Doctrine of Submission

Дома Одри первым делом направляется в душ. Горячая вода обжигает кожу, но не приносит облегчения. Мочалка в её руках становится почти что орудием покаяния, и она трёт себя до красноты, пытаясь содрать с тела запах церкви. Но чистота не наступает. Когда она выходит, завернувшись в халат, кожа горит, однако внутри она всё так же чувствует себя осквернённой. В телефоне несколько сообщений от Рут, интересующейся, почему она пропустила лекции. Одри отвечает, что ей нездоровится и забирается в постель с пиццей в руках, уместив ноутбук на коленях. Однако отвлечься сериалом не выходит. Перед глазами до сих пор стоит его взгляд, его шёпот, смешавший латынь молитвы с похабным наставлением. А губы, кажется, всё ещё помнят ощущение поцелуя. Одри горько вздыхает. Он и не думал целовать её по-настоящему, как мужчина, который желает женщину. Он не хотел её. Не так. Это был не порыв, а всего лишь его очередной эксперимент над ней. Не нужно строить иллюзий, думая, что этому мужчине есть до неё дело. Она вновь и вновь вспоминает всё, что произошло в церкви, но уже как аналитик. Два века назад считалось, что сексуальный фетишизм тесно связан с фетишизмом религиозным. Жорж Батай, этот великий апостол разврата, говорил о том, что не бывает такого чувственного удовольствия, которое не было бы основано на «духовных практиках», а спазмы смерти и спазмы удовольствия похожи друг на друга… Самый явный образ слияния священного и плотского — это воздетые в экстазе руки пятидесятницы, когда из мерного бормотания молитв, этого ритмичного соития языка с нёбом, рождается вихрь глоссолалии — оргазмический выброс бессмыслицы, оплодотворяющей воздух. Первой же формой божественной похоти становится икона, под взглядом которой млеет воск свечи. «Если верно, что истоки религии — в мистике, а истоки мистики — в сексуальности, тогда высшее сводится к низшему, а идея Бога низводится до уровня желёз». Даже философы не гнушаются говорить о нижних истинах. «Хочешь покопаться в этом?» — саркастически спрашивает внутренний голос, пока она сушит волосы. «Интересно, что сказал бы Малек, выбери она для своего исследования тему, звучащую наподобие «Эроторелигиозный синкретизм как инструмент психотерапевтического катарсиса»? Циничный смешок вырывается наружу, застряв в горле. «Обратите внимание, мисс Мартин, на главу номер четыре — провокация оргазма в сакральном пространстве как метод деконструкции вины. Практическая часть была особенно наглядной», передразнивает она в голове голос Синнера. Мысли мечутся по кругу. Она кончила на коленях перед Богоматерью, с вибратором внутри, под взглядами прихожан. Её тело — предательское, живое, отзывчивое — откликнулось вопреки всему разуму и всему, что она о себе знала. Видимо, стоит признать, что эта тёмная, порочная бездна всегда была в ней. И прав был отец, клеймя её дочерью Вавилона. Но, возможно, всё дело в Малеке, и это он будил в ней и всё самое тёмное, и то, что жаждало света сквозь тьму. Он был ее личным Минотавром, и она, точно Ариадна, уже запуталась в нитях, которые сама же и разматывала — то ли для того, чтобы найти выход, то ли для того, чтобы дойти до самого сердца лабиринта и посмотреть чудовищу в глаза. Постепенно она успокаивается. Ведь по сути, ничего страшного не произошло. Он не отверг её, даже проявил своеобразную заботу, поговорив о произошедшем. А главное, он возобновил сессии, и теперь можно не избегать участка коридора, где находится его кабинет. Мысли возвращаются к его словам о стажировке. Она действительно заполнила эту дурацкую заявку неделю назад, в порыве то ли саморазрушительного любопытства, то ли бессознательного стремления к опасности и желания стать заметной для Малека ещё раз. Но жалеть поздно, и она с замиранием сердца заходит в почту. Ничего. От облегчения хочется рассмеяться. С чего она вообще решила, что её обязательно должны выбрать? Не такая уж она уникальная, при всём интересе Синнера-старшего к её персоне. Зато в ящике висит письмо от профессора Ли, в котором она официально сообщает о том, что результаты конкурса Лифтона огласят в конце месяца. Что ж, ей хочется верить, что её работа займёт достойное место.

