Последний ход

      Ки-Хун плохо помнил как умудрился уснуть. Сон если и входил в его планы, то не сейчас и не здесь. Он прекрасно помнил, как ушел Ин Хо, как сам он откопал нож в одной из многочисленных тумбочек, сел рядом с ребёнком и принялся ждать.       Хвану Ин Хо он не доверял. Да, их истории были похожи. Оба пришли на остров для того чтобы заработать деньги на лечение дорогого человека. Оба выиграли, но в итоге пошли по разному пути. Наверное поэтому Ки-Хун и не смог простить Ин Хо.       Однако он уснул. Уснул тогда, когда ожидал опасности больше всего. Замученный организм не выдержал и отключился, несмотря на то, что находился в незнакомом месте. Рядом с человеком, который пару дней назад убил его лучшего друга.       «Высшая степень идиотизма, Ки-Хун», — прошептал внутренний голос.       Он очень быстро уснул и также быстро проснулся. Сначала чуть приоткрыл один глаз, почувствовав шевеление рядом с собой. Потом недовольно открыл второй, услышав детский плач, а потом быстро сел в постели, вспомнив, где он и с кем сейчас находиться. Не раздумывая, он схватил нож.       Комната была все та же. Она ничуть не изменилась за то время, что Ки-Хун провалялся без сознания. А о том сколько же прошло времени он узнать не мог. Ин Хо не позаботился о том, чтобы дома был будильник и не потрудился вернуть Сону телефон. Так, что Ки-Хуну оставалось только гадать сколько же прошло времени.       Он всё ещё сидел, сжав в руке нож, но дыхание начинало выравниваться. Сердце, которое секунду назад билось где-то в горле, теперь глухо стучало в груди, постепенно возвращаясь к нормальному ритму. Не сразу, неохотно — будто всё ещё ожидая выстрела, которого не последовало.       Он провел взглядом по комнате — всё было на своих местах: пыльный стол, потёртая тумбочка, в углу — сложенное ведро, на подоконнике — мёртвая мушка, приклеенная к стеклу.       Только одна деталь не совпадала.       Он был укрыт.       Ки-Хун опустил взгляд на себя и едва заметно нахмурился. Плотный шерстяной плед лежал поверх него, аккуратно подоткнут по краям — небрежно, но с достаточной заботой, чтобы не быть случайным. Он этого не делал. И девочка — тоже. Ей было несколько дней и она бы просто не могла этого сделать.       Значит…       Он медленно обернулся в сторону двери. Всё было тихо.       Плед соскользнул с плеч, и он почти неосознанно провёл по нему рукой. Материя была шероховатой.       Он выдохнул. Почти беззвучно. Напряжение всё ещё не уходило до конца, но ощущение неминуемой угрозы уже рассеивалось, растворяясь в пыльном воздухе комнаты.       Ин Хо был здесь. Подошёл. Укрыл. Не убил. Он просто взял и укрыл его. Для чего он вообще приходил? Решил узнать не устроил ли Ки-Хун засаду? Не собирается ли напасть?       Зачем?       Этот вопрос не ушёл. Он только притих. Ки-Хун провёл рукой по лицу, потом посмотрел на спящую девочку. Та снова поморщилась, тихонько всхлипнув — будто что-то вспоминала даже во сне.       Ки-Хун посмотрел на нож в руке. Не отпустил. Но уже не сжимал так крепко.       Он остался сидеть в полутьме, не двигаясь. Он ждал пока не вернётся тот, кто начал рассказывать свою историю.       Потому что теперь Ки-Хун хотел услышать её до конца.       Ки-Хун снова перевёл взгляд на нож. Он всё ещё держал его в руке. Но уже не крепко. Не с намерением — скорее, на случай.       И всё же внутри него опять начали подниматься знакомые мысли, не хуже боли.       Что если бы он сделал всё по-другому?       Что если бы он не отдал патроны Ин Хо тогда, ночью, когда тот якобы хотел найти другой ход? А ведь уже тогда у Ки-Хуна было странное чувство, будто всё идёт слишком гладко. Слишком... искусственно. Да в них стреляли. Да, пытались окружить, но что-то в этом было странное.       Что если бы Дэ Хо успел принести обоймы? Ведь он обещал. Ки-Хун сам допустил ошибку, поверив в то, что один человек способен изменить ход всей игры.       