Cестерций

«Хирург должен иметь сильную и твёрдую руку, которая никогда не дрожит; острое и ясное зрение, бесстрашный дух; быть исполненным сострадания, желая исцелить больного, но не позволять его крикам заставить себя спешить или резать меньше, чем необходимо».

— Авл Корнелий Цельс, О медицине, VII

Весна 106 года н.э. Провинция Дакия, горные земли к югу от Сармизегетузы. Римская армия вела свою вторую кампанию против царя даков Децебала. Многолетние вылазки, дипломатия и перемирия закончились — теперь Рим шёл добивать гордую страну, охраняемую лесами, горами и отчаянными воинами. Максим Мандрюк, ещё мгновение назад стоявший в уютной итальянской квартире, оказался в самом сердце этой войны — среди сражений, дыма, крови и криков, ставших частью величайшей экспансии Римской Империи. Перед ним раскинулись предгорья Карпат, где легионы под командованием самого Траяна штурмовали бастионы Сармизегетузы. Линия фронта была ближе, чем он мог подумать. А рядом с ним — никакие не туристы и реконструкторы, а живые солдаты, с натянутыми тетивами и гладиусами, готовыми к бою. Он оказался не в музее, не в театральной постановке, а в самой настоящей истории. И та, не спросив разрешения, втянула его в водоворот событий, где ошибку не исправить — и жизнь висит на лезвии меча. Все это всплыло в памяти Максима автоматически, пока он приходил в себя. Почему-то он был уверен: он именно там и именно в это время. Из размышлений его вывели окрики солдата в помятом бронзовом шлеме с маленьким гребнем и двумя  помятыми красноватыми перами по бокам. Макс сразу узнал: оптион. Тот размахивал небольшим шестом с узелком, подгоняя выживших легионеров, которые спешно собирали неповреждённое оружие и грузили его в уцелевшие повозки. — Шевелитесь, лентяи! Или вы думаете, сам Марс будет за вас работать?! Если вы выжили — это не ваша заслуга! Живей! Он резко обернулся, глядя на группу раненых: — Эй! Есть кто-то, кто разбирается в медицине? Если да — поздравляю, твой счастливый день! Проклятые даки убили нашего медика! Макс вдруг вспомнил, кто он есть. Вокруг стоны, крики, раненые — и он, боевой медик, среди них. Он резко поднялся — кожаные ремни лорики заскрипели — и выкрикнул на латинском: — Vītās mēdicāre possum! Medicīnae perītus sum! (Я умею врачевать! Я сведущ в медицине!) Оптион метнулся к нему. Мужчина около сорока, с несколькими шрамами на лице и цепким, тёмным взглядом. Он подскочил к Максиму с резкими шагами, пахнущий потом и чесноком, как будто вся военная жизнь застывала в этом человеке. — Это ты? Тот самый, что уложил вождя пилумом? — резко сказал он, прищурившись. — Центурион Ветилий только что про тебя говорил. Он уставился прямо в глаза. Макс ощущал напряжение и — почти неосознанно — вытянулся, будто на построении. — Назовись, солдат! Почему я тебя не знаю? Ты не из моей центурии — я всех сволочей здесь знаю в лицо, а тебя вижу впервые. Максим сглотнул. Голос будто сам вышел из горла, уже знакомая латинская фраза сорвалась с уст: — Māximus Caecilius Viātor sum, fīlius Gāi Caeciliī Fēlicis, negotiātōris Orientis. (Я — Максимус Каециллий Виатор, сын Гая Каециллия Феликса, восточного торговца.) Оптион скривился так, словно наступил на гвоздь. — О, боги... Ты что, маменькин сынок? На каком языке ты это выдал, солдат? Ты с театральной труппой приехал, что ли? Это что вообще за восточный акцент, клянусь Марсом?! — Виноват, — проговорил Макс, чуть покраснев. — Я действительно вырос на востоке. Мой отец… — Да понял я! Заткнись. Ты говорил — врачевать можешь? У меня три командира на грани, иди посмотри, можно ли что-то сделать. А потом, — оптион сверлил его взглядом, — мы с тобой ещё поговорим. Узнаем, откуда ты тут взялся, такой холёный и вежливый. За мной! Подхватив щит, он широкими шагами пошёл за оптионом. Проходя мимо легионера, стаскивающего шлем с мёртвого дака, офицер наподдал ему палкой: — Шевелись, Луций! О боги, что ты творишь?! Режь ремешки, болван! Легионер поспешно вытащил нож, срезал ремешки и содрал шлем с убитого врага, закинув его к остальным доспехам и оружию на большой телеге. Миновав телеги, они подошли к наскоро разбитому шатру. Он был отдельно от остальных, под охраной — у входа стоял легионер с пилумом. Оптион молча отодвинул полог и впустил Максима внутрь. Запах крови и смерти хлестнул в лицо. У него всплыли старые, почти забытые флешбеки. Оставив щит в углу, он снял шлем, повесил его на щит и подошёл к троим, лежавшим на подстилках. Возле них суетился молодой парень в тунике, испачканной кровью. Видимо, это был помощник лекаря. Он беспомощно метался от одного к другому, неумело заматывая раны клочьями ткани. Оптион вошёл следом, остановился у входа и заинтересованно посмотрел на шлем, висящий на щите. Он провёл по нему пальцами, удивлённо приподнял брови, бросая взгляды то на Максима, то обратно — словно видел нечто странное. Макс тем временем склонился над самым тяжёлым. У пострадавшего была почти полностью