***

На следующий день Одри заставляет себя съездить на кладбище, где похоронена мать. Ей всегда было сложно там находиться, потому что представлять, что мать больше недоступна для времени — всё ещё невыносимо. Но традиции древнее человека, и она покупает в кладбищенской лавке скромный букет белых лилий. Несмотря на холод, на кладбище столько солнца, что невозможно представить, как ей холодно там, под землёй. В этом чёртовом месте, где живые уходят на второй план. Толстые каблуки втыкаются в снег с таким хрустом, что ей кажется, будто она идёт по костям. Непривычная тишина стянула уши ещё на входе, и от этого Одри ещё больше не по себе. Могила матери — скромная плита, уже вросшая в землю. Надпись на ней потускнела, но всё ещё различима. Одри стягивает перчатку и нежно убирает налипший снег с таблички. Спазм пережимает пересохшее горло, и Одри опускается на колени, пристраивая цветы у надгробья. Здесь холоднее, чем в городе, но она не чувствует стылой земли. — Мама… — вырывается у неё само по себе. — Прости, что сбежала одна. Прости, что я живу, а ты нет. Классическая вина выжившего. Она знает это как психолог. Но никуда не деться от этого разъедающего чувства. — Прости, что думала о тебе плохо. Я очень надеюсь, ты не встретишься с ним там, за чертой, — шепчет она. — Я знаю, ты любила его, но он отправится прямиком в ад. Мне хочется в это верить, несмотря на историю Фауста . Она поднимает голову. Серое небо давит, как крышка гроба. Некстати в голове всплывает мысль о том, что она сама становится одержима Малеком так же, как её мать была одержима отцом. Невыносимо горько осознавать, что она остаётся лишь декорацией для его самолюбия, невыносимо от этой почти собачьей любви в глазах её. Словно собаке дали команду «сердце!», и она начала его клянчить. С высоты его цинизма она кажется себе жалкой и ничтожной. Телефон вибрирует уведомлением, и Одри поспешно достаёт его из кармана. Это письмо из «Гудлама». Её стажировку всё-таки одобрили.

***

Дорога до клиники представляется ей размытой чередой метро, незнакомых улиц и нарастающего сердцебиения. Сомнения грызут её на каждой пересадке: «Сойти сейчас. Просто развернуться. Забыть». Но подспудное любопытство перевешивает. Или это всё-таки тяга к саморазрушению? Одри не анализирует свои чувства. Иначе можно просто сойти с ума. Знакомый холл встречает её всё той же прохладой, смешанной с неуловимо сладковатым ароматом экзотических цветов в огромных вазах. Мягкий ковер глушит шаги. Администратор с безупречной улыбкой провожает её к лифту, и в этот раз он другой — не общий, а капсульный, отделанный ореховым деревом и матовой сталью. Мягкий толчок вверх — и Одри чувствует, как живот уходит в пятки. В зеркальной стене она видит своё взволнованное отражение. Сбежать. Пока не поздно. Паника ударяет в горло. Она глубоко вдыхает, задерживая воздух, как учил её Малек. Но когда лифт останавливается, она заставляет себя войти в кабинет Синнера-старшего с улыбкой. Кабинет поражает своим масштабом и ощущением мощи. Огромные окна, стекло и сталь. Строгие книжные шкафы до потолка. Несколько стильных мониторов на большом полированном столе. — Мисс Мартин, — он поднимается ей навстречу, и её ладонь тонет в его сильном рукопожатии. — Какое удовольствие видеть вас здесь, — Майкл улыбается, и в этой улыбке нет ни капли ледяной отстранённости Малека. Но всё-таки они неуловимо похожи. — Добрый день, мистер Синнер, — Одри отвечает на рукопожатие и осторожно высвобождает пальцы. — Спасибо за приглашение. Это было неожиданно. — Ну мы же договорились, — он смотрит на неё с притворным огорчением. — Просто Майкл. И почему же неожиданно? Вы весьма одарённая молодая леди, и я уверен, что из вас выйдет толк. — Благодарю, Майкл, — чопорно отвечает Одри, принимая приглашение присесть. Он предлагает