Что если бы он не позволил Ин Хо остаться рядом? Не пустил к огню. Не слушал его истории. Не поверил, пусть и не до конца.       Он знал, Ин Хо втерся в доверие не силой, не обещаниями, а молчанием, паузами, нужными словами в нужное время. Ки-Хун хотел видеть в нём врага, но тот всего за пару дней стал чем-то больше. Или, наоборот, — опаснее. Потому что врага легко держать на прицеле. А человека, в котором ты хочешь видеть союзника… сложнее.       И вот результат: патроны — в чужих руках. Чон Бэ — мёртв. Восстание — провалено. Больше 450 человек мертвы. А сам он — сидит с ножом в незнакомом доме, гадая, как всё дошло до этого. К тому же сидел он не один. С ребенком. С маленькой девочкой, совершенно не зная, что с ней делать.       Он глубоко вдохнул. В горле першило. Голова ныла.       И в этот момент — скрипнула дверь.       Ки-Хун резко обернулся. Рука машинально крепче сжала рукоять ножа.       На пороге стоял Ин Хо. В руках — объёмная сумка: тканевая, старая, потёртая. Он выглядел так, словно просто вышел в магазин — и вернулся.       Никакой спешки. Никакой охраны. Только он — и взгляд, чуть уставший, чуть настороженный, но без страха. Сейчас это выглядело странно. Было странно видеть Ин Хо в простом темном спортивном костюме накинутой поверх него чёрной куртке. Отчего-то в сознании Ки-Хуна зацепился совершенно другой образ. Черный плащ, черная маска.       — Я купил еды, — спокойно произнёс Ин Хо, не переходя порог. — Пару вещей для ребёнка. Аптечку. Воду.       Он выдержал паузу.       — Ты, кажется, забыл, что такое обычная жизнь. Я тоже. Так что теперь привыкаем. Не обижайся, но нам придется пожить вместе пару дней. Возможно месяц. VIP-гости недовольны, что последняя игра закончилась так неожиданно. Сомневаюсь, что они оставят все так просто.       Он прошёл в дом и поставил сумку на стол. Неспешно. Без резких движений. Спокойно, как будто это утро было обычным. Как будто не было острова, крови, предательства.       Ки-Хун не двинулся с места. Его взгляд метался между сумкой, дверью… и глазами Ин Хо.       Ки-Хун чуть подался вперёд. В голове уже оформился вопрос — прямой, холодный, почти обвиняющий. Он собирался спросить о той самой ночи. О патронах. О том, знал ли Ин Хо заранее, что всё рухнет.       Он уже открыл рот, чтобы задать вопрос и в этот момент раздался резкий, пронзительный плач.       Девочка завозилась под пледом, скрючилась, как от боли, и вскрикнула снова — громко, резко. Так, как мог кричать только маленький ребёнок.       Ки-Хун тут же повернулся. Сердце сжалось — почти автоматически, по-отцовски. Он сразу оказался рядом, опустился на колени и бережно взял ребёнка на руки.       — Всё в порядке… Тише, тише, — пробормотал он, осторожно покачивая её. — Это просто сон… Просто проснулась…       Ин Хо стоял у стола и, услышав плач, немного нахмурился. Никакой паники, но в глазах — короткий, явственный отблеск тревоги. Он посмотрел на ребёнка, словно пытаясь оценить, больно ли ей, не случилось ли чего хуже.       Но Ки-Хун уже держал девочку, прижимая к груди. Он действовал быстро, почти механически — как человек, для которого забота стала привычкой. Может, единственным настоящим якорем в этом мире.       — Ей нужно переодеться, — сказал он, не глядя на Ин Хо, расстёгивая крошечную пуговицу. — Она вспотела. И, похоже, голодна.       Он аккуратно поправил прядь волос на её лбу, вытер слёзы с щёк краем пледа и, наконец, поднял глаза на Ин Хо.       — Где сменная одежда? Я надеюсь ты купил что-нибудь нужное. Ползунки? Подгузники?       Ин Хо молча расстегнул сумку и достал свёрнутый пакет: маленькие детские штаны, кофта, носки, пелёнка. Всё новое, свежее. Даже тёплая бутылочка с молочной смесью нашлась — заранее разведённая, тёплая, в термочехле.       Он протянул её без слов.       Ки-Хун коротко кивнул, принимая.       