Doctrine of Submission

За стеклом авто проплывают заснеженные вересковые пустоши, окутанные туманом. Одри молчит, но Малек чувствует вес её взгляда на своём профиле. Его же взгляд скользит вниз, к её рукам, лежащим на коленях. Ладони Одри беззащитные и тонкие, но в них, кажется, может уместиться целое солнце. Не говоря уже об его сердце, если бы он только мог принести его к престолу её ладоней. Но он весь пустая тяжесть. Пустая — потому что не мог наполниться иным смыслом, кроме животного хотения. Одри была его личным проклятием. Его Граалем, полным яда, который он не мог ни выпить до дна, ни отшвырнуть прочь. Он медлил не из благородства, а из страха. Страха, что, насытившись ею полностью, как он это делал со многими до неё — быстро, без лишних эмоций, словно перекусывая на бегу, — он убьёт последнее, что в нем ещё трепетало. И он ненавидит себя за то, что уговорил её поехать, зная, на какие точки следует давить. Машина резко тормозит перед крутым поворотом. Одри вздрагивает, и её рука рефлекторно ложится на его колено, ища опору. Теплота ладони обжигает даже через ткань. Словно пугаясь этого мимолётного прикосновения, она отдёргивает руку. Он так же мимолётно смотрит на неё. Рассвет бьётся в лобовое стекло, окрашивая её профиль в золотой и розовый цвета. Сегодня она невероятно красива, и Малек не может понять, что в ней изменилось. Возможно, дело во вьющихся из-за влажности волосах, которые она распустила, и они непослушными волнами рассыпались по плечам. Или в искусанных от волнения губах, пухлых и манящих, красных, как лапки жертвенных голубей, торговцев которыми Христос прогнал из храма. Глядя на дорогу, уходящую в туман между холмов, похожих на спящих драконов, его мысли переносятся к отцу. Вторая охота за месяц. Отец использует эти вылазки как ритуал сплочения, проверки и демонстрации силы. На прошлой охоте он закрыл сделку с фармацевтическим магнатом, на этой — хочет посмотреть на реакцию Одри на острый стресс. И он его ей организует, в этом Малек абсолютно уверен. Он вновь бросает на неё быстрый взгляд. Глаза её, огромные и тёмные на бледном, как луна, лице, смотрят сквозь, будто теряя фокус в какой-то внутренней тьме. Она вроде и здесь, но мыслями — Бог знает где. И Малеку не хочется думать, будто она думает о нём.

***

Спонсоры размещаются в роскошных спальнях. Одри, явно чувствовавшая себя не в своей тарелке среди сверхбогатых и влиятельных гостей, получает скромную, но элегантную комнату в гостевом флигеле. Малек видит её смущение, чувствует исходящее от неё нервное возбуждение, но его лицо остаётся маской учтивого безразличия. Ни тени лишнего внимания. Ни намёка на их сложные, непрофессиональные отношения. Старый паук наверняка наблюдает за каждым их шагом, точно вуайерист, ожидающий пикантных сцен. Будь проклят он и его исследования, будь проклят тот день, когда он впервые привёл одну из своих студенток в эту клинику. Перед охотой отец отводит его в свой кабинет, увешанный трофейными головами. — Малек, — начинает он без предисловий, — я ожидаю от тебя сегодня двух вещей. Первое: убедись, что наши гости довольны и чувствуют себя достаточно облизанными. Проследи за егерями, этим деревенским болванам я не доверяю. Второе, и главное: — Он пристально смотрит на сына. — Наблюдай за Одри. Мне нужны её базовые физиологические показатели в состоянии контролируемого, но острого стресса. Твой отчет о любых её реакциях будет ценен. Научи её стрелять не для галочки. Научи не бояться выстрела. Понял? Малек кивает, глотая ком в горле. — Понял, — отвечает он коротко. — И, Малек, — отец подходит ближе, его взгляд становится ледяным. — Не подведи меня снова. Твоя нерешительность начинает раздражать.

В ожидании начала охоты гости постепенно возбуждаются предвкушением крови, пряча своё желание убивать за шумными разговорами и колкостями. Для Малека все они сливаются в одно пёстрое пятно, и если бы он мог, то ушёл бы отсюда куда подальше. Но он не может. Поэтому ему остаётся только не терять из поля зрения Одри.

