Doctrine of Submission

Уже одетый, Малек подходит к спящей Одри. Воздух в комнате становится тяжёлым и неподвижным, его нарушает лишь мерное дыхание девушки. Она лежит на боку, укрытая одеялом, но его край сполз, обнажив линию плеч и шеи, бледную, почти фосфоресцирующую в полумраке. Лунный свет, пробивающийся сквозь стекло, льётся на девушку, и кажется, будто она парит в молочно-белой дымке. Вся комната теряет форму, расплывается, уступая перед этой немыслимой белизной. Он видит, как под тонкой кожей на её виске пульсирует жизнь, такая хрупкая, так легкомысленно доверенная ему. Глядя на неё, ему кажется, что вся вселенная сжалась до размеров этой комнаты и дышит в такт её груди… Малек выпрямляется и беззвучно уходит, закрывая за собой дверь так тихо, будто его и не было.

***

Утром экономка сообщает, что отец ждёт его в кабинете, и Малек входит туда без стука. Отец сидит в кресле у окна, наблюдая, как расчищают двор от снега. Он не оборачивается, услышав шаги сына. — Ну? Было ли вчера нечто, заслуживающее моего внимания? — спрашивает он, не отрываясь от созерцания. Малек останавливается посреди комнаты, чувствуя, как каменеют мышцы спины. Руки в карманах сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Кладис приставал к ней вчера в лесу. Напугал до истерики. Отец поворачивается. Лёгкая улыбка играет на его губах. — Артур? Ах да, его гиперактивное либидо… Неудивительно. Девчонка так хороша и невинна, — он делает паузу. — Что ж, это было гораздо легче, чем я рассчитывал, даже не потребовалось никаких особых усилий. Достаточно было просто пригласить Артура. Значит, жертва выбрана. Малек замирает. — Что ты имеешь в виду? — собственный голос кажется ему до смешного слабым. —Всему своё время, сын мой, — Майкл отставляет в сторону чашку с чаем. — У меня к тебе будет ещё одно поручение. Сегодня мы попробуем ввести твою подопечную в состояние стресса, а затем ты возьмёшь у нее кровь. Мне нужен образец для точного измерения пикового уровня адреналина и кортизола в условиях моей новой лаборатории. — Нет, — просто отвечает Малек. В кабинете повисает напряженная тишина. Отец поднимает брови в наигранном удивлении. — Нет? Это не просьба, Малек. — Я в этом не участвую. Развлекайся с ней сам, без меня, — сдавленным голосом произносит Малек. Он встаёт и подходит к сыну. Его движения плавные, как у змеи. — Ты забыл, кто я? Забыл, ради чего я столько лет провожу исследования? Ради каких высших целей я жертвую всем? — Я не буду этого делать, — повторяет Малек, но в его голосе уже нет прежней твёрдости. В нём всё ещё длится борьба, но он проигрывает её с каждой секундой. Отец внимательно смотрит на него, и его глаза становятся совсем пустыми. — Хорошо, — он разводит руками в мнимой уступчивости. — Понимаю. Личная привязанность может мешать. Тогда это сделаю я. Конечно, это будет больно, но немного боли пойдёт ей только на пользу. Боль всем идёт на пользу, не так ли, сынок? Малек почти рефлекторно преграждает ему путь. Он не думает, его тело реагирует само. Молча, не сводя с отца взгляда, полного немой ненависти, Малек протягивает руку. Отец замирает, затем его лицо расплывается в медленной, удовлетворенной улыбке. Он поворачивается к сейфу, а затем кладёт вакунтейнер в его ладонь. — Правильное решение, сын. Всегда выбирай науку. Она точно тебя не предаст.