На секунду между ними повисла тишина. Она была… другой. Не настороженной, не напряжённой — рабочей. Как между двумя людьми, которым сейчас важнее не спорить, а сделать то, что необходимо.       Ки-Хун начал переодевать девочку. Руки у него дрожали чуть-чуть — не от страха, а от усталости. Но каждое движение было уверенным. Бережным.       Ин Хо подошёл ближе, но остановился в шаге.       — У тебя получается, — тихо сказал он. Без улыбки. Без фальши.       Ки-Хун ничего не ответил. Только сосредоточенно застегнул последнюю кнопку и, убедившись, что девочка немного успокоилась, поднёс бутылочку к её губам. Та вцепилась в неё, зажмурившись, и начала сосать с тем отчаянным голодом, который бывает только у тех, кто слишком долго ждал.       Он не мог этого сказать вслух, но в этот момент Ки-Хун чувствовал: она — смысл. Пока она жива, пока он рядом с ней — у него есть зачем жить.       Ин Хо всё ещё стоял рядом. Ничего не делал. Только смотрел.       Ки-Хун перевёл на него взгляд. Он поглаживал девочку по спине, пока та сосала из бутылочки, цепко, как будто боялась, что кто-то отнимет у неё последнее тепло. Она уже почти не плакала, только тихо сопела, поджимая нос, и всё ещё была напряжена — сонливость и страх боролись внутри неё.       Ки-Хун чувствовал это кожей. Его собственная усталость, словно отзеркаленная, отражалась в этом маленьком теле.       Он поднял взгляд на Ин Хо, который всё ещё стоял рядом, не двигаясь, как будто ждал сигнала — или позволения.       — Расскажи, — наконец тихо сказал Ки-Хун. — Продолжи историю. Я хочу знать, что было дальше.       Он не повысил голос, не вложил в слова угрозу — только глухую решимость. Эта история, как кость в горле, не давала ему покоя. Слишком многое в ней перекликалось с его собственной. Слишком многое ещё требовало ответов.       Но Ин Хо покачал головой. Медленно, спокойно. И заговорил с неожиданной твёрдостью.       — Позже. Сначала — еда.       Ки-Хун нахмурился.       — Ты правда считаешь, что мне сейчас до...       — Да, — перебил Ин Хо. — Я считаю, что тебе сейчас именно до этого.       Он не сказал это с иронией или насмешкой. Скорее… как взрослый, который знает, что иногда физическая слабость путается с мнимой стойкостью.       — Ты почти не ел два дня, — добавил он. — Если хочешь дослушать до конца — тебе нужно быть в состоянии это выдержать. Ты не представляешь чего мне стоило, чтобы сдержаться и не ворваться в общежитие, чтобы накормить тебя. Не упрямься хотя бы здесь.       Ин Хо отвернулся к сумке и начал доставать пакеты. Металлический термос, пластиковые контейнеры, пару столовых приборов. Рис. Варёные яйца. Кимчи. Даже соевый суп в герметичной плёнке.       Ки-Хун на секунду замолчал. Он всё ещё держал девочку на руках, теперь уже почти сонную. Сопротивляться казалось бессмысленным — и даже... глупым. Он и сам чувствовал, как подступает тяжесть в животе, тупая и тянущая.       Потому что Ин Хо был прав. Он действительно не ел. Почти ничего. Ни на острове, ни после.       Он аккуратно уложил ребёнка обратно, накрыл пледом, убедился, что та снова провалилась в полусон — и только потом встал. Где-то на краю сознания блеснула мысль, что девочка слишком спокойная, почти не плачет, очень мало ест и вообще мало смахивает на здорового ребёнка. Пожалуй, стоит показать ее врачу, как они выберутся из этого леса.       Ин Хо кивнул в сторону стола:       — Садись.       Ки-Хун прошёл, сжал нож в ладони — и положил рядом с собой. На видном месте. Просто на всякий случай.       Ки-Хун сел за стол медленно, как на мину. Словно сам факт того, что перед ним стоит еда, был подозрительным. Он уставился на пластиковый контейнер с рисом, потом перевёл взгляд на термос с супом, и всё внутри него сжалось.       Он не прикасался ни к чему.       