перерублена кисть — лишь кожа ещё держала. Каким-то чудом помощник лекаря заткнул рану обрывками ткани. — Вода есть? Кипячёная? — автоматически спросил Макс. — Что? — растерянно уставился на него парень. — Вода. Надо промыть рану. — Он на мгновение замер, затем добавил: — Спирт… , поска - вино с уксусом! В памяти всплыли рецепты времён Гиппократа. Голос стал резким, командным: — Тащи всё, что есть. Немедленно. Словно подтверждая его приказ, за спиной рявкнул оптион: — Боги тебя прокляни, Авл, ты оглох?! Тащи, что сказал этот парень! Если Квинт умрёт — я с тебя шкуру спущу, лекарь недоделанный! Авл пулей вылетел из палатки. Оптион подошёл ближе. Макс стоял на коленях, внимательно разглядывая руку. В своём времени он, возможно, смог бы спасти её. Но здесь — каждая секунда была на вес золота. — Нужно каленое железо, плашка с маслом, огонь… Кисть придётся отрезать. Иначе умрёт от потери крови. Оптион, несмотря на свою грубость, оказался не дураком. Он кивнул и вышел. Через минуту вернулся, неся горящий масляный светильник. За ним спотыкался Авл с бурдюком в руках. — Воды нет. Только вино, — пробормотал он. — Бочка разбилась в бою. — Сюда! Держите его. Я буду резать. — Макс склонился к раненому. — Слышишь меня, Квинт? Будет очень больно… но ты выживешь. Обещаю. Бледный, весь в испарине, декан едва заметно кивнул. Схватив плашку, Макс вынул нож и сунул его в дрожащее пламя. Когда лезвие накалилось, он задержал его над раной. — Держите крепче. Оптион и Авл встали по бокам, засунули ремень Квинту в зубы. Макс перетянул крепко предплечье двумя кожаными ремешками чуть выше раны, затем резко отодрал ткань и отрубил кисть, висевшую на коже. Хлестнул вином прямо в рану, вдохнув резкий спиртовой запах. Хорошо, не разбавлено. Следом он прижёг обрубок. Квинт вскрикнул, но не вырвался — и потерял сознание. Макс разрезал поданную тунику, быстро и умело наложил повязку. Он присел рядом, взял здоровую руку и прощупал пульс. Был слабый, но ровный. Жизнь оставалась. Надо было лишь надеяться, что не начнётся заражение. Макс впервые за долгое время почувствовал себя беспомощным. Без антисептиков, без антибиотиков, без наркоза. Он мысленно выругался. Если бы только он успел купить хоть пару таблеток для тайника в ножике… но он так спешил домой. Закончив с Квинтом, он наклонился к двум другим. К счастью, здесь всё было не так плохо, как ранее сказал оптион. У одного был широкий порез бедра — рана поверхностная, крови было много, но она уже начала запекаться, и парень совершенно точно выживет, если не будет заражения. У третьего — более опасная рана: стрела засела в предплечье, пробив его насквозь. Быстро оценив степень риска, он вновь обернулся к Авлу: — Травы, мёд, чеснок, полынь — что-то из этого есть? Помощник, видя его уверенные действия, приободрился и явно начал соображать. Выслушав вопрос, он утвердительно кивнул и бросился из палатки. — Мёд? Чеснок? — спросил оптион, перешедший на более спокойный тон. — Да. Я сделаю из них мазь. Раны промоем вином. Очень хорошо было бы закипятить воду и в ней проварить повязки перед тем, как накладывать. — Парень, ты что, и в самом деле врачеватель? — оптион смотрел ему прямо в глаза. Макс выдержал его взгляд и кивнул. — Да. Я врачеватель. Учился на Востоке. Разбираюсь в травах, хирургии, мазях и всём подобном. Если вы поможете мне, я помогу вам — и эти трое получат шанс. И я могу помочь другим раненым тоже. Оптион задумался. Его взгляд метался между ранеными и этим странным новичком. В нём явно шла внутренняя борьба. Макс казался ему подозрительным, слишком чистым, слишком «правильным» для солдата. Но слова были верными, поведение — уверенным, и главное — у него уже на глазах выжил один человек. В глазах Варона зажглось решение. Он тяжело выдохнул и наконец заговорил: — Я Гай Варон, оптион Legio XIII Gemina — Тринадцатого Сдвоенного легиона. Мы держим рубеж на южных отрогах гор Дакии уже второй год. Центурион Вителий, которому ты сегодня, похоже, спас жизнь, — мой командир. Он оглянулся на остальных раненых, затем снова на Макса. — Ты очень странный парень, Viātor. Чересчур чистый, говоришь как театральный патриций, появился будто из воздуха — и, клянусь богами, знаешь врачевание лучше, чем старый Анкрат, пусть Манесы хранят его душу. Но плевать. В бою ты не дрогнул. А сейчас — ты нужен. Он нахмурился, но говорил уже не с подозрением, а с солдатской прямотой. — Мой долг — думать о легионе и о людях. Если ты вправду можешь помочь — я обеспечу тебе всё, что смогу. Приведу к тебе всех, кто ещё держится за жизнь. А потом... потом разберёмся, кто ты такой и откуда. И если окажется, что ты лжёшь, я сам всажу тебе пилум в брюхо, понял? Голос был суров, но в нём уже звучала примесь уважения. Макс кивнул, без лишних слов. — Хорошо. Тогда работаем, — сказал Гай Варон и рявкнул в проём палатки: — Луций! Притащи пару крепких ребят! Пусть хватают бочонки, бурдюки, надо срочно найти воды, а не только вино! Живо!