ей кофе. Рассказывает уместный анекдот. Спрашивает о её впечатлениях от колледжа, и кажется, забывает о цели встречи. Он хочет быть обаятельным, но страх выбит у Одри на подкорке, поэтому она ни на минуту не позволяет себе расслабиться. Майкл откидывается в кресле, сложив пальцы домиком. Его глаза, такие тёплые и внимательные секунду назад, становятся чуть острее и жёстче. — А теперь, Одри, расскажите мне, почему вы ответили на наше предложение? Почему вы хотите стажироваться именно здесь? Она ждёт этого вопроса. И отвечает без запинки: — Мой опыт, каким бы он ни был, дает мне определённое понимание в работе с подобными травмами. Я хочу научиться помогать другим, тем, кто пережил подобное. Превратить тьму в инструмент света, — она произносит заготовленную фразу, с ужасом понимая, что та звучит фальшиво даже в её собственных ушах. Майкл мягко улыбается. — Превратить тьму в инструмент для света, — повторяет он задумчиво. — Красиво сказано, Одри. Поэтично. Что ж, вы наверняка понимаете, что этот вопрос просто формальность? Но ваша позиция внушает уважение, — он берёт планшет. — Теперь давайте обсудим детали вашей стажировки. Программа рассчитана на три месяца, и это будет интенсивный ротационный курс. Вашим основным куратором буду я, но вы будете работать и с другими специалистами. Вы увидите работу с самыми сложными случаями — резистентными расстройствами, последствиями экстремальных психотравм, уникальными личностными конфигурациями наших пациентов. Конфиденциальность, разумеется, превыше всего, вы подпишете соответствующий NDA. Но ключевым элементом, как мы обсуждали, станет ваше собственное углубленное нейропсихологическое профилирование. Это не лечение, а исследование вашего уникального когнитивного и эмоционального ландшафта. Данные будут использоваться анонимно в наших научных работах, разумеется, с вашего письменного информированного согласия на каждую публикацию или презентацию. Это даст вам бесценный исследовательский опыт и соавторство в потенциальных публикациях. Вам понятно? — Да, мист… Майкл, — улыбается Одри, размышляя, как бы повежливее отказаться от этого предложения. — Прекрасно, — он возвращает ей улыбку. — Ах, да, стажировка является оплачиваемой, и ваша ставка составит 2300 фунтов в месяц, — глаза Одри расширяются. — Это конкурентная ставка для Лондона, особенно для стажеров без полной квалификации. Однако я могу предложить вам 3000 фунтов за то, что мы будем использовать ваши данные для исследований. Также мы предоставляем ежемесячное пособие на проживание в размере тысячи фунтов и полную компенсацию транспортных расходов в пределах города. Кроме того, вы получите доступ к корпоративной медицинской страховке базового уровня и к нашей уникальной научной библиотеке. — Это… это очень щедрое предложение, — потрясённо выдыхает Одри. — Почему же? Я привык честно оплачивать труд своих сотрудников. — Мне нужно подумать, — говорит Одри. Теперь отказаться от стажировки не так-то просто. Возможность заработать и доступ к библиотеке манят, суля блестящие перспективы, но слова Малека об осторожности всё ещё звучат в голове. — Разумеется, Одри. Я бы в вас разочаровался, реши вы согласиться так быстро, — он бросает взгляд на часы. — Через два часа в диагностическом крыле пройдёт небольшая презентация одного моего изобретения, и я желаю, чтобы вы остались поприсутствовать. Нет, я настаиваю, чтобы вы пришли послушать. — У меня лекции… — Бросьте, Одри, один раз можно и пропустить эти ваши лекции. Вот, возьмите бейдж слушателя, по нему вас пропустят в демонстрационный зал. А пока вы можете осмотреть клинику, миссис Торнс, моя секретарша, любезно проведёт для вас экскурсию, — Синнер-старший говорит мягко и учтиво, но Одри нутром чувствует, что он не даст ей уйти отсюда. Поэтому вежливо принимает бейдж.