Ин Хо ел спокойно. Без спешки. Как человек, для которого это обычный ритуал. Он не пытался уговаривать, не предлагал — просто ел. Ложка за ложкой, будто действительно был голоден.       Ки-Хун продолжал наблюдать. Периферийным зрением — как в Игре. Как на войне.       Он не чувствовал запаха, не слышал вкуса — только гудящее недоверие в груди.       Ин Хо поднял на него взгляд.       — Думаешь, я тебя отравлю?       Ки-Хун не ответил. Только чуть напрягся. Ложка в его руке так и осталась в воздухе, не коснувшись еды.       Ин Хо усмехнулся, беззлобно.       — Учитывая всё, что между нами было, — я бы понял.       Он сделал паузу, отложил ложку, взглянул серьёзнее.       — Но у меня нет резона тебя травить, Ки-Хун. И уж точно не сейчас.       Ки-Хун медленно поднял брови. Молча. Вопросительно.       Ин Хо кивнул в сторону комнаты, где под пледом спала девочка.       — Ты — отец. У тебя есть дочь в Америке. Это я знаю. Ей тринадцать, а значит у тебя должен быть опыт по воспитанию детей, — Ин Хо перевел взгляд на ребёнка. — Эта девочка тянется к тебе, и ты знаешь, как с ней обращаться. Я — нет.       Он сказал это спокойно, даже с лёгким отвращением к себе.       — Я могу организовать побег. Могу управлять игрой, армией, бомбами… Но она — не по инструкции. Она дышит, плачет, боится. И я… я не справлюсь с ней без тебя.       Он произнёс это без пафоса, просто как факт. Ки-Хун это почувствовал.       — Так что, если даже на секунду у тебя мелькнула мысль, что я подсыпал яд, — можешь выдохнуть. Пока ты нужен мне живым. Живым и, желательно, адекватным.       Он снова взял ложку и вернулся к еде.       Ки-Хун сидел молча. Глядя в миску с рисом, он сам не знал, что в этот момент перевесило: логика, голод или усталость от постоянного напряжения.       Но всё-таки он поднял ложку. Медленно, словно проверяя вес. Затем осторожно зачерпнул немного риса и — съел.       Ничего не произошло.       Он выдохнул почти незаметно. Первый раз за много часов.       Ин Хо мельком взглянул на него, но ничего не сказал. Только продолжил есть.       И в этой тишине, странно мирной и одновременно такой хрупкой, Ки-Хун вдруг понял: да, он всё ещё не доверяет. Но — остался.       Они ели молча, но тишина не была уютной. Она звенела. Густая, как пар над рисом, в котором каждый звук — даже движение ложки — казался лишним.       Ки-Хун ел медленно, почти механически. Еда хоть и была простой, но горячей. Настоящей. И всё равно не шла — застревала где-то в горле, как будто организм не мог поверить, что теперь можно есть без страха, что никто не вырвет миску из рук, не выстрелит в спину.       Временами он поднимал взгляд от еды и скользил глазами по лицу Ин Хо. Не долго. Мгновения. Но достаточно, чтобы тот это заметил.       Сначала Ин Хо игнорировал. Сосредоточенно жевал кимчи, отхлёбывал суп из крышки-тарелки. Но потом, когда Ки-Хун в третий раз задержал на нём взгляд чуть дольше, чем просто случайность, он наконец поднял голову и отложил ложку.       — Что? — сухо спросил он. — Скажи уже. Или продолжай пялиться, если так вкуснее.       Ки-Хун медленно отложил свою посуду и вытер губы ладонью. Он не спешил. Он обдумывал слова — впервые за весь день по-настоящему хотел быть точным.       — Расскажи, — сказал он наконец. — Не коротко. Не «меня пригласили и я согласился». По-настоящему. Что значит быть ведущим? Как это… работает? Кто за этим стоит? Что ты делал на самом деле?       Он выдержал паузу, прежде чем задать второй, не менее важный вопрос.       — И… что теперь? Что мы будем делать, когда острова больше нет?       Ин Хо смотрел на него в тишине. Лицо его оставалось спокойным, но что-то в глазах изменилось — то ли тревога, то ли усталость, то ли неожиданное облегчение. Как будто он ждал, что этот вопрос наконец прозвучит.       Он убрал контейнер в сторону и откинулся на спинку стула. Руки сцепил в замок перед собой.       — Ты хочешь всё? — спросил он. — Хорошо. Тогда слушай.       