Taking the soul

Shawn Mendes – Never Be Alone

      То, что Мерлин провалился в сон прямо в кресле, не было удивительно. Бессонная ночь тянулась мучительной вереницей: он бдил у постели Ланселота, чутко ловил ускользающий пульс, бережно поправлял этот нелепый, но такой необходимый плед. И пусть Артур ворчал, в глубине души он так же трепетно оберегал Ланселота. "Неужели это он? Или опять коварные сети Нимуэ? Что вообще происходит? Почему Ланселот? И почему именно сейчас?" Вопросы клубились в голове, словно ядовитый туман. Ланселот вряд ли сможет дать ответы, но попытка того стоила. В который раз поправив плед на груди друга, Мерлин обессиленно опустился в кресло, подперев ладонью измученный подбородок. Его взгляд, полный тревоги, приковался к спящему. – Ты можешь идти, – тихо прошептал Эмрис, ощущая тяжелое присутствие Артура. Король стоял у двери, собранный и напряженный. Час близился к полуночи – время, когда он обычно уходил к Гвен, и этот вечер, казалось, не должен был стать исключением. Если Ланселот несет в себе опасность, Мерлин примет этот удар на себя. – Позволь напомнить, я все еще король, – со слабой усмешкой произнес Артур, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу. – Что-то я не припомню, чтобы Альбион восстал из пепла, – с напускным смехом парировал Мерлин, переводя взгляд на Пендрагона и награждая его усталой, но теплой улыбкой. – Иди. Я справлюсь, обещаю. Ради него… ради вас обоих. Артур коротко кивнул. Разговор окончен, и спорить было бессмысленно. Махнув рукой, он медленно вышел из дома, оставляя Мерлина и Ланселота в тишине, наедине с терзающими душу страхами. Мерлин очнулся, когда стрелки часов показывали около двух. Потерев воспаленные глаза, он откинулся на спинку кресла. Спина нещадно ныла – неудобная поза дала о себе знать. С тяжелым вздохом маг бросил взгляд на диван. Зеленый плед, аккуратно сложенный, лежал на подушке. Словно зловещая записка. Встрепенувшись, Эмрис вскочил на ноги. – Ланселот? – хрипло пробормотал он, ощущая, как ледяная паника сковывает горло, как каждую клетку его тела пронзает озноб. Мышцы сводила судорога, вырывая из груди сдавленное, хриплое дыхание. "Это все лишь иллюзия. Кошмарный сон. Безумный бред. " Мерлин едва коснулся спинкой кресла, как со стороны кухни донеслись тихие, словно призрачные, звуки: сначала легкий звон, потом второй – будто кто-то методично вызванивал ложкой по фарфору. Маг на мгновение зажмурившись от боли, пронзившей самое сердце, двинулся на звук, ступая бесшумно, словно крадущийся зверь, боясь разбудить эхо прошлого. Но половицы предали его, заскрипев под ногами печальную песню. Он замер в дверном проеме, словно пораженный видением. На одном из стульев, словно сотканный из воспоминаний, сидел Ланселот. Одетый так же, как в тот роковой день, когда Эмрис проводил его в последний путь: черные брюки, черная рубаха, словно сама тьма облекла его. Казалось, он не замечал Мерлина, лишь смотрел в пустоту перед собой невидящим взглядом. На столе перед ним стояла кастрюля с супом, который Мерлин приготовил накануне. — Не думаю, что холодным вкусно, — прошептал Мерлин, не находя других слов, чтобы сломить тишину, хрипло, чуть надломлено, пытаясь ухватить хоть нить реальности в этом немыслимом явлении. Ланселот резко обернулся. Тарелка в его руках задрожала, грозясь выскользнуть, а карие глаза, полные растерянности, уставились на хозяина дома. — Я не знаю, как можно… — Он кивнул, непонимающе глядя на