***

Воздух в Корнуолле другой. Сырой, пахнущим мокрой землёй, гниющими листьями и солёным дыханием моря. Невольно вспоминаются те осенние выходные, когда Малек привёз её сюда. Одри вздыхает. По дороге они не разговаривали. Малек молчал, а она не знала, как начать разговор. Казалось, они перешли какую-то незримую черту, после которой любой неверный шаг мог быть роковым. Но, как ни странно, после принятия и осознания того факта, что он не сможет полюбить её, стало легче. Холодный порыв ветра заставляет девушку поёжиться. Её старенькая горнолыжная парка греет плохо и слишком уж выделяется на фоне дорогого твида и функциональных охотничьих курток гостей. Где-то вдали смеются мужские голоса, звякает стекло, лают собаки. Малек куда-то исчез сразу по приезду, растворившись в толпе важных мужчин, оставив её в одиночестве. Она прижимается спиной к борту чьего-то «Рэндж Ровера», стараясь стать как можно невидимее. Пальцы нервно теребят молнию на парке. — Юная мисс Мартин. Скучаете? Голос раздаётся прямо за её спиной. Одри вздрагивает, едва не подпрыгнув, и оборачивается. Майкл Синнер стоит, опираясь на изящную трость с серебряным набалдашником. Его губы растягиваются в улыбке, едва он видит её лицо. — Добрый день, Майкл, — учтиво здоровается она. — О, нет-нет, что вы. Я просто жду Малека. — Малек занят, дорогая, — его оценивающий взгляд скользит по её парке. — Но в таком виде вы до его возвращения просто заледенеете. Ваша одежда не для этой погоды, уж поверьте. Ткань не дышащая, она промокнет насквозь от малейшей влаги и уже не согреет. Он произносит это с почти отеческой заботой, от которой становится не по себе. — Всё в порядке, не стоит беспокоиться, — бормочет она, чувствуя, как дурацкая улыбка застывает на лице. — Вздор, — мягко, но непререкаемо парирует он. — Я не могу допустить, чтобы моя гостья страдала от неподходящей экипировки. Это вопрос гостеприимства. Пойдёмте со мной. Он не предлагает, а приказывает, несмотря на свою учтивость. Одри ничего не остаётся, кроме как последовать за ним. Он приводит её в просторную комнату при гараже. Одну из стен занимают стеллажи, уставленные коробками с патронами, ящиками с инструментами и ещё бог знает чем, а на вешалках висит одежда. Здесь пахнет кожей, бензином и порохом. Одри невольно морщит нос. — Вот. Это должно подойти. Натуральная овчина. Дубилась по старой технологии. Не боится ни влаги, ни ветра. Майкл снимает с вешалки тяжёлую куртку. Сшитая из толстой, дублёной кожи тёмно-коричневого цвета, она выглядит увесистой и тёплой. Мех внутри густой, кремового оттенка, мягкий даже на вид. Куртка слегка потёрта на плечах и на сгибах рукавов и пахнет от неё пропиткой для кожи. — Носите на здоровье, — Майкл протягивает ей куртку. Она покорно принимает её. Она тяжёлая, словно доспехи. — Это… ваша? — неуверенно спрашивает Одри. — Одна из многих, — он улыбается, и в его глазах пляшут огоньки. — Эта вещица помнит ещё мою первую охоту на шотландской границе. Моим охотничьим дебютом стал волк, но я не горжусь этим. Волки не так храбры, как кажется. Гончие подняли такой адский гам, что казалось, земля дрожит от их лая. Я тогда промок до нитки, продрог, но эта красавица, — он хлопает ладонью по куртке, — меня спасла. — А вот этот порез, видите? — он проводит пальцем по заметному шраму на тыльной стороне ладони. — Кабанчик попался молодой, но азартный. Пришлось его урезонить. Не самое приятное зрелище, но что поделать. Охота —это всегда маленькая война. И на войне, моя дорогая, нужно соответствующее обмундирование. Одри медленно надевает куртку. Тяжёлая кожа облегает плечи, мех мягко касается шеи. Она почти тонет в ней, чувствуя себя маленькой девочкой, надевшей пальто отца. — Идеально, — удовлетворенно произносит Майкл, слегка поправив воротник. Одри едва удерживает себя от того, чтобы не отшатнуться. — Идите, осмотритесь. Малек вас скоро найдёт. Одри возвращается обратно во двор. Солнце ненадолго выходит из-за туч, и пейзаж перестаёт казаться зловещим. Одри оглядывается. Эти люди, облитые солнечным светом, одетые по-походному, с ружьями наперевес, сейчас выглядят так величественно и жутко, что она передёргивается.

***

«И когда войдешь там в город, встретишь сонм пророков, сходящих с высоты, и пред ними псалтирь и тимпан, и свирель, и гусли, и они пророчествуют», — негромко цитирует Одри библейский текст. Она почти тонет в куртке из дублёной кожи, взятой с чужого плеча, и из-за этого её лицо, изваянное как медальончик, кажется совсем крохотным. От ветра причёска растрепалась, и она выглядит так беззащитно, что Малек чувствует в себе порыв сделать для неё что-нибудь. Хотя бы убрать волосы от лица. Ветер вырывает из её рук платок, и она бросается за ним. — Прекрасная, быстроногая, точно серна, —слышит он чей-то облизывающийся голос. — Интересно, невинна ли она в наготе? Малек невольно оборачивается. В двух шагах от него, уставившись на Одри, стоит Артур Кладис. Бывший пациент отца. Он смахивает на животное, живущее в конуре. Ружье в его цепких лапках выглядит до одури противоестественно. Малек помнит его. Сын проповедника, изломавший свою психику ещё в раннем детстве. Омерзительный тип. Ярость захлёстывает Малека до железистого привкуса во рту. Мускулы на плечах и спине напрягаются для удара. Ему