***

Сине-зеленые голограммы двойных спиралей ДНК медленно вращаются над демонстрационным столом, отбрасывая призрачное свечение. На массивном экране позади Синнера-старшего в ускоренном режиме разворачивается процесс регенерации конечности аксолотля: под микроскопом видно, с какой скоростью нарастают его мышечные волокна, ветвятся капилляры, формируется новый кожный покров. Одри старается быть незаметной среди этих дорогих костюмов и форменных одежд. Её мысли далеко-далеко отсюда, и ей почти не интересно, что будет говорить отец Малека. Самого Малека в зале нет, и этот факт почему-то успокаивает. Зато в первых рядах она видит Иветт. На ней простое чёрное платье, но она всё равно умудряется выглядеть в нём потрясающе. Одри чувствует ощутимый укол ревности. Сине-зеленый призрачный свет скользит по её лицу, делая Иветт ещё более нереальной. И в этом свете её белокурые волосы невыносимо режут глаза. — Годы исследований, проведенных нашей командой, — голос Майкла звучит так, словно он провозвестник новой эры, — позволили нам сформулировать ключевую гипотезу: адреналин выступает мощнейшим физиологическим катализатором, способным активировать латентные регуляторные участки человеческого генома. — Он делает паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. На экране сменяется изображение: схема генома человека, где ранее неактивные участки внезапно вспыхивают ярким светом под воздействием чего-то извне. — Мы полагаем, что эти участки содержат потенциал для восстановления функций, которые человек в значительной степени утратил в ходе эволюции. Одри скептически хмурится, раздумывая, как бы ей улизнуть отсюда незамеченной. Она ничего не понимает в этих схемах, и ей не интересна наука такого рода. Она обводит глазами зал, и инстинктивно её взгляд поднимается к наблюдательной галерее, отделённой стеклянной стеной. Там она видит Малека. Его руки глубоко засунуты в карманы брюк, плечи напряжены. Искусственный свет скользит по его скулам, подчёркивая резкость черт. Сердце её падает, а потом начинает биться с бешеной силой, посылая волну жара в лицо. Она торопливо отводит глаза, уткнувшись в экран с графиками, но каждый нерв в теле трепещет, как струна, задетая его незримым присутствием. Она чувствует его взгляд, даже не видя его. Чувствует то знакомое, порочное влечение, смешанное со страхом и стыдом. Его руки, его губы, его холодный властный голос — все это всплывает с пугающей яркостью, пока его отец говорит о своих исследованиях. Господи, неужели так будет всегда? — Повышенная скорость регенерации тканей, усиленная врожденная устойчивость к патогенам, и… потенциальное замедление некоторых аспектов клеточного старения. Вот лишь небольшой перечень того, что мы уже добились с помощью нашего чипа, — на экране вновь мелькают графики. — Перед вами наглядное сравнение заживления стандартных ран у контрольной группы и у группы, подвергнутой контролируемому стрессу с индуцированным выбросом адреналина. Разница в скорости и качестве восстановления тканей впечатляет. — А как этот чип может показать себя на практике? — спрашивает какая-то женщина. — О, применение может быть самым широким. Представьте военнослужащего, способного к ускоренному восстановлению после тяжелых травм в полевых условиях. Спортсмена, чьи адаптационные резервы и скорость восстановления позволяют преодолевать пределы, считавшиеся недостижимыми… Синнер-старший ловит отклик в глазах аудитории. Взгляд женщины-спонсора загорается азартом первооткрывателя, учуявшего уникальный шанс. — Это не научная фантастика. Это — закономерный результат десятилетий исследований фундаментальных механизмов жизни, — подчёркивает он. На экране мелькают кадры: аксолотль теряет конечность; микроскопическая съемка показывает эпиморфоз — взрыв клеточной активности на месте ампутации; график фиксирует резкий скачок уровня адреналина в крови животного в момент травмы и его стабильно высокий уровень на протяжении всей фазы активной регенерации. — Мы видим четкую корреляцию: мощный, продолжительный выброс адреналина у этих животных совпадает по времени с активацией сложного каскада генов, ответственных за полное восстановление утраченного органа. Мы