***

Одри просыпается в одиночестве. В комнате царит тишина, вымороженная светлым январским утром, и она полностью обволакивает охотничий домик, запечатанный в снежной шкатулке ночного бурана. Одри резко садится на кровати, одеяло соскальзывает с её плеч. Она озирается, чувствуя, как отчего-то частит сердце. Огонь в очаге давно погас, и на месте потрескавшихся, почерневших поленьев лежит пепел. Но дом ещё хранит тепло. Был ли Малек здесь этой ночью? Или это ветер примерил на себя его голос, напевавший ей старую, печальную песню? Или это порождение её сознания, её отчаянной потребности в близости, которую он, такой холодный и расчётливый, столь неожиданно предложил ей, точно милостыню? Она встаёт с кровати и смотрит на смятые простыни. С одной стороны — след от её тела, с другой… с другой складка более глубокая, будто кто-то тяжёлый долгое время сидел на краю, не ложась. Хотя, возможно, это игра света. Реальность раскалывается надвое, как яблоко. В одной половинке она, пустой дом и следы на постели, оставленные её телом, в другой — эхо его прикосновения, впившееся в память жгучим морозом. Правда ли он коснулся её щеки и обнимал, напевая песню? Правда ли его губы прижались к её виску на прощание? Или она всё это просто выдумала в своём голоде по ласке? Чтобы заглушить внутренний диалог, Одри начинает двигаться. Рывком натягивает джинсы и свитер, скручивает волосы в пучок на затылке. Подходит к окну и проводит рукой по запотевшему стеклу. За ним — новый, перерождённый бураном мир. Слепяще-белый и безжалостно чистый. Снег, словно саван, укутал лес, на короткое время превратив его в зачарованный. Ничего не напоминает о вчерашней охоте, о людях, о Кладисе. Есть только тишина и снег. Она заново разводит огонь, ставит на маленькую газовую плиту чайник. Долго-долго умывает лицо ледяной водой, чтобы затушевать следы, оставленные поздним засыпанием. Мир постепенно обретает ясность, наполняясь бытовыми действиями и простыми звуками. Звук закипающего чайника. Треск огня. Вкус крепкого чая без сахара, обжигающего язык. Она пьёт его, стоя у окна, и смотрит на снежную пустыню, уже начинающую исчезать под холодным солнцем. Одиночество умиротворяет. Ей кажется, что она осталась одна на целой планете, и это наконец-то безопасно. Именно в этот момент, когда она почти обрела хрупкое равновесие, снаружи доносится отдалённый, но чёткий звук — скрип шагов по насту. В груди всё сжимается. Она бессознательно замирает, затаив дыхание, надеясь, что Малек всё же запер дверь на ночь, когда уходил. В скважине с лязгом поворачивается ключ, дверь распахивается, впуская холодный воздух, и на пороге возникает он. — Как прошла ночь? — нейтрально спрашивает Малек, стряхивая снег с ботинок. — Спала, как убитая, — отвечает Одри в тон ему. Её голос звучит чуть хрипло. — Чаю? — Нет, спасибо. Идём, позавтракаем в доме. Хватит уже прятаться, Одри. — Я не прячусь! — тут же вырывается у неё. — Ну конечно, — он коротко, беззвучно хмыкает, его взгляд на мгновение задерживается на её собранных в пучок волосах. — Идём уже.