тарелку, словно впервые видел ее, после чего нехотя опустил ее на стол, и ложка утонула в супе. Медленно поднимаясь, мужчина неловко почесал щетину, словно пытаясь унять дрожь в пальцах, и замялся на месте, смотря на Мерлина с надеждой и смятением. — Что происходит, Мерлин? Последнее, что я помню, как зашёл в завесу, и все… ты что-то сделал? — Взгляд был пытливым, ищущим ответа. Мерлин не заметил, как Ланселот подошёл ближе, втянув его в кокон своего присутствия. Он просто стоял и смотрел на родное лицо, которое столько лет грезил увидеть. Будто бы и не было долгих веков одиночества, будто время отступило, оставив лишь их двоих. Протянуть ладонь — и вот он рядом, живой, настоящий, вернувшийся из пепла воспоминаний. И сердце Мерлина сжалось от невыносимой, сладостной боли. — Нет — прокусив губу, маг невольно прикоснулся ладонью к пылающей макушке, — я ничего не делал. Ты просто возник здесь, Ланселот. — Здесь? — непонимание Ланселота было оправданно, но контрастировало с той паникой, что охватила Артура, когда тот впервые столкнулся с этим местом. Артур тогда метался в истерике, словно раненый зверь. Но Ланселот. Он просто сидел и доедал свой суп, терпеливо ожидая пробуждения друга. От одной этой мысли сердце Эмриса болезненно сжалось, и на губах появилась слабая, печальная улыбка. — Сейчас подогрею, чтобы ты доел, и постараюсь объяснить, — пробормотал Мерлин, обходя Ланселота и забирая пустую тарелку. Плеснув еще немного супа, он поставил ее в микроволновку, нажав кнопку на минуту. Повернувшись, Мерлин встретился с изучающим взглядом Ланселота. В нем читалась заинтересованность, но и легкое беспокойство. Другой бы не заметил, но Мерлин знал его слишком хорошо. Сквозь пелену времени он все еще видел душу Ланселота. — Это магия? — спросил Ланселот, когда Мерлин вернул ему теплую тарелку. Маг лишь печально покачал головой, подвигая тарелку ближе. — Это наука, Ланселот. Я все объясню, а пока просто поешь, - глубоко вдохнув, Мерлин бросил взгляд в окно. Дождь, словно оплакивая что-то утраченное, лил не переставая, лишь усиливаясь с каждой минутой. Тишина, повисшая между ними, была хрупкой и тягостной. Мерлин ждал, пока Ланселот закончит есть, а Ланселот. Его друг был верен себе: не торопил, не требовал объяснений, просто был рядом. Само это осознание разливало тепло по груди, кончики пальцев покалывало, а магия, дремавшая внутри, нежно перетекала по венам, словно в предвкушении освобождения. Из оцепенения его вырвало прикосновение. Кончики горячих пальцев Ланселота осторожно коснулись костяшек руки Мерлина, лежавшей на холодной столешнице. Взгляд, полный невысказанных вопросов и глубокой, почти болезненной преданности, проникал в самую душу. Неуверенная улыбка тронула губы Ланселота, словно он боялся, что ему здесь не рады. Горечь на миг исказила лицо мага, прежде чем он перевернул свою ладонь, принимая в нее загрубевшую руку Ланселота. Ком встал в горле, тело словно оцепенело, а слезы, предательски, застыли в глазах. Последний раз он плакал… после смерти Гаюса, тысячу лет назад. — Я с тобой, — тихо, но твердо произнес Ланселот. — Ты даже не знаешь, что происходит, Ланс, — прошептал Мерлин, его голос дрожал от нахлынувших чувств, но Ланселот лишь улыбнулся, качая головой. — Но я все равно с тобой. И Мерлин знал, что это правда. Знал всем своим измученным сердцем. С Лансом все было проще: он слушал, не перебивая, лишь смотрел своими невыносимо темными глазами, будто видел не просто