считаем, что адреналин здесь — не просто стрессовый маркер, а ключевой системный регулятор, запускающий эту программу. Майкл делает шаг к голографической проекции ДНК. — Таким образом, господа, мы подошли к критической фазе. Наша конечная цель — не просто продлить человеческую жизнь. Наша цель — кардинально изменить ее качество и устойчивость, преодолев фундаментальные биологические ограничения. И, как вы понимаете, для перехода от доказательства концепции к клиническим исследованиям и разработке протоколов, нам необходимы партнеры, — его взгляд последовательно встречается с каждым из спонсоров, устанавливая прямой контакт. — Ваше участие — инвестиция в будущее, где биологические границы будут раздвинуты. Он завершает презентацию, одаривая спонсоров улыбкой. — Детали обсудим индивидуально, в более камерной обстановке. Мой сын, Малек, — он слегка поворачивает голову в сторону галереи, — организует для вас все необходимые логистические процедуры и ознакомит с возможностями нашей клиники более подробно. Уверен, вы оцените не только наши исследовательские мощности, но и уровень комфорта и… конфиденциальности, которые мы обеспечиваем нашим особым гостям и партнерам. А затем я приглашаю вас на фуршет, где сделаю ещё одно маленькое объявление. — Мисс Мартин, — слышит она голос Малека, и он лишён малейшей теплоты. Он останавливается на расстоянии, достаточном, чтобы подчеркнуть дистанцию. — Я надеюсь, презентация была информативной? Одри кивает. — Очень впечатляюще. Твой отец блестящий оратор. — Рад это слышать, — отвечает он механически. Его глаза скользят по её лицу, не задерживаясь, будто проверяя факт её присутствия, и не более. — Отец уже обсудил с тобой условия стажировки? — пальцы, спрятанные в карманах брюк, обозначают смутные контуры сжатых кулаков. — Да, всё в порядке. Я взяла время на раздумья. — Вот как? Это правильный шаг, — в его взгляде словно проскальзывает облегчение. — Ты молодец, Одри, — он оглядывается. — Я тебя временно оставлю, меня ждут дела. Не уходи после фуршета, пожалуйста, дождись меня. Сегодня четверг, если ты не забыла. — Я дождусь, — выдыхает Одри. — Приятного вечера, мисс Мартин. Одри проходится по залу, выпивает бокал вина. Ей здесь не нравится, и все инстинкты подсказывают, что пора уходить. Малек задерживается, и она то и дело достаёт телефон. Время тянется невыносимо. Ей уже начинает мерещиться, что он разговаривает с Иветт где-то в тени колонн, что касается её руки… Наконец, к центральному экрану снова подходит Майкл. Лёгкое постукивание по микрофону — и зал затихает. — Господа и леди, — сейчас его голос звучит теплее и даже интимнее, — ваше внимание и проявленный интерес бесценны. Но истинное понимание масштаба возможностей приходит не только в стенах лабораторий и кабинетов, — он делает паузу, окидывая собравшихся взглядом. — Позвольте мне пригласить вас отдохнуть от цифр и графиков. В эти выходные состоится охота в моём поместье в Корнуолле. Кажется, большая часть из вас там ещё не бывала? Но поверьте, это идеальное место для неформального обсуждения деталей нашего партнерства. Возможность поговорить без протоколов. После своей речи Синнер-старший подходит к Одри, лучась добродушием. Ей кажется, что он следит за ней, и она внутренне ёжится. — Ну что ж, моя дорогая, от этой охоты вы не отвертитесь, — он улыбается, и девушка выдавливает из себя кислую ухмылку. Его тон становится серьёзнее. — Одри, вы же изучаете стресс и реакции? Что может быть лучше для наблюдений, чем контролируемая стрессовая ситуация на природе? К тому же, — его тон становится почти отеческим, — умение владеть оружием придает уверенности. Малек научит вас основам. Считайте это частью вашей уникальной стажировки в «Гудламе». — Но я же ещё не согласилась, — резонно замечает Одри. «И не уверена, что соглашусь», проносится в голове. — Ну и что? — в голосе Синнера-старшего искреннее удивление. — Я хочу вас там видеть, считайте это старческой прихотью. Одри, покраснев от его неожиданного внимания, мямлит что-то невразумительное. Синнер смотрит на неё с весёлым ожиданием, явно наслаждаясь её смущением, но, к счастью, девушку спасает Малек. — Идём, Одри, — холодно говорит он, игнорируя отца.