так сильно хочется вмазать этому ублюдку прямо в его сладострастную, облизывающуюся рожу. Не за то, что он пялится на Одри. Многие пялятся, ведь она единственная девушка в этой компании. А за то, что он посмотрел на нее так. Грязным, больным, патологическим взглядом. Ему приходится отвернуться и сделать вид, что он не слышал этих слов, так как будет странно съездить ему по физиономии на ровном месте. — Конец девятнадцатого века, если я не ошибаюсь? Ваше оружие, — мистер Хоффман, один из спонсоров, тоже бывший пациент отца, подходит к нему со спины и указывает на винтовку. Малек беззвучно матерится — он ненавидит, когда подкрадываются сзади. Но послать его нельзя —отец будет недоволен. Поэтому Малек растягивает губы в фальшивой улыбке. — Это маузер 257 калибра, — Малек любовно оглаживает её, точно женщину. — Антикварная малышка, настоящий раритет. — Откуда она у вас? — Кое-кто умеет быть благодарным, — его улыбка больше похожа на оскал. Хоффман, понимая, что больше ничего не добьётся, отходит. Малек резко разворачивается и идёт в дом. Отца он находит у импровизированного стола с закусками. Тот смакует безалкогольное вино, беседуя с одним из гостей, и излучает спокойствие хищника, уверенного в своей территории. — Отец, — голос Малека звучит резко, перебивая светскую беседу. Тот, с кем говорил Майкл, смущенно отступает, почуяв напряжение. — Мы можем поговорить? Майкл медленно поворачивается. На его лице играет лёгкая, снисходительная улыбка. — Конечно, сынок. Что случилось? — Зачем здесь наши бывшие пациенты? Кладис и этот политик с диссоциативным расстройством, Хоффман. Уверен, есть и другие. — В первую очередь, они спонсоры, Малек, — поправляет его отец, делая глоток вина. — Щедрые благотворители, помогающие развивать науку. — Не играй со мной в слова, —шипит Малек, опуская голос. — Ты знаешь, о ком я. Люди с нестабильной психикой, с глубокими травмами. На охоте. С оружием в руках. Это безумие даже для тебя. Синнер-старший вздыхает, как учитель, объясняющий очевидное непонятливому ученику. — Во-первых, заряженное оружие только у егерей. На этот раз мои гости здесь лишь как наблюдатели. Во-вторых, — его глаза сужаются, из в них исчезает всякая притворная доброта, — ты забываешь, что я обещал нашей юной мисс организовать наблюдение за реакциями стресса в естественной, контролируемой среде. Что может быть лучше? Вот они, живые учебные пособия. Их реакции на азарт, на опасность, на вид крови — бесценный материал. Идиотская бюрократия не позволила бы нам устроить подобное в клинике. Малек чувствует, как холодная волна ярости поднимается от самого основания позвоночника. — Ты собрал их здесь как зверей в загоне, чтобы она на них смотрела? — О, нет, сынок. В первую очередь, я хочу понаблюдать за ней. Она идеальный инструмент для наблюдения. Воспитанная в секте, с обострённым восприятием групповой динамики, иерархии, скрытой агрессии. Она увидит то, что пропустят другие. Заодно проверим её устойчивость. Посмотрим, как ты с ней поработал. — Ты сумасшедший, — тихо выдыхает Малек. — Нет, —Майкл улыбается, поднимая бокал в подобии тоста. — Я просто последователен в своих интересах.

***

Двор перед особняком напоминает ангар для частных самолетов, заставленный огромными и дорогими автомобилями. Одри украдкой вздыхает, щурясь от солнца, в очередной раз ненадолго выглянувшего через прореху кучевых облаков. — Держи, — раздаётся голос Малека за спиной. Она оборачивается. Он тоже успел переодеться. На нём надета куртка из грубого вощёного хлопка тёмно-зелёного цвета, подчеркивающая ширину плеч, и выглядит он в ней до неприличия привлекательно. В руках он держит длинную винтовку с прикладом из орехового дерева. Одри принимает винтовку из его рук, неуклюже прижимая приклад к плечу, чувствуя, как напрягаются все мышцы. — Она не заряжена, так что ты можешь расслабить плечи, — говорит он. — Ну и зачем мне тогда оружие? — спрашивает Одри, с облегчением опуская ствол. — Всегда считай ружьё заряженным. Это главное правило безопасности, — пожимает плечами Малек. — Скоро прибудут егеря, и мы выдвинемся в лес. А сейчас мне нужно научить тебя стрелять. Одри судорожно вздыхает, и это не укрывается от внимания Малека. — Ты боишься? — Немного, — честно отвечает Одри, вглядываясь в сложный механизм прицела. — Я никогда не держала в руках оружия. — Это несложно. Для начала вытяни вперёд руку и направь указательный палец вон на то дерево, —Малек кивает в сторону высокого вяза вдалеке. Его голос становится холоден, как точка замерзания по шкале Цельсия. Одри подчиняется, не задавая лишних вопросов. Кажется, Малека смягчает её покорность и дальше он объясняет спокойно и охотно. — Видишь, рука сгибается в запястье, а кисть и остальные твои пальцы составляют с рукой угол, который в вертикальной плоскости равен примерно семнадцати градусам, а в горизонтальной — двенадцати. Это твоё естественное положение кисти, оно является наиболее удобным с точки зрения анатомии. Если изменить положение руки, держащей цевье, то ты быстро приучишь себя к этой винтовке. Давай попробуем. Малек оказывается за её спиной. Девушку окутывает его густой мужской запах, смешанный с терпким деревом и кожей. Со странным зловещим спокойствием хищника он кладёт одну руку на её плечо, другой