Он перевёл взгляд на окно, где за мутным стеклом всё ещё шумели ветви. И начал говорить.       Ин Хо смотрел в окно, словно где-то за пеленой тумана и веток он всё ещё видел тот самый остров, чёрный силуэт которого навсегда врезался в его память.       — Ты уже знаешь всё, что было до смерти Иль Нама, — сказал он наконец. — Всё, что касается моих игр, моей победы, того, как я стал частью этой машины для убийств.       Он сделал паузу, словно ждал подтверждения, но Ки-Хун не ответил — только медленно кивнул.       Ин Хо перевёл взгляд обратно на него. Глаза стали резче, голос — ниже, спокойнее, но с той самой прохладной отточенностью, как у человека, привыкшего говорить о вещах, о которых лучше не знать.       — Но ты не знаешь, чем я занимался после.       Он скрестил руки на груди.       — После смерти Иль Нама игры не прекратились. Они на время замедлились, перераспределились — но не исчезли. Влиятельные клиенты хотели продолжения. Кто-то из них считал, что это даже удобнее — теперь не нужно делить власть с "стариком", который внезапно решил играть в гуманизм.       Ин Хо усмехнулся, но коротко, почти жестко.       — Я стал не просто ведущим. Я стал наблюдателем вне игр. Координатором. Тем, кто не только вел раунды, но и контролировал связи, логистику, утилизацию, а главное — потенциальные угрозы.       Он посмотрел прямо на Ки-Хуна.       — Ты был одной из них.       Ки-Хун замер. Не с испугом — с холодным вниманием. Ин Хо говорил об этом, как хирург — о рассечении кожи.       — Я следил за тобой. Не сам, конечно. Люди. Камеры. Подставные работники. Иногда я даже платил твоему парикмахеру, чтобы он передавал информацию, — сказал он, будто между делом. — Ты слишком долго сидел с деньгами, и всем было интересно — зачем. Ты стал шумным. Заявления. Протесты. Разговоры о справедливости.       Он сделал паузу, чуть нахмурившись.       — Мне дали приказ: устранить, если станешь неудобен. Но… я тянул. Я... просто смотрел. Хотел понять — действительно ли ты хочешь сломать систему, или просто не знаешь, что с собой делать.       Он откинулся назад, теперь глядя куда-то в угол потолка.       — А потом ты всё-таки решил вернуться. Тогда я знал, что придётся вмешаться. И я сделал это. Сперва тихо. Потом громче. А через несколько дней — я уже сидел рядом с тобой, рассказывая сказки. И ты, Ки-Хун, поверил мне достаточно, чтобы отдать мне патроны.       В его голосе не было злорадства. Только ровность.       — Не потому, что ты глупый. А потому что хотел верить, что кто-то, кроме тебя, ещё способен на выбор. На другой путь.       Ин Хо на секунду замолчал. Взгляд снова упал на Ки-Хуна.       — Я не горжусь этим. Но я и не отрицаю. Это было частью роли, частью структуры. Я играл свою партию. А ты — свою.       Он чуть выдохнул, и голос его стал тише:       — Но знаешь, в чём ирония? Из всех, кто приходил на остров, только ты остался жив... дважды. И не потому, что сильный. А потому, что живучий. Не сдающийся. До тошноты принципиальный. И, возможно, именно поэтому я снова здесь. Без маски. Без команды. Без приказа.       Тишина повисла между ними, как неостывшая сталь. Слишком много сказано — и ещё больше предстоит сказать.       Ки-Хун медленно отодвинул пустую миску. Его взгляд был тяжёлым. И очень, очень живым.       — Что ты тогда хочешь теперь, если ты стал больше, чем ведущий?       Ин Хо посмотрел на него. И впервые за всё это время ответил без колебаний:       — Выбраться. Не физически. А изнутри. Я устал быть частью игры, которую сам ненавижу.       Некоторое время Ки-Хун молчал. Он сидел, опустив взгляд на стол, будто в тех царапинах и потёртостях старой древесины искал ответы, которых не находил в словах Ин Хо.       В голове всё ещё звенело. От рассказанного. От недосказанного. От того, что всё оказалось слишком человеческим — и потому невыносимым.       