***

В тишине его кабинета можно уловить стук сердец в их телах. Одри сидит, поджав колени к груди, в причудливом кресле из металлических трубок. Тонкий шерстяной плед бессильно съехал с одного плеча, не в силах прогнать дрожь, идущую из самого нутра. Малек сидит напротив. Профессиональная дистанция между ними ощущается буквально кожей. И осознавать эту дистанцию горько. Пусть в Одри и теплится надежда на то, что он снова её разрушит. — Ты выглядишь измождённой, — замечает Малек. — Эрос или Танатос так тебя утомили? — издёвка в его голосе заставляет её встрепенуться. Опять эти его намёки… — Если вы решили вновь быть моим психотерапевтом, доктор Синнер, так оставайтесь в рамках этой роли до конца, — эти слова вырываются прежде, чем разум успевает их обуздать. Он смеётся, но тут же становится серьёзным. — Я вижу, ты чем-то уязвлена, Одри? — взгляд скользит по её сведенным плечам, по напряжённым пальцам, вцепившимся в плед. — Вам это только кажется, — парирует она, отводя взгляд в сторону. Но затем добавляет: — Просто устала. Сегодняшний день был длинным. — Что ж, тогда давай поговорим о том, что ты делала в эти дни. Как справляешься с… освобождением от своего отца? С этой новой пустотой? — он намеренно избегает слова «утрата». Чарльз не заслуживает такой лексики. — Я ездила к маме на кладбище. Попросила прощения за то, что думала о ней плохо и выразила надежду на то, что они никогда не встретятся с отцом в загробном мире. А на него мне плевать. — Почему ты думала плохо о своей матери? — спрашивает Малек, и интерес в его вопросе почти человеческий. Одри вздыхает. — Я думала, что она меня бросила, что я ей не нужна, раз она так отчаянно уговаривала меня бежать, отказываясь, однако, сделать это вместе со мной. Она помогла мне, а сама осталась. С ним, — Одри морщится от этих воспоминаний. — Как же сильно я на неё злилась! Это была такая детская глупая злость на то, что она там, под землёй, и ей уже не больно. А я осталась, я должна была вновь и вновь проходить через ад, когда меня таскали по допросам и врачам. Но недавно я узнала о том, что она всё это время хотела меня спасти. Она буквально пожертвовала собой, чтобы я жила, зная, что ей живой оттуда уже не выйти. — Откуда ты узнала об этом? — Неважно. Главное, что я столько лет носила в себе злость и чувство вины, хотя не имела на это право. Да, мама ошиблась, когда полюбила не того человека, но это только её выбор и её вина. Я не вправе судить. — Она так сильно любила твоего отца? — До безумия. Даже когда он запирал ее в чулане на сутки за то, что она посмотрела на чужого мужчину. Даже когда он бил её перед всей общиной, называя «блудницей Вавилонской», она всё равно искала его глаза, всё равно шептала «прости» первая. Сейчас я думаю, что это больше было похоже на одержимость. Как будто он выжег в ней всё за долгие годы их брака, оставив только страх и фанатичное обожание. Чёрт, да за ним шла толпа, конечно, он мог подчинить себе и одну влюблённую женщину. — Самоуничтожение во имя объекта поклонения, — резюмирует Малек без тени осуждения. — Полное стирание границ собственного «я» ради Другого. Моя мать была не такой, — произносит он внезапно. Как будто эти слова выталкивает наружу какая-то внутренняя пружина. Малек не смотрит на неё. Его взгляд прикован к чёрной поверхности стола. Палец медленно водит по холодному стеклу, оставляя невидимый след. Одри молчит, ожидая, что он продолжит. Не так уж и часто он делится чем-то личным. — Она никогда не заступалась за меня перед отцом. Кажется, ей было всё равно. Уже потом, когда я повзрослел, отец сказал, что у неё была клиническая депрессия, из которой он безуспешно пытался её вытащить своими методами, — он горько усмехается, и в этой усмешке бездна презрения. — Хотя, думаю, это всё было ложью, и он просто сломал её, — палец резко останавливается. — Она заступилась за меня один-единственный раз, когда отец взял меня с собой в лабораторию, чтобы я с малых лет начал заниматься тем же, чем и он, — в его интонации внезапно появляется что-то неуловимо хрупкое, почти незнакомое. — Произошла… авария, и пока угроза смерти висела надо мной, я словно стал видимым, и мать говорила со мной с крайней нежностью. Как будто я уже наполовину ушёл в темноту, а её голос был единственной ниточкой обратно. Тогда все думали, что я потеряю зрение, но отец совершил чудо, — он усмехается. — Что с тобой произошло тогда? — спрашивает Одри. — Неважно. Это всё в прошлом, — он