разворачивая кисть в нужное положение. Винтовка дрожит в тонких девичьих пальцах. Ей вдруг кажется, что он может вонзить зубы ей в шею. Одри невольно разворачивается, почти утыкаясь ему в грудь. Испуганно поднимает взгляд. Глаза у Малека пугающе прозрачны. Лишь в глубине радужки можно заметить зеленоватые, фосфоресцирующие отблески. Глаза оборотня, глаза волка. Когда Одри смотрит на него, вся природа словно замирает, и она чувствует только шум крови в ушах… — Жёстко зафиксируй цевье, удерживай его с одной стороны большим пальцем и четырьмя пальцами с другой, — Малек как ни в чём не бывало продолжает урок. Одри послушно выполняет всё, что он скажет, стараясь ничем не выдать охватившую её дрожь. Малек за спиной, и она кажется себе маленькой, словно птица, пойманная в силки. Он методично объясняет ей о правильности прицела, о выборе точки, о положении рук и ног. Одри честно пытается запомнить сказанное. Когда он, наконец, отпускает её руку и отходит, вся природа снова приходит в движение. Одри несколько раз прицеливается, получая от Малека одобрительный кивок. — Курок нужно опускать плавно. Оружие вообще не любит резких движений. И главное — будь уверенной, не бойся. Она прицеливается чуть выше выбранной точки, как он её и учил. Раздаётся сухой щелчок. — Да ты Уленшпигель, Одри, — ехидно оценивает её Малек. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда в винтовке окажутся патроны, — парирует она, однако, не может удержаться от радостного смеха. Лес окутывает шелестом ветвей. Деревья когтистыми ветвями цепляются за низкое, полупрозрачное небо. Туман стелется по земле, скрывая корни и камни, превращая тропу в ловушку. Воздух густо пахнет гниющим опадом и снегом. Окоченевшая бузина вяло покачивается в ритме застывшего времени. Здесь царит безмятежная тишина, а деревья спускаются до самых гряд. Снег на вершинах гор отливает серым цветом могильной плиты. Егеря что-то объясняют про следы, но Одри слушает рассеянно, выискивая глазами Малека, идущего впереди. Туман сгущается, превращая мир в размытую акварель. Лай собак, редкие выстрелы, обрывки смеха — всё тонет в молочной, мертвенной дымке. Одри идёт, стараясь не отставать от силуэтов впереди, но тяжёлая винтовка больно оттягивает плечо, а ноги то и дело натыкаются на корни. В очередной раз нога скользит на замшелом валуне, и она чуть не падает, хватаясь за ствол сосны. Сердце колотится от непривычной физической нагрузки. Она предсказуемо отстаёт, останавливаясь всего на пару минут, чтобы перевести дух и выпить воды. Когда же поднимает голову, то понимает, что осталась абсолютно одна. Гнетущая тишина давит на уши, и она останавливается, прислушиваясь. Паника, её старая спутница, шепчет о ловушках, о смерти, о безысходности. Она замирает, борясь с желанием бежать, не зная куда. Беги, — шепчет инстинкт. Но куда? Повсюду сплошная белизна, напоенная предчувствием снега. Она замирает, пытаясь дышать глубже. Раздаётся громкий треск, похожий на выстрел, и глаза тут же застилает красная пелена страха. Одри в панике бежит назад, отбросив винтовку, не разбирая дороги. Пока не врезается в кого-то, кто тут же заключает её в абрис своих объятий. — О-о-о, какая неожиданная встреча. Красная Шапочка потерялась? Она обретает зрение. На неё с искренним участием смотрит незнакомый мужчина с гладким, ухоженным лицом, в котором есть, однако, что-то крысиное. Он берёт её подрагивающую ледяную ладонь и крепко сжимает. — Всё в п-порядке, —Одри едва переводит дыхание. — Но я действительно немного заблудилась. — Неудивительно, в таком-то тумане, — он качает головой, и его взгляд скользит по её фигуре с откровенной, неприкрытой оценкой. Он совершенно гадко облизывает пересохшие губы. — Меня зовут Артур. Артур Кладис. А как ваше имя? — Одри, — произносит она на выдохе. — Чудное имя. Её ладонь всё ещё во влажном капкане рукопожатия. И Артур никак не собирается её отпускать. — Группа напала на след оленя. Вряд ли они вернутся за вами. Нужно идти назад, я знаю дорогу до особняка, — почти мурлычет он. — Мне нужно забрать винтовку. Я испугалась и бросила её там, — она кивает на заросли папоротника, откуда прибежала прямо в объятия Кладиса. — Плевать на вашу винтовку, милая, — он усмехается, и в его улыбке сквозит плотоядная уверенность. — Я просто хочу познакомиться поближе. Бедная девочка устала. А я могу помочь расслабиться, в тепле и уюте. — Не думаю, — твёрдо отвечает она, чувствуя подступающий страх. — Почему же? Я могу многое предложить, Одри. Гораздо больше, чем платит вам старик Синнер. — Простите? — непонимающе переспрашивает Одри. — О, перестаньте разыгрывать недотрогу. Единственная девушка среди свободных мужчин, да ещё и такая аппетитная… — Отойдите от меня, — говорит она тихо, но твёрдо, внутренне дрожа от страха и отвращения. — Я вас предупредила. — Милая, меня много кто предупреждал, — он ухмыляется. — И все они потом передумывали. Он делает ещё один шаг, почти вжимая её в дерево, загораживая ей путь своим телом. Приторный запах его одеколона окутывает её смрадным коконом. — Я буду кричать! — Крик — это всегда хорошо, — лениво говорит он, — с него всё начинается. И тут в тумане, совсем рядом, хрустит ветка. Спустя пару мгновений из белой пелены материализуется фигура егеря. — Мистер