***

Чайная чашка из тончайшего фарфора подрагивает в её руках. Одри сидит за длинным столом в столовой особняка, пытаясь не смотреть по сторонам. Здесь дразняще пахнет кофе, свежеиспечённым хлебом и поджаристым беконом. К завтраку подали круассаны, мёд, яйца-пашот и ветчину. Но в присутствии этих мужчин, громко обсуждающих свои дела, кусок не лезет в горло. Она чувствует себя голой, будто на неё смотрят в упор, хотя никто и не обращает на неё особого внимания. Малек сидит на другом конце стола. Рядом с ним какой-то седовласый джентльмен. Тот сидит неподвижно, его вилка останавливается на полпути ко рту, а глаза устремлены в никуда, словно он наблюдает за чем-то, невидимым для остальных. Проследив за направлением её взгляда, Малек тут же заводит с ним беседу, и он как будто отмирает. Одри старается не смотреть на них, но всё равно упорно возвращается к знакомому профилю. — Мисс Мартин, вы совсем не едите, — раздаётся вдруг бархатный голос Майкла Синнера. Он наблюдает за ней через стол, сложив пальцы домиком. — Вам не по вкусу наша скромная трапеза? Несколько пар глаз тут же уставились на нее с любопытством. Одри чувствует, как горит лицо. — Нет, всё прекрасно, доктор Синнер, — заставляет она себя улыбнуться, сжимая на коленях холодные пальцы. — Просто я не очень голодна. — На свежем воздухе аппетит просыпается моментально, — парирует Майкл. — Что ж, возможно, вашему аппетиту поможет прогулка по лесу. Погода наладилась, снег начинает таять, и это идеальные условия для продолжения вчерашней программы. Малек, ты позаботишься о нашей юной гостье? Малек отрывается от беседы и равнодушно окидывает её взглядом. — Конечно, — учтиво отвечает он.

***

К полудню снег и правда почти растаял, превратившись в кашу, и ему на смену пришёл мелкий, назойливый дождь. Но дышится на удивление легко, воздух промыт и свеж. Когда Одри проходит во двор, то замечает двоих егерей у бокового входа. Они о чём-то тихо спорят, но тут же замолкают, увидев девушку. Один из них, со шрамом на щеке, на мгновение задерживает на ней взгляд. И в его глазах она читает любопытство, смешанное с сочувствием. Так смотрят на ягнёнка, которого ведут на заклание. Ей становится не по себе, поэтому она решает найти Малека. — Я не пойду, — говорит она ему. — Я… я плохо себя чувствую. Его лицо не выражает ничего. Ни удивления, ни разочарования. — Смотри в глаза, когда лжёшь, — говорит он, и невозможно понять, шутит он или всерьёз. — Малек, пожалуйста… Мне не по себе. — Одри, ты проецируешь. Твоё прошлое заставляет тебя видеть угрозу там, где её нет. Это просто гипербдительность на фоне нового места. — Но Кладис… — С Кладисом я разобрался. Он не приблизится к тебе, — перебивает он. — Но если ты останешься здесь одна… кто знает, что ему взбредет в голову? Особняк большой, прислуга ничего не услышит. В его словах звучит не угроза, а констатация. Одри устало прикрывает глаза, стараясь не думать о Кладисе. — Идём со мной, — он мягко, но неумолимо берёт девушку за локоть. — Я буду рядом, с тобой ничего не случится. Тем более, с нами опытные егеря. Одри с неохотой принимает из рук Малека свою брошенную вчера винтовку, которую, вероятно, отыскал кто-то из егерей. Она покрепче затягивает шнурки на ботинках и накидывает капюшон толстовки. Лес по-прежнему перевит клочьями тумана, но на этот раз видимость хорошая. Теперь можно разглядеть густую поросль папоротника и утёсника вдалеке. Мокрая, подтаявшая под снегом хвоя противно чавкает под ногами, но куртка греет, как надо, и Одри даже проникается благодарностью к Синнеру-старшему. Она старается держаться ближе к егерям. Рядом с ними, на поводках, рвутся на свободу две тощие, мускулистые гончие. Они скулят от нетерпения и дрожат в предвкушении травли. В какой-то момент их пути снова пересекаются с Кладисом. Он стоит в отдалении, прислонившись к сосне, и курит. Его взгляд скользит по Одри, но он тут же отводит глаза в сторону. На его лице нет ни ухмылки, ни интереса — лишь плотоядная, затаённая досада. Затушив окурок, он разворачивается и исчезает из вида. — Правила просты, — деловито и сухо говорит старший егерь. Взгляд его на секунду задерживается на Одри. — Сегодня попробуем загнать кабана, так как олени ушли далеко, и мы не успеем до темноты. Стадо кормится в низине за ручьём. Идём против ветра. Патроны я раздам у границы угодий. Но это на всякий случай, право выстрела предоставьте нам. Ваша задача — выбрать позицию, укрытие и ждать зверя. Но также на всякий случай сообщаю: кабан атакует по прямой, и в случае опасности целиться нужно только в голову или шею. И главное — не паниковать. Группа трогается, и чаща мгновенно поглощает их.