отворачивается от Одри и глухо продолжает. — Мне не хотелось, чтобы она старела. Я мечтал видеть ее свободной от него и от той лживой маски смеха и лёгкости, которую она надевала на людях. Что ж, мои желания исполнились. Она покончила с собой, когда мне было пять. — Мне жаль, — тихо говорит Одри. Он поворачивает голову к ней, и в его глазах нет печали. — Не стоит. Я рассказываю тебе это не потому, что хочу исповедоваться. Скорее, провожу параллели между твоей матерью и своей. Твоя, несмотря на полное подавление воли, была сильной. Моя же предпочла сбежать. — Ты осуждаешь её за этот выбор? — спрашивает Одри, чувствуя, как холодеет всё внутри. — Самоубийство — это слабость. Она могла уйти от него, так как ей было, куда. Её родители были одними из самых влиятельных людей в Дании. Но она малодушно ушла в вечность. Мы сами строим свою судьбу, Одри. Глупо сдаваться, потому что кажется, что сил больше нет. Это бегство. — То есть, ты не фаталист? — Конечно нет. Знаешь, в детстве у отца работала одна женщина, Этель. Не знаю, кем она была, но когда он заметил, что мы сближаемся, то отослал её из Йоркшира, где в те годы находилась его лаборатория. Она часто рассказывала мне всякие глупые сказки, и одна из её россказней запомнилась сильнее всего. Про мальчика, за которым охотилась злая королева, но сёстры спасли его силой своей любви. Позже выяснилось, что это не сказка, а пьеса бельгийского драматурга Мориса Метерлинка. «Смерть Тентажиля». Как видишь, из названия понятно, что мальчик не спасся, а весь сюжет построен на том, что человек обезволен, и его задача — смиренно сидеть и ждать, когда за ним придёт судьба. И ни одна птица не пробьётся сквозь стены, возведённые судьбой. — Стало быть, и в любовь ты тоже не веришь? — вырывается у Одри. Она делает шаг на тонкий лед, и сердце её начинает биться, как сумасшедшее. Она не замечает, как начинает заламывать пальцы, ожидая ответа. Но Малек не был бы самим собой, если бы ответил однозначно. — Любовь — понятие многоэтажное, Одри. Уточни, о какой именно любви ты говоришь? Одри чувствует, как жар заливает лицо и шею. Она заставляет себя не отводить глаз. — О той, что между мужчиной и женщиной, — произносит она, уже зная ответ на свой вопрос. — Вспомни Платона, Одри. Его лестницу Эроса, в самом низу которой находится любовь к телу. То есть, вожделение и физическое влечение к прекрасной форме. Любовь для себя, во многом садистичная. Большинство останавливается именно на этой ступени, — он говорит спокойно, без осуждения за её любопытство. — Дальше идёт любовь к душевной красоте. К мудрости. К принципам. К идее прекрасного и доброго самого по себе. И только потом та любовь, которой она и задумана — жертвенная, бескорыстная любовь для Другого. — И ты стоишь на первой ступени? — Как и ты, моя драгоценная. Мы оба — воплощённый эгоизм, мы оба можем любить только для себя, — отвечает он без всякой позы. — С чего ты взял, что я вообще кого-то люблю? — вскидывается Одри. — Да ещё и эгоистично. Он лишь пожимает плечами. Жест человека, знающего правду. — Ни с чего. Просто предполагаю, — его губы трогает усмешка. — Секс — это всегда первая ступень. Глупцы те, кто думают, что совместный оргазм — это предбанник рая. Потому что сфера эротизма сплошная хитрость. Предмет вожделения всегда выдает себя не за то, что есть. Нет никаких оснований, Одри, приписывать сексуальной любви, этому биологическому императиву, то превосходство, что принадлежит самой Жизни, — он делает паузу, изучающе скользя по её наряженному лицу. — Но даже если это не так, я не хочу спускаться с моей первой, эгоистичной ступени, чтобы встретить тебя на твоей высоте. Жестоко. Этой отповедью он словно даёт ей унизительную пощёчину — не больно, но указывает на её место. Одри молчит, лихорадочно обдумывая сказанное. Конечно, глупо надеяться на то, что он сможет ответить ей взаимностью, но надежда не давала отчаяться. Теперь же её не осталось вовсе. В кабинете снова воцаряется тишина, но сейчас она наэлектризована его словами, её обидой, невысказанным вызовом. — Ты молчишь дольше обычного, — его голос разрезает тишину. — Что бродит сейчас в твоих мыслях? Я тебя чем-то обидел? Одри отвечает не сразу, ожидая, когда голос не будет дрожать от подступающих слёз. Пальцы её бессознательно сжимают подлокотники кресла. — Я думаю о простоте, — наконец произносит она, соображая, как уйти из дома его с достоинством, оставив за собой последнее слово. — О том, что всё