Кладис? Доктор Синнер просит всех вернуться. Погода ухудшается. Охоту переносят на завтра. Артур замирает. На его лице мелькает гримаса чистейшей досады, точно у ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. Он нехотя отходит. — До следующего раза, зайчонок, — мурлычет он. — Уверен, мы с тобой ещё повеселимся. Надеюсь, ты найдёшь дорогу сама. Она вновь бежит, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу, дыхание рвётся из горла со свистом. Туман не рассеивается. Он повсюду — белый, слепой, безжалостный. Он скрывает путь назад и не показывает дорогу вперёд. Он точь-в-точь как тот густой мрак, что окутывал общину по ночам, когда запрещалось зажигать свет, и нужно было лежать смирно, прислушиваясь к крикам, которые частенько доносились из молельного дома. — Одри! Одри, где ты? — слышит она голос Малека. — Малек! — собственный голос срывается на визгливый, истеричный крик. Она несётся к нему, едва не упав, и он ловит её за руку, выходя из белой дымки, как сам Спаситель. Одри дрожит от нервного перенапряжения. Слёзы, которых она не чувствует, текут по щекам, смешиваясь с влагой тумана. — Увези меня отсюда! Немедленно! Сейчас же! — она почти не узнаёт свой голос — высокий, надломленный, полный давно забытого детского ужаса. — Пожалуйста, Малек, умоляю тебя! Он не отпускает её руку. Но лицо остаётся бесстрастной маской. — Одри, успокойся, ты в безопасности. Что стряслось? — Нет! Нет, я не в безопасности! — она трясёт головой, пытаясь вырвать руку. — Ты не понимаешь! Он здесь… они все здесь… как тогда… всё то же самое! Ее мысли путаются, складываясь в хаотичный поток образов прошлого: пристальные глаза отца, запах ладана, звук затворов… — Кто — здесь? — его голос абсолютно спокоен. — Какой-то мужчина, он… приставал ко мне, — выдыхает Одри. — Я не могу дышать! Здесь пахнет точно так же, как там! Увези меня! Пожалуйста! Малек хмурится и, кажется, совсем не слушает, что она говорит. — Погода ухудшается. Будет сильный снегопад. — Пожалуйста, Малек! — Одри, ты меня не слышишь? Хочешь, чтобы мы где-нибудь застряли? — в его голосе впервые звучит раздражение. Что-то в ней надламывается. Страх сменяется яростью. Она выпрямляется, выдернув наконец свою руку. — Тогда я сама уеду! Я угоню твою чёртову тачку и буду давить этих твоих ублюдков, как собак, если они встанут на дороге! —кричит она, и её глаза горят лихорадочным блеском. Малек наблюдает за ней несколько секунд, его лицо остаётся непроницаемым. Эти мгновения кажутся Одри вечностью. Затем резко дёргает её за собой, почти волоча сквозь заросли папоротника и хлёсткие ветви молодых елей. Одри, спотыкаясь, едва поспевает за его длинными стремительными шагами, не решаясь спорить сейчас. Сердце с силой бьётся о рёбра, смешивая страх с облегчением от того, что ее уводят оттуда. Они выходят на поляну, к охотничьему домику, на заднем дворе которого стоит под навесом старый «Форд Тандерберг». — Залезай в машину, — командует он, срывая брезент. Одри медлит, и он почти вталкивает её на пассажирское сидение. Девушка не сопротивляется. Она сидит, сгорбившись, обхватив себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но тщетно. Слёзы подступают к глазам, но она судорожно глотает их, отказываясь плакать перед ним. Малек садится на водительское место, хлопнул дверью. Он не заводит двигатель, а поворачивается к ней. — Мы никуда не уедем, пока ты не перестанешь быть добычей, — произносит он, глядя прямо перед собой. — Когда ты успокоишься, то выйдешь из этой машины, и мы вернёмся в дом. Ты будешь ужинать с этими людьми. И ты будешь смотреть им в глаза, не отводя своих. Поняла? — Не смей мне приказывать, Малек Синнер! — яростно вскидывается Одри. — С чего ты взял, что я и дальше буду покорно тебя слушать? Я не твоя вещь! И не игрушка для твоего отца! — Что случилось там, в лесу? — невозмутимо спрашивает Малек, не реагируя на её слова. — Ты заблудилась? Тебя кто-то напугал? — Гость твоего отца. Некий Артур Кладис. Недвусмысленно намекал на то, для чего меня сюда пригласили, — брезгливо говорит Одри, нашаривая в кармане куртки сигареты. — Н-да? Ну и для чего? — скучающе спрашивает Малек. — Чтобы любой из гостей мог меня трахнуть! — выпаливает Одри. Малек вздыхает и слегка поводит рукой, разгоняя сигаретный дым. — Кладис — пациент клиники, — произносит он с лёгким оттенком брезгливости. — У него редкое расстройство, выражающееся в нарушении привязанности, переплетённом с гиперсексуальностью садистического толка. Такие люди не видят границ. Забудь о его словах, он нёс чушь. Но он не опасен для тебя. Она откидывается на сиденье, выдыхая дым. Дрожь внезапно проходит, сменившись свинцовой усталостью. Одри смотрит на его руки, лежащие на руле — сильные, с длинными пальцами, способные и причинять боль, и учить держать оружие, и водить машину. Такие же противоречивые, как и его натура. — Увези меня отсюда, — тихо, почти молитвенно, просит она, глядя в запотевшее от их сбившегося дыхания стекло. Капли влаги стекают вниз, как слёзы. — Куда угодно. Просто увези. Она вскидывает на него свои невозможные глаза, наполненные мольбой. Золотистые блики радужки — как лучи, запутавшиеся в листве. У Малека захватывает дух от этого зрелища. Красота и горечь, сплетённые воедино, горящий костёр Варанаси и