***

Часы сливаются в монотонное и изматывающее марево усталости. Дождь не прекращается, пропитывая одежду ледяной влагой, отяжелевшие от мокрого снега и грязи ботинки вязнут в раскисшей земле, и для каждого шага приходится прикладывать усилие, а каждый подъём на очередной холм, поросший колючим утесником, выжимает из лёгких последние остатки воздуха. Туман не рассеивается, а лишь меняет плотность, иногда сгущаясь в сплошную пелену, а иногда позволяя разглядеть лес метров на тридцать вперёд. Одри идёт, механически переставляя ноги, уже почти не чувствуя приклада винтовки на плече. Сознание плывёт, убаюканное ритмом шагов, свистом ветра и однообразным шумом дождя. Все силы уходят на то, чтобы просто не отстать от широкой спины Малека, затянутой в мокрую от дождя куртку. Мир сужается до этой спины и замыкающего цепочку старшего егеря. Именно в этом состоянии почти животного отупения она первой замечает на размокшей земле следы. Почва взрыта, и от ям идёт звериный мускусный дух. — Свежие, — сипло произносит старший егерь, присев на корточки. — Час, не больше. Мистер Синнер, давайте обойдем справа, посмотрим, не залёг ли наш кабанчик в буреломе. Мисс, — его взгляд упирается в Одри, — останетесь здесь. Не сходите с места. Стреляйте, только если увидите цель. Понятно? Она лишь кивает, не находя сил говорить. Малек на секунду останавливается рядом, и его рука легонько касается её плеча. — Всё в порядке? — его голос низкий и спокойный, каким он бывает на сеансах. — Да, — выдыхает она. — Но я чертовски устала. Больше никаких подобных вылазок, даже не уговаривай. Малек криво улыбается. — Я скоро вернусь, — он бросает ей быстрый, нечитаемый взгляд и растворяется в зелёной мгле за спиной егеря. Она остаётся одна. Тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по капюшону и собственным неровным дыханием, снова сдавливает её в своих объятиях. Одиночество здесь, в этом первобытном лесу, ощущается особенно отчётливо. Мужчин всё нет, и Одри начинает скучать. Поразмыслив, она, стараясь не шуметь, отходит на несколько метров от следов, в небольшую лощину, окружённую валежником, — так ей подсказывает инстинкт. Здесь, в тени густых елей, дождя практически нет, и Одри достаёт сигареты. Где-то вдалеке яростно лают собаки и слышны голоса, но Одри позволяет себе расслабиться и не думать об этом. Сейчас ей почти хорошо, несмотря на усталость. Внезапно ветви папоротника в нескольких метрах от неё вздрагивают и расступаются. Раздаётся громкий, влажный хруст, и на поляну выносится он. Молодой, но уже матёрый подсвинок. Полтора метра сплошных, собранных в тугой узел мышц, покрытых грязно-бурой, слипшейся от влаги щетиной. Из ноздрей бьёт пар. Он явно бежит от собак, он напуган и от этого становится ещё опаснее. Зверь останавливается на краю поляны, не замечая её сразу. Он стоит к девушке почти боком, и Одри замирает, видя его маленький, полный ярости глаз. Она, кажется, забывает, как дышать, ощущая только стук собственного сердца и гул крови в ушах. Рефлекторно Одри делает шаг, и ветка хрустит под тяжёлым ботинком. Медленно, словно во сне, звериная голова дёргается в сторону девушки. Он чует её. Почти церемонно, с неожиданной для его массы грацией, кабан разворачивает голову, и она видит, как напрягается его шея, как приподнимается щетина на загривке. Низкий, вибрирующий, рык, вырывается из его глотки. В мозгу взвывает сирена: БЕГИ! Но ноги становятся ватными, абсолютно послушными