочисленных прихожан, и её собственные попытки говорить, и, кажется, сам голос Божий. Это не экстаз. Это её полное и окончательное падение. — Requiem aeternam dona ei, Domine, — произносит Малек на латыни, глядя на алтарь. Вечный покой даруй ему, Господи. Но в его устах это звучит насмешкой. Затем он аккуратно помогает ей подняться. Ничто не выдаёт в нём того, что произошло, и эта отрешённая нормальность кажется ей самым страшным издевательством. Одри старается не смотреть на него. Голос её лишён тона, плоский и выцветший, как пепел: — Мне нужно в туалет. — Конечно, Одри, я провожу, — он лукаво улыбается. — И да, вибратор можешь оставить себе, — Одри лишь коротко кивает, чувствуя, как жар стыда снова приливает к щекам. На улице она вновь закуривает, надеясь запахом табака вытравить въевшийся запах ладана и собственной смазки. Курить на голодный желудок — плохая идея, и Одри чувствует, как голова слегка начинает кружиться. Нечего и думать о том, чтобы пойти сегодня на занятия, и она просит Малека высадить её у метро. — Ты злишься? — спрашивает он, когда собор остаётся позади. Одри резко поворачивается к нему, и в её глазах вспыхивает холодный огонь. — Да! Тебе нужно именно обозначить свою власть надо мной. Когда я сама хочу тебя… когда я готова, тогда я тебе не нужна. Только ты решаешь, когда и как, — горечь в её голосе почти осязаема. — Одри, речь не о том, хочу я тебя или нет, — начинает он с усилием, пытаясь вернуться в роль аналитика, но в голосе проскальзывает напряжение. — Сегодня моей целью было создание мощного катарсического переживания, привязанного к ритуальному пространству, чтобы символически похоронить прошлое и его власть над тобой. Одри сжимает зубы. Он говорит так, будто они только что обсуждали её эмоции и чувства на сеансе, и это не его чёртова игрушка довела её до сокрушительного оргазма в стенах церкви. — Ты испытала сильный спектр эмоций и физических ощущений, что ожидаемо и является частью процесса интеграции, — продолжает он. — Опять будешь осуждать себя? — Не буду, — цедит Одри. — Ты меня вынудил. У Малека вырывается низкий, почти животный смешок. — Вынудил тебя кончать в молитве, как самая грязная шлюшка? — он бросает на неё взгляд, полный восхищения и чего-то ещё, что заставляет Одри сжаться внутри. — О, не злись, моя дикарка, — его голос становится почти интимным. — Твоя чувственность восхитительна. Если бы я мог… — он резко обрывает себя и делает глубокий вдох. — Впрочем, неважно. Наблюдать за тобой и твоими реакциями это всегда наслаждение. Одри поворачивается к нему полностью. В её широко открытых глазах стоят почти детская уязвимость и доверие, которое он уже предал однажды. — Малек… — её голос дрожит. — Ты снова оттолкнёшь меня? Он долго смотрит на дорогу, не отвечая ей. Битва внутри него видна невооружённым взглядом, и Одри невольно стискивает руки. — Нет, — наконец говорит он твёрдо, но это слово звучит клятвой, которую он может не сдержать. — Не оттолкну. Наоборот, мы продолжим работу. Назначим следующую встречу всё так же на четверг, только теперь они будут проходить у меня дома. — У тебя дома? — настораживается Одри. — Зачем менять место? — Не хочу, чтобы ты лишний раз переступала порог клиники, — резко, почти сквозь зубы, выдаёт он. Его пальцы барабанят по рулю. — Уверен, стажировка у тебя уже в кармане. — Он снова бросает на неё быстрый, тяжёлый взгляд, полный непонятного предупреждения. — Будь осторожна, Одри. Очень осторожна. Машина плавно останавливается у входа в метро. Одри кидает короткое, отрывистое «Согласна», хватает свою сумку и выскальзывает из салона. Прохладный ветер мгновенно обжигает разгорячённое лицо. Она стоит, не двигаясь, сжав кулаки в карманах пальто, пока чёрный силуэт машины не растворяется в потоке машин.