распятая святыня. Смотреть на неё мучительно, и он отводит взгляд, задыхаясь от внезапной боли, вновь надевая броню равнодушия. — «Форд» не на ходу, — пожимает плечами Малек. — А рисковать своим автомобилем я не намерен. К тому же наше внезапное исчезновение вызовет слишком много вопросов. — Малек, пожалуйста… — Успокойся, Одри. Ничего страшного не произошло. Кладис не причинит тебе вреда. Я поговорю с ним, — его голос смягчается на полтона, становясь почти утешительным. — Дело не в Кладисе. Я просто не хочу здесь оставаться. Всё это… все эти люди напоминают мне общину отца. — Ты должна успокоиться, Одри, — говорит Малек. — Просто дыши. Вдох-выдох. Всё хорошо. Давай прогуляемся, морской воздух хорошо влияет на нервную систему. Лучше любого лекарства. Одри сдаётся. Энергия ярости иссякает, оставив после себя лишь пустоту. Она уже понимает, что ей придётся остаться здесь. Незаметно они доходят до маяка. Ветер здесь такой силы, что начинают слезиться глаза. Пахнет солью, йодом и водорослями — знакомый с детства запах, и Малек вдыхает его полной грудью. Песок заканчивается, начинается каменная гряда, поросшая скользким мхом, поэтому Одри, то и дело оступается на ровном месте. Но никто из них не поворачивает назад — эффект морской стихии. Это место — словно раковина морского доисторического моллюска, откуда доносятся звуки прибоя внутриутробного океана. Неудивительно, что и её тоже влечёт сюда эта первобытная сила. Она вновь спотыкается, и её холодные пальцы смыкаются на его запястье. Малек тут же чувствует желание. Он, искушённый во всех смыслах, развращённый и холодный, как pujuq — арктический туман, чувствует желание трахнуть её. Всего от одного прикосновения его кровь начинает рычать. Поэтому он торопливо переключает своё внимание на море. — Здешние воды — лучшее место для сокрытия трупов. Температура не превышает трёх градусов, поэтому процессы гниения не происходят, и тело не может всплыть на поверхность, — говорит Малек вполголоса, но Одри всё равно его слышит. — Знаешь об этом не понаслышке? — Мой отец считал, что я должен стать почти что человеком Возрождения. Он мнит себя дублёром Бога. — И кем же, по его мнению, стал ты? — Уродом-мутантом и легковесом-неудачником, — с иронией говорит Малек, но по лицу его проходит судорога. Одри натянуто смеётся. — Умение иронизировать над собой дорогого стоит. А на каждого дублёра Бога найдётся свой дублёр Иуды. — Ты остра на язык, моя драгоценная, — он наконец смотрит на неё, и в его взгляде мелькает одобрение. — Тебе хоть немного лучше? — Да. Но я по-прежнему не хочу возвращаться. Мне не по себе в обществе этих людей. — Ты можешь остаться в охотничьем домике. Я попрошу кого-нибудь из егерей разжечь камин и принести чистую постель, — предлагает Малек, подумав. — А ты останешься со мной? — выдыхает Одри. — Ну ты же большая девочка, Одри, — укоризненно отвечает Малек. — Пора бы научиться спать одной. — Я не об этом! — вспыхивает девушка. — Просто мне будет страшно одной в незнакомом месте, да ещё и в глухом лесу. — Здесь нет Лесного царя, фей и прочей нечисти. Тебе нечего бояться. — Ты невыносим. Ладно, я согласна, — плечи её опускаются в немом признании поражения. — Но завтра утром ты обещаешь увезти меня отсюда. Обещаешь ведь? — Не ставь мне условий, Одри, — холодно отвечает он. — Никогда не ставь мне условий.

***

Внутри старого бревенчатого домика прохладно и сыро, но огонь уже весело трещит в закопчённом очаге. Малек одним движением счищает пыль с массивного деревянного стола, ставя на него принесённую егерем сумку с провизией. — Здесь есть вода. Дров достаточно, чтобы не замёрзнуть до утра, — деловито говорит он, стараясь не смотреть на Одри. — Пока не начался снегопад, можешь прогуляться по саду. А я должен идти. В отличие от тебя, у меня здесь есть определённые обязательства. — Развлекать этих толстосумов? — хмыкает Одри, расстёгивая куртку, и Малек ловит себя на мысли, что он рад этому факту. Видеть её в отцовской куртке странно. — Большие деньги даются не так-то просто, Одри, — Малек поворачивается и уходит, не оглянувшись на прощание. Малек лавирует между гостями с отточенной любезностью. Он всегда был идеальным наследником, идеальным лицом «Гудлама» — красивым, умным, профессиональным. Идиотская маска, которую он ненавидит, но носит с блеском. Его глаза, однако, сканируют зал, выискивая одну-единственную фигуру. И когда он видит Артура Кладиса, то любезное выражение лица не дрогнуло, лишь в глубине зрачков что-то щёлкает, словно взведённый курок. Кладис беспечно развалился в кресле, что-то рассказывая финансовому воротиле из Норвегии. Малек хлопает того по плечу, обмениваясь парой ничего не значащих фраз, и просит его оставить их. Улыбка на лице Артура чуть меркнет. — Артур, — голос Малека звучит тепло, почти по-дружески. — Наслаждаешься вечером? —Как же без этого? Прекрасное общество, прекрасное вино. Жаль, что не повезло с погодой, но, думаю, завтра мы наверстаем упущенное. — Да, общество и впрямь восхитительное. Но некоторые его члены, скажем так, частная собственность. На которую распространяются определённые правила доступа. Ухмылка на лице Кладиса становится немного менее уверенной. — Я не совсем понимаю, о чем ты, дружище. Мы же все здесь в какой-то степени собственность