древнему, доходящему до паралича инстинкту: замри. Панический ужас сковывает всё её тело, сжимая горло. Но поверх него пробивается ещё одна мысль, подчинённая инстинкту выживания: бей. Непослушные руки поднимают винтовку, и приклад больно упирается в ключицу. Дрожь мешает прицелиться, но палец уже нащупывает холодную скобу спуска. И в этот миг кабан срывается в сторону, в гущу кустарника. Он раздвигает заросли папоротника и исчезает, оставив после себя лишь качающиеся ветви и быстро стихающий топот. Одри не выстрелила. Ноги подкашиваются, и она оседает на колени прямо в грязь, дрожа, как в лихорадке. Её тошнит. Воздух обжигает лёгкие. Она просто сидит, уставившись в то место, где только что был зверь, и не может пошевелиться. Внезапный шорох за спиной заставляет её резко обернуться. Из-за ствола дуба выходит Малек. Его лицо напряжённое и бледное, а в глазах читается внутренняя борьба, будто он что-то решил и сам себя за это ненавидит. — Здесь был кабан… только что, — непослушными губами шепчет Одри, подавляя желание упасть в его объятия. — Ты была готова выстрелить? — спрашивает он, не подходя ближе, не выражая ни сочувствия, ни удивления. В руках он держит небольшой чёрный кейс. — Да, — выдыхает она. — Но он быстро убежал. Надо, наверное, возвращаться, здесь небезопасно и… — она пытается встать, но ноги не слушаются, и это удаётся ей не с первой попытки. Малек делает шаг вперёд, но не для того, чтобы помочь ей подняться. — Одри, — его голос звучит неестественно ласково. — Всё в порядке. Это работа егерей. Отец… отец попросил меня взять пробу твоей крови для исследований, пока уровень кортизола и адреналина ещё на пике. Обещаю, это быстро и безболезненно. — Какую ещё пробу? — мозг Одри, затуманенный страхом, отказывается воспринимать смысл, но инстинктивно она отступает на шаг. Винтовка всё ещё удобно лежит в её руке. — Отец проводит исследование о связи уровня гормонов стресса с порогом возникновения гипербдительности и панических атак у пациентов с ПТСР. Он всего лишь хочет получить точные цифровые данные, чтобы коррелировать их с твоими субъективными ощущениями. Ты же сама подписала согласие на углублённое тестирование, когда заполняла форму, — спокойно отвечает Малек и открывает кейс. Внутри, на бархатном ложементе, лежит шприц-вакутейнер с уже присоединённой иглой и пробиркой с антикоагулянтом. — Я думала, речь идёт о только о психометрических тестах! — паника вновь поднимает голову. Сейчас Малек кажется ей отражением своего отца. — Как видишь, нет. Данные должны быть комплексными. Позволишь? — он делает ещё шаг, но Одри отступает, качая головой. — Зачем это тебе, Малек? — спрашивает она, и голос её крепнет, в нём появляются стальные нотки. — Что за игру ты ведёшь? Ты мой психотерапевт, ты должен меня защищать. — Никаких игр, Одри, — говорит он устало. — И я предупреждал тебя не связываться с «Гудламом». Но раз уж ты здесь, давай извлечем из этого максимум пользы. Поэтому просто дай мне руку, и я клянусь, сразу после я отвезу тебя домой. Одри нервно смеётся. Она чувствует себя загнанным зверем. Он пришёл не помочь, не утешить, а взять свою долю — её страх, разлитый по венам, а затем упаковать его в пробирку и доставить папочке. Это всё какой-то сюрреалистичный кошмар, и она не хочет в нём участвовать. Он подходит ещё ближе и тянется к её руке. И в этот момент инстинкт, ещё не утихший после встречи с кабаном, весь не вплеснувшийся адреналин, находит новый выход. Она