сквозь него, а в самую душу, будто ощущал кожей всю ту боль, через которую прошел Мерлин. Иногда в уголках его губ проскальзывала тень улыбки, когда Мерлин рассказывал что-то светлое, когда воспоминания озарялись теплыми красками, но чаще Ланселот просто сидел, неподвижный, словно статуя, и смотрел спокойно, осторожно, с трепетной нежностью поглаживая подушечками пальцев кожу на запястье Эмриса, словно пытаясь исцелить раны, которых не видел никто. Когда Мерлин дошел до возвращения Артура, голос его дрогнул, застрял в горле. Рассказывать о реинкарнации Гвен было мучительнее всего, потому что он знал, какие глубокие, нежные чувства питал Ланселот к королеве. Но та давно покоилась в земле, на кладбище, рядом с братом. – Я понимаю, – за несколько часов исповеди, вырвавшей из него душу, это были первые слова Ланселота. Он лишь коротко улыбнулся, в своей излюбленной манере, отпуская наконец чужое запястье из заточения своих пальцев. – Прошло тысячу лет, Мерлин. Я не настолько везучий, чтобы просто переродиться, вновь увидеть ее, – Ланселота расплылся в широкой, горькой улыбке. – Но, очевидно, я невероятно везучий, раз оказался возле тебя, даже спустя века, – склонив немного голову, будто в поклоне перед королем, бывший рыцарь едва успел увернуться: ложка, пущенная Мерлином, с грохотом приземлилась в раковину. – Ауч, – проследив полет столового прибора, брюнет наигранно прижал ладонь к груди, изображая удивление, но в глазах его плескалась тревога. И что-то сломалось в Мерлине. Его воспоминания, казалось бы, похороненные под толщей веков, с оглушительной силой вновь пронеслись в голове: Ланселот, только ставший рыцарем Камелота, иногда подшучивал над Эмрисом по-доброму, беззлобно, с той же тихой нежностью, что и сейчас. Нижняя губа предательски задрожала, выдавая бурю, разыгравшуюся в душе. – Мерлин, – горячая ладонь, осторожно, с нежностью обхватившая тонкое запястье, мягко потянула его вперед, и маг, сломленный одиночеством прожитых лет оказался в крепких, понимающих объятиях. Сам того не понимая, Мерлин разрыдался, уткнувшись лицом в широкую, сильную грудь. То, что он копил веками, не позволяя себе и минуты слабости после смерти Артура, всю эту боль, разъедающую душу, он спрятал глубоко внутри, не позволяя никому увидеть эту сломленную сторону. Но это был действительно Ланселот. Живой. Слушающий. Смотрящий на Мерлина не со страхом, а с безграничной заботой, с состраданием, от которого сжималось сердце. Это всегда трогало мягкое сердце волшебника до глубины души. Никто так не относился к нему, даже Гаюс с его пониманием и судьбой, едва ли не такой же, как у самого Эмриса. Грубоватые пальцы, зарывшись в волосы на макушке Мерлина, аккуратно перебирали пряди, успокаивая, как дитя, покуда вторая рука крепко обнимала за талию, не давая упасть в бездну отчаяния. – Думаю, на сегодня достаточно потрясений, – горячим шепотом выдохнул Ланселот, и Мерлин невольно отстранился, кивая в знак согласия. Старые дорожки слез блестели на щеках Эмриса, он лишь шмыгнул носом, стараясь скрыть покрасневшее от горя лицо. – Второй этаж, там есть свободная комната, – пытаясь подавить всхлип, пробормотал Мерлин, кивая в сторону лестницы, словно указывая путь к спасению. – Я помогу с ванной, поднимайся, – Ланселот, коротко кивнув, позволяя Мерлину прийти в себя, потрепал друга по темной макушке и послушно двинулся в сторону лестницы, а после и второго этажа, оставляя за собой шлейф надежды на исцеление