твоего отца, разве нет? — он пытается перевести всё в шутку, но Малек видит, как его пальцы нервно постукивают по ножке бокала. — Я говорю о моей пациентке, Артур. О той, с которой ты общался сегодня в лесу. Одри. Он произносит её имя тихо, почти ласково, но в его интонации — весь гнев Господень. Кладис снова пытается отшутиться: — А, эта дикарка? Я просто предложил ей свою помощь. — Я знаю, какого рода помощь ты можешь предложить. Она моя пациентка. Любое внешнее вмешательство может разрушить месяцы работы. Понимаешь? Он смотрит Кладису прямо в глаза, не моргая. И в его взгляде нет ни злости, ни угрозы. Лишь холодная, безразличная уверенность хирурга, объясняющего, почему нельзя тыкать грязным пальцем в стерильную плоть. Кладис пытается выдержать этот взгляд, но не может, и отводит глаза в сторону. — Конечно, Малек. Конечно. Я не хотел нарушать твои эксперименты. Я думал, что она просто девчонка для развлечений, которую пригласил сюда Майкл. — Я понимаю, что ты не хотел, — Малек мягко кладёт руку ему на плечо, как старый приятель. Его пальцы ложатся точно на нервный узел, и Кладис вздрагивает. —Ты просто не знал. Но теперь знаешь. Он слегка сжимает пальцы, и Артур непроизвольно подаётся вперёд, будто желая увернуться от этого кажущегося дружеским прикосновения, которое однако тяжелее гири. — Она под моей защитой, Артур. Полностью и безоговорочно. Любая попытка приблизиться к ней, любое слово, любой твой взгляд, который я сочту неуместным будет расценен как саботаж моей работы. А работа, как ты знаешь, — единственное, что имеет для меня значение. Я становлюсь очень… неразумным, когда кто-то вмешивается в неё. — Я… я понял, Малек, — голос Кладиса срывается на фальцет. Он пытается отстраниться, но рука Малека на его плече сжимается, как тиски. — Не стоит беспокоиться. Я даже не вспомню, как её зовут. Малек наконец разжимает пальцы, улыбаясь своей безупречной, светской улыбкой и похлопывает Артура по плечу. — Отлично. Я знал, что мы поймем друг друга. Наслаждайся вечером, Артур. Он разворачивается и уходит, растворившись в толпе гостей, вновь превращаясь в идеального хозяина. Но видит, как Кладис хватает со стола полный бокал и залпом выпивает его. Видит, как его глаза, полные унижения и злобной досады, мечутся в сторону от ярости. Ярости человека, у которого отняли игрушку. Слова подействовали, но они не убили желание. Они лишь загнали его глубже, превратили в личную, тихую обиду, в зуд, который будет раздражать Кладиса всё сильнее. Он отступит сегодня, но он не отстанет. Потому что такие, как он, не отступают. Они просто ждут удобного момента. Малек прекрасно понимает это.

***

Одри остаётся одна. В наступившей тишине треск поленьев кажется ей невероятно громким. Она понимает, что голодна, поэтому быстро разбирает сумку с провизией и жадно вгрызается в сэндвич с холодной свининой. В каминной трубе воет ветер, но в доме неожиданно уютно, а кресло-качалка так и манит посидеть у огня. Жуя сэндвич, она забирается с ногами в кресло, беря с кофейного столика забытую кем-то книгу. Это сборник стихотворений Томаса Эллиота, и Одри открывает его поэму на случайной странице, погружаясь в чтение, не замечая, как проваливается в сон… Девушка просыпается, когда за окном уже совсем стемнело. Огонь в камине ослаб, превратившись в румяные угли. Зевая, она поднимается, чувствуя себя хорошенько отдохнувшей. За деревянной ширмой есть крохотная ванная комната, и Одри умывает лицо, стирая тушь, размазавшуюся под глазами чёрными полумесяцами. Затем встаёт под душ, смывая с себя запахи леса. Она медленно раздевается, забираясь под прохладное одеяло и, подумав, гасит лампу. В стремительно расходящемся снегопаде уже не различить очертаний деревьев. Одри кажется, что она заперта в хрустальном шаре, наполненном снегом, который кто-то трясёт и трясёт. Тени на потолке устраивают немое представление, и каждый шорох невольно заставляет её замирать. Одри жалеет, что оставила наушники в машине Синнера. Проходит час. Может, два. Снег налипает на стёкла длинными прядями, ветер стонет, как Кентервильское привидение. Где-то рядом, в бескрайнем пейзаже, дрожат до зари звёзды. Она включает лампу и идёт к камину, чтобы подбросить дров, и быстро возвращается под одеяло. На крыльце чьи-то шаги. Кровь приливает к вискам, а сердце ускоряет свой ритм, когда дверь со скрипом открывается. В проёме — его силуэт, очерченный снегом. Высокий, тёмный, растворяющий в себе весь слабый свет ночи. Снежная пыль клубится вокруг него, как дым. Он не говорит ни слова. Просто стоит на пороге, будто не решаясь переступить последнюю черту. Одри не шевелится, лишь приоткрывает глаза шире, следя за ним в полумраке. Малек делает шаг внутрь. Воздух сдвигается, принося с собой запах мороза, ночного леса и снега. Он снимает мокрую куртку, бросив её на тахту. Затем подходит к кровати, молча садится на край. Матрас прогибается под его весом, и Одри чувствует это движение всем телом, как лёгкое землетрясение, меняющее центр тяжести мира. — Не могу оставить тебя одну в этом лесу, — произносит он. Одри медленно приподнимается на локте. Она видит его профиль в свете камина; пламя лижет резкую линию его сжатой челюсти, играет с тенями под скулами, рисует золотые блики на влажной коже. Снег, растаяв