разворачивается и со всей силы дёргает приклад ружья на себя, целясь ему в голову. Его реакция молниеносна. Он делает шаг навстречу, внутрь замаха, и его левая рука блокирует её запястье, а правая — наносит короткий, точный удар ребром ладони по тыльной стороне правой руки, в которой она сжимает цевье. Острая и парализующая боль пронзает нерв. Пальцы рефлекторно разжимаются, и винтовка падает на землю. — Хватит, Одри! Я не причиню тебе вреда. Но голос Малека уже не доходит до неё. Он звучит как сквозь толщу воды, и единственное, что она видит это чёрный кейс в его руке. Инстинкт кричит громче разума. БЕГИ! И она бежит. Бросается прочь с силой загнанного зверя, не думая, не глядя, устремляясь вперёд, точно пущенная стрела. Её тело, ещё пару минут назад оцепеневшее от страха, взрывается чистым адреналином. Она не чувствует веток, хлещущих по лицу, не чувствует, как колючки рвут её куртку и царапают кожу. Под ногами хлюпает грязь, скользят корни, но она не падает, подхлёстываемая одной-единственной мыслью: Не даться. Не даться. — Одри! Стой, чёрт возьми! Ты не туда бежишь! Его голос доносится сзади, уже не спокойный, а жёсткий, злой и… испуганный? Он кричит что-то ещё, но ветер и бешеный свист крови в ушах заглушают слова. Она слышит только преследующие её шаги позади. И он уже близко. Внезапно земля уходит из-под ног. Она скатывается по скользкому глинистому склону, цепляясь за папоротники, срывая их, и с размаху приземляется в мелкий, ледяной ручей на дне оврага. Вода обжигает кожу, мгновенно заливается в ботинки. Одри вскакивает, поскользнувшись на замшелых камнях, отчаянно пытаясь найти опору, и выбирается на противоположный берег, вся мокрая, грязная и обезумевшая. Одри оглядывается, отбрасывая с лица мокрые пряди волос. На краю оврага возникает его фигура. Он стоит, слегка наклонившись, опираясь руками на колени, и смотрит на неё сверху вниз. Девушка разворачивается и снова бежит, уже понимая всю бессмысленность этого побега, но не в силах заставить себя остановиться. Он настигает её у сосны. Его руки хватают её за плечи, резко останавливая и прижимая к дереву. Её ярость превращается в бессильное ожесточение. — Хотя у антилопы быстрые ноги, лев может догнать её за пятьдесят прыжков, — хрипло говорит Малек на выдохе, тревожа тёплым дыханием ухо. Одри чувствует, как сильно колотится её сердце, как грубы его пальцы, сжимающие её плечи. — Ты рисковала, когда решила бежать от меня через лес. А риск следствие глупости, — он слегка разжимает пальцы. — Впереди обрыв, и если бы я тебя не поймал… Она пытается вырваться. Извивается в руках Малека, как зерно в веялке. — Отпусти меня! Малек смеётся, обнажив белые крепкие зубы. — Хотела отыскать здесь пряничный домик, Гретель? Ну так это не зачарованный лес. — Отпусти! — Одри предпринимает ещё одну попытку вырваться. Он смотрит на неё, точно в прицел. Этот пожирающий, проникающий, заострённый взгляд, почти бесстыдный, но ошеломляюще пустой, заставляет оцепенеть. Сейчас перед ней другой Малек. Одри чувствует, как паника накрывает её с головой. Она пытается дышать глубже, но его руки, впечатавшие её в дерево, не оставляют шансов. Сейчас в глазах Малека нет ни капли человеческого — только хищный интерес. Как у зверя, готового к прыжку. Вдалеке слышны чьи-то голоса, и Одри понимает, что пробежала совсем немного. Она пытается закричать, но Малек с внезапной грубостью зажимает ей рот, не оставляя даже возможности писка. — Ты должна просто