Он хотел задать один вопрос. Но вместо него вырвался другой. Более осторожный. Более честный.       — Что… ты собираешься делать теперь?       Он замолчал. Вовремя.       Ты — не мы. Он не мог сказать это слово. Не сейчас. Мы подразумевает общность. Путь. Цель. А между ними до сих пор лежала мина, не обезвреженная временем и признаниями. И Ки-Хун не знал, на чьей стороне она взорвётся.       Ин Хо не ответил сразу. Он снова сидел спокойно, с чуть нахмуренными бровями. Будто слышал этот невысказанный вопрос громче, чем произнесённый.       Ки-Хун же продолжил. Уже глядя в сторону комнаты, откуда слышалось размеренное дыхание спящей девочки:       — Мы не можем остаться здесь. Навсегда.       Слова были сухими, обрубленными, но в них сквозила та же тревога, которую он пытался заглушить с момента, как оказался в этом доме.       — Это место… слишком мёртвое. Здесь гниёт воздух. И она — он кивнул в сторону ребенка, — не должна в этом расти. Ни в изоляции. Ни в страхе.       Он обернулся к Ин Хо. Взгляд стал твёрже.       — Ей нужен врач. Она родилась в ужасных условиях. Ее мать пережила огромный стресс, — Ки-Хун на мгновение прервался, взглянув на девочку. — Ей нужен город. Люди. Она ребёнок. И... после того, что случилось с её матерью — я не удивлюсь, если у неё останется что-то. Психосоматика, травма. Может, и ничего. Но… это не то, что можно отложить. Она ребёнок. Ей ведь и недели еще нет.       Ин Хо слушал молча. Только тихо провёл пальцем по ребру пустой миски. Несколько раз, как будто проверяя гладкость. Или отвлекаясь от чего-то большего.       — Ты прав, — произнёс он наконец. — Мы не можем держать её в ловушке. Это место… временное. Только перевалочный пункт. Нам придется остаться здесь на пару-тройку дней. В городе опасно. Нас разыскивает полиция.       Он замолчал на секунду.       — У меня есть контакты. Люди, которым ещё можно доверять. Я найду способ отвезти девочку в Сеул. Или дальше. Сделать документы. Поднять старые связи. Не через тех, кто работал на Игры, — а через тех, кто когда-то тоже хотел всё остановить, но не смог.       Ки-Хун кивнул, почти механически. Он должен был почувствовать облегчение. Но вместо этого — ещё большее беспокойство.       Он снова опустил взгляд.       — И после этого? — тихо спросил он. — Что будет, когда она… будет в безопасности?       Снова не мы. Снова стена.       Ин Хо посмотрел на него, не отводя       взгляда.       — После этого — решать тебе, Ки-Хун. Хочешь — уходи. Хочешь — останься. Я не держу. Я… просто хочу, чтобы мы оба не стали тем, чем нас пытались сделать.       Ки-Хун кивнул. Было логично. Каждое слово ведущего было логично. И если предположить, что Ин Хо был настоящим на играх, то он и правда тогда беспокоился о Чжун Хи, а значит ему не безразлична судьба ее ребёнка.       — Я не уйду, — бросил Ки-Хун коротко. — В конце-концов я достаточно близко к тебе, чтобы следить. Не думай, что сможешь сбежать так просто.       Ин Хо усмехнулся. Он знал, что Сон ответил именно так. Человечность делала его слишком предсказуемым. Или просто Ин Хо читал его как раскрытую книгу? Не важно.       — Ты простил меня? — спросил Хван, беззаботно откидываясь на спинку стула. — Казалось бы, после того, что я тебе рассказал, ты можешь видеть меня насквозь.       Ки-Хун покачал головой.       — Твоя история не отменяет факт того, что ты сдался, — ответил Сон, вставая из-за стола. — Ты мог сделать совершенно другой выбор. Но, увы, сделал неправильный.       Ин Хо кивнул. Он не сомневался, что прощения Сона будет достигнуть очень тяжело. Он был упертым. И именно это Хвану в нем нравилось.       — Я так и думал. Что ж, ты можешь отдохнуть, а мне нужно уладить кое-какие дела, — сказал Ин Хо на прощание. — Мы не прощаемся. И, кстати, не пугайся, если услышишь выстрелы. Кажется к нам приближаются гости. И мне необходимо их встретить.