на его лице, оставил после себя мокрые дорожки — словно слёзы, которых он никогда не прольёт. Её пальцы сами находят его руку, лежащую на одеяле. Она касается его костяшек, проводя по ним кончиками пальцев — лёгкое, почти невесомое прикосновение. И, как ни странно, он не отдёргивает руку. Лишь мышцы предплечья чуть напрягаются, выдав его пробудившееся внимание. — Почему не спишь? — спрашивает он. — Не спится, — отвечает Одри шёпотом. — Кладис больше не подойдет к тебе, — произносит он, глядя на огонь. — Я поговорил с ним. — Как? Что ты ему сказал? — сердце начинает биться чаще. — Что ты моя пациентка. — О… Вот как, — она чувствует укол разочарования. Просто пациентка. Одри отводит взгляд, уставившись в узор на одеяле. — Спасибо. — Таким, как ты, здесь не место, — неожиданно говорит Малек. В зеркалах её глаз отражается непонимание. — Слабым. Тебе не внушить желание стать чудовищем, поэтому ты не приживёшься в клинике. Откажись от стажировки, Одри, — хрипло произносит он. — Твой отец предлагает большие деньги. Мне нужно как-то становиться на ноги, Малек, — отвечает Одри, чувствуя, как её вновь начинают раздирать сомнения. Вчера она была готова дать согласие, а сегодня… — Твоё право, — досадливо бросает он. — Но хотя бы хорошо подумай. — Обещаю, — кивает Одри. Тишина в доме сгущается, наполненная лишь треском поленьев и их синхронным дыханием. Его большой палец медленно, почти гипнотически водит по внутренней стороне её запястья, прямо над бешено стучащей жилкой. Каждое прикосновение кажется миниатюрной молнией, бегущей по венам, заставляющей сжиматься низ живота. Это единственная точка контакта, раскалённая добела, источник напряжения, грозившего испепелить их обоих. — Засыпай, Одри, — говорит Малек, и голос его, как мольба, сдавленная собственным желанием. — А ты? — Подожду, пока ты уснёшь и пойду к себе, — честно отвечает он. Одри горько усмехается про себя. Затем отворачивается от него, устраиваясь поудобнее, и тянется к лампе, чтобы выключить свет. Комната погружается в полумрак. И спустя несколько мучительно долгих мгновений Одри чувствует, как Малек ложится рядом. Не касаясь её, но сократив расстояние между ними до сантиметров. Её спина напрягается, ощутив его так близко. — Есть старая колыбельная, американская, кажется. Её пели рабы на плантациях своим детям. О том, что всё будет хорошо. Что все прекрасные лошадки — гнедые, вороные, чубарые — ждут их, чтобы умчать прочь, — он ненадолго замолкает. — Её пела мне мать, когда я балансировал на грани, почти лишённый зрения. Одри подавляет желание повернуться к нему, чтобы не нарушить эту волшебную хрупкость момента. Она почти не дышит, ловя каждый его вдох. Его голос тихий, немного хриплый, но до жути притягательный. Он звучит глухо, будто из другого измерения. Он двигается ближе, и её окутывает его знакомый запах. Hush-a-bye, don't you cry Go to sleep, my little baby… Он поёт ей в ухо, и его губы почти касаются её кожи. Его тёплое дыхание смешивается со звуком, и кажется, что это поёт не он, а сама тишина между ними. Он поёт ей о лошадках. О вороных, гнедых, чубарых. О прекрасных, несущихся куда-то вдаль конях, которые должны унести все страхи, всю боль, все неприятности этого дня. Он поёт старую, как мир, колыбельную, — песню надежды, рождённую из абсолютного отчаяния. When you wake, you shall have… All the pretty little horses… Малек не целует и не обнимает её, не обещает, что всё будет хорошо, предлагая только лишь эту хрупкую, бумажную лодочку песни, чтобы переплыть море её страха. Одри слушает, заворожённая. Её дыхание выравнивается, подстраиваясь под ритм колыбельной. Набравшись смелости, она откидывает голову назад, и её затылок находит точку опоры на его груди. Он не отстраняется, принимая её вес — лёгкий, как пушинка, и тяжёлый, как целый мир. Это ощущение убаюкивает, и Одри расслабляется, позволив себе быть к нему настолько близко, без ожидания очередного шокирующего приказа. Малек смотрит, как огонь играет в её волосах, окрашивая их в глубокий медный цвет и думает, что она — чёртова заноза. Острая, вошедшая глубоко под кожу щепка, которую невозможно извлечь, не причинив ещё большей боли. Она — ледокол, проходящий сквозь все его защиты, и петля перламутрового тумана, из которой невозможно выбраться. Идеальный полигон для его желания, поистине дикарка, которая боится резких движений и громких звуков. Она по-своему милая. Недовоплощённая, всё ещё пустая, натягивающая на себя не знакомую ей жизнь, как тонкую, не защищённую ничем кожу, от этого кажущаяся ещё более хрупкой. И сейчас, обнимая её, он словно вглядывается в искажённое зеркало собственной души, чтобы ненадолго стать тем, кем не является — утешителем и защитником. Искупая свой грех перед другими, теми, кого он погубил. Он знает, что это ненадолго. Нельзя позволить ей привязаться ещё больше и нельзя попасться самому. Но сейчас он просто рядом, позволяет ей спокойно уснуть, уже зная, что оставит её там, у окна в чужой враждебный мир, на котором зимний свет уже разбил свой хрустальный сад. А сам уйдёт. Приплюсует эти часы к тяжелому хребту января и положит на веки своих призраков очередные серебряные монеты. Груз его молчаливых расплат вырос уже высоко-высоко, превратившись в стену, которую не преодолеть.