заткнуться, — шепчет он. — Это голос моего отца. Хочешь, чтобы он оказался здесь? Хочешь, чтобы он сам взялся за тебя? Одри замирает. Мысль о Майкле вызывает ещё больший ужас. Она судорожно качает головой. — Тогда оставайся такой же умницей и дальше. Я уберу ладонь, и ты будешь молчать, да? Он осторожно убирает ладонь, и Одри с наслаждением делает вдох полной грудью. Страх понемногу отступает, сменяясь решимостью. Желанием переиграть их. Переиграть его. Но что она может сделать против физически подготовленного мужчины, который совершенно ясно намерен добиться своего? Сознание работает с бешеной скоростью, повинуясь одному инстинкту, знакомому с детства: выжить. Тогда она делает единственное, что может сработать. Вместо того чтобы отшатнуться, девушка бросается ему на шею, заключая в объятия. Её движение такое внезапное и такое абсурдное в этой ситуации, что на лице Малека застывает неподдельное изумление. Одри прижимается к его груди, вся промокшая и дрожащая, спрятав лицо у него на плече, как будто ища защиты и утешения у самого источника своей угрозы. — Ладно… — шепчет она, и её голос нарочито срывается на детский, беспомощный всхлип. — Я не могу больше… Я испугалась. Просто сделай это быстро, хорошо? Эта игра вызывает у неё тошноту, но она чувствует, как его тело на мгновение расслабляется. Как его рука, уже готовая схватить её запястье, замедляет движение. Он сбит с толку этой внезапной капитуляцией, но девушка понимает, что это не продлится долго. Именно в этот миг полнейшего его замешательства она и наносит удар. Руки, которые только что обнимали его шею, одним резким движением вырывают чёрный кейс из расслабившихся пальцев. Он инстинктивно сжимает их, но слишком поздно — кейс уже выскальзывает из захвата. Всё происходит за долю секунды. Чёрный пластиковый прямоугольник, кувыркаясь, летит вниз, в глубь заросшего оврага, затянутого туманом. Он ударяется о выступающий из глины острый камень с глухим щелчком, отскакивает в сторону и бесшумно исчезает в колышущейся мгле. Воцаряется тишина, нарушаемая только свистом ветра в вершинах сосен и её собственным прерывистым дыханием. Малек застывает с вытянутой рукой, а затем на его лице появляется что-то первобытное и ошеломлённое. Капля крови выступает на его нижней губе, где он, видимо, непроизвольно прикусил её. Одри отпрянула от него к самому краю обрыва, её грудь вздымается, а в глазах пляшут отблески дикого, почти безумного торжества. Малек хрипло смеётся, но его смехе нет ни веселья, ни злости. — Ох, Одри, лисица, прикидывающаяся горлинкой. Маленькая лисичка в тёмном-тёмном лесу. — Лисица, которая выгрызет твоё сердце! — в запале бросает Одри, откидывая волосы от лица. — Едва ли ты справилась бы с сырым мясом, — усмехается Малек, стирая кровь с губ. Он смотрит на пропасть, куда улетел кейс, потом снова на неё. Ярость в его глазах схлынула, сменившись ледяным равнодушием. — Ладно, — он резко выдыхает. — Этот раунд за тобой. Сохранила свою драгоценную кровь для более достойного применения. Я надеюсь, это того стоило. Одри молчит, сжимая кулаки. Его слова заставляют её чувствовать себя глупо и по-детски театрально. Малек смотрит на неё, и губы его растягиваются в снисходительной улыбке. — Ты вся в грязи, мокрая до нитки и дрожишь как осиновый лист. Идиотизм бежать через лес в таком состоянии, — он вздыхает и потирает переносицу. — Идём, Одри. Пора возвращаться. — Куда? — вскидывается она. — Как и обещал, я отвезу тебя домой.