это… — она делает неопределённый жест, — …все это сложное, запутанное, болезненное сводится к элементарным частицам. Малек заинтересованно подаётся вперёд. Его лицо в сумерках — маска из теней и резких углов. — О чём ты? — в его интонации звучит едкая усмешка. — Я говорю о желании. Всё остальное — религии, секты, теории, даже наши травмы… это лишь сложные, часто уродливые, обрамления. Каркасы, построенные вокруг этого простейшего атома. Единственной подлинной реальности. — И даже любовь? — насмешка в его голосе уступает место напряжённому интересу. Одри не отводит взгляда. Её бледное лицо в полумраке кажется высеченным из мрамора, только глаза пылают живым, страдальческим огнем. — Да, —произносит она твёрдо. —Любовь — это тоже желание. Сильнейшее из желаний. Всё остальное — слова, теории, оправдания — просто дым. Малек не выдерживает. Её слова, её взгляд, эта невыносимая смесь наивности, порочности и глубины — всё это словно сносит последние дамбы его самообладания. Его руки впиваются в её плечи, опрокидывая кресло с такой силой, что оно с глухим стуком ударяется о паркет. Одри оказывается под ним, чувствуя его тёплую тяжесть, его дыхание. Его рот находит её губы, и они спутываются в отчаянном больном поцелуе. Его руки проникают под платье, обнажая кожу, бледную, как лунный свет. Он ныряет под юбку, в этот запретный, тёмный сад, где таится «предельная простота». Его дыхание обжигает внутреннюю поверхность бедра. Он ищет подтверждения, опровержения, забвения, ещё бог знает чего, забыв обо всём, окончательно поддавшись своему отчаянному желанию. Но Одри не поддается. Её тело напрягается, как тетива. Не в отторжении, нет. В сопротивлении, которое является частью странного танца, их общего, извращённого языка. Она выгибается, пытаясь сбросить его, её колено упирается ему в грудь, пальцы вцепляются в его волосы, чтобы оттолкнуть. В этой немой, исполненной невероятного эротического напряжения борьбе, она одерживает верх. Она отворачивает лицо, когда его губы снова пытаются захватить её. — Малек… — она выдыхает, всё ещё пытаясь удержать его на расстоянии. Грудь высоко вздымается под распахнутым платьем, обнажая кружево бюстгальтера. — Ты действительно не понимаешь? Я не хочу так. Он замирает над ней, его дикие глаза полны ярости и недоумения. Его тело требует завершения, утверждения власти через обладание. — Почему? — хрипит он. — Ты же сама сказала… Одри перестаёт бороться. Её руки всё ещё лежат на его груди, но уже не отталкивают, а бессознательно скользят по напряжённым мышцам, ощущаемым сквозь тонкую рубашку. Её взгляд встречает его — прямой, горящий, бездонный. — Потому что, — шепчет она, и в её голосе звучит странная смесь боли и торжества, — на протяжении всего нашего знакомства меня держит на плаву только сила твоего желания ко мне. Только она, твоя одержимость. Без неё я бы просто растворилась. Твоё желание — мой якорь. Моя единственная подлинность в этом мире. И если ты удовлетворишь его сейчас, вот так грубо, то что останется? Что будет меня удерживать? Что докажет, что я — не сон и не тень? — Дьявол бы тебя побрал, Одри, — рычит он и он подаёт ей руку, помогая встать. Она поправляет растрёпанные волосы и дышит навзрыд, как гончая. — Я не лгал тебе, когда говорил, что в женщинах меня интересует секс и контроль. — Ты… блядь, Одри, ты самая желанная. Самая сложная. Ты… совершенство в своём роде. Но это не меняет природы вещей. Я не способен дать тебе то, что ты действительно хочешь. Поэтому не надо со мной играть. Не надо отталкивать, чтобы сильнее притянуть. — Это не так! — вырывается у неё, но голос дрожит, предательски выдавая потрясение. — Я не играю с тобой! — Нет? Ты говоришь, что моё желание — твой единственный якорь и дразнишь этим знанием. Показываешь мне, насколько я зависим от этого ощущения — быть твоим якорем, твоим необходимым злом. Ты отталкиваешь мои попытки обладать тобой здесь и сейчас, чтобы это желание не угасло, — он наклоняется чуть ближе, и его дыхание опаляет её щёку. — Это высшая форма манипуляции, моя драгоценная. Одри стоит, окаменев. Его слова разрезают её на части, обнажая постыдные, спрятанные даже от себя самой глубины. Возможно, он прав. Ужасно прав. В её отказе сквозит извращённая надежда на вечность его голода. На то, что он никогда не насытится и никогда не отпустит. Однако это не так. И когда она молча уходит, скомкано выпалив «до свидания», он не держит её, позволяя уйти в серую лондонскую хмарь.