Cестерций

«День, когда их впервые признали годными к службе, уже требовал от них правды об их происхождении».

— Траян Плинию Младшему, Письма, X.30

Через час к каравану подъехало ещё несколько турм всадников. Максимус как раз выходил из палатки за повязками, которые варились в чане с водой. Варон заставил нескольких легионеров совершить марш-бросок к ближайшей реке, несмотря на скрытую в лесах угрозу. Он логично рассудил, что даки, потеряв вождя, не рискнут атаковать немедленно — их боевой дух будет подорван. Вернувшиеся с полными бурдюками легионеры с удивлением наблюдали, как Макс вместе с Авлом и, подгоняемыми окриками Варона, другими солдатами разожгли костёр и водрузили на треногу большой медный котёл, в котором начали кипятить повязки. Не имея иных средств дезинфекции, Макс делал всё возможное. Он наскоро обучил Авла и нескольких легионеров «варить» повязки, а сам вновь вернулся к раненым деканам. К счастью, в обозе нашлось достаточно мёда и чеснока. Приготовив импровизированную мазь, он ещё раз промыл раны у всех троих, нанес состав и туго перебинтовал их стерилизованными тряпками. Когда он вышел из палатки, то с удивлением обнаружил очередь молчаливых легионеров. Прослышав о «восточном лекаре», они выстроились, ожидая помощи. У Макса зарябило в глазах от количества лиц и разнообразия ранений. В бою центурия, охранявшая обоз и сенатора, потеряла 18 человек, ещё 27 были ранены в разной степени тяжести. К счастью, тяжёлых было всего трое — те самые деканы. Все остальные, несмотря на раны, оставались на ногах. Стычки с даками редко оставляли полумеры — либо выжил, либо погиб. К моменту прибытия вспомогательной кавалерии, посланной навстречу каравану, в строю оставалось около сорока боеспособных бойцов. Весь день ушёл на оказание первой помощи. К ночи прибыла целая когорта из основного лагеря Legio XIII Gemina. Эту картину застал вымотанный Максим, сидевший на деревянном стуле у входа в палатку. Его туника была пропитана потом, кровью и грязью. Ряды легионеров в полном вооружении заполнили лагерь, взяв его под охрану. Выдвигаться решили только на рассвете — идти ночью по лесам было безрассудно. Повсюду раздавался стук топоров и пил — римляне оставались верны своему принципу: остановился — строй лагерь, пусть даже на одну ночь. К Максиму подошёл Варон. Он оглядывался на прибывших солдат, возводивших импровизированные укрепления прямо на дороге. — Центуриону Ветилию знатно влетело от трибуна, — негромко сказал Варон, словно сам себе. — Если бы сенатор Корнелий не подтвердил, что это по его личному приказу была выделена только одна центурия охраны, Ветилий сейчас шагал бы в первом ряду с лопатой. Макс поднял голову, удивившись мягкости в голосе обычно сурового оптиона. На миг перед ним предстал не грозный солдат, а уставший, но человечный ветеран. Однако маска быстро вернулась. — Что с ранеными? Что это за чудеса ты выдумал, кипятить обмотки? — спросил он уже привычным тоном. — Этому я научился на Востоке, когда был с отцом в Антиохии. Там даже царские врачи перед перевязкой всегда кипятили повязки. Говорили, так умирает злой дух болезни. Варон скривился, почесал висок своей палкой и хмыкнул: — Ничего не понимаю в ваших восточных штучках, но пусть будет. Насколько я вижу, ты уже стал местной знаменитостью, Виатор. Все эти бездельники шепчутся: мол, какой у нас теперь врач! Решил славу себе заработать? Он достал из палатки табурет и, к удивлению Макса, сел рядом. Из кожаного кошеля вынул кусок хлеба с ломтем овечьего сыра, завёрнутый в платок. — На, поешь. С обеда не видел, чтобы ты что-то ел. Упадёшь тут от голода — нам врач нужен. Макс с благодарностью принял еду, вымыл руки в кипячёной воде под изумлённым взглядом Варона и с удовольствием вгрызся в хлеб с сыром. Он вспомнил, как в Афганистане делил с ребятами «Сникерс», выловленный в чьём-то сухпайке, после трёх дней без еды в горах. Сейчас было ровно то же чувство — простая еда, но лучшая на свете. — А теперь, пока всё утихло, расскажи мне, откуда ты всё же взялся в лесу посреди боя? — неожиданно сурово спросил Варон. — Это не выходит у меня из головы, несмотря на всю помощь, что ты оказал. Кусок сыра застрял в горле Макса. Он поперхнулся, но быстро взял себя в руки и прожевал бутерброд. Пока он откашливался, мысли в голове лихорадочно метались, подбирая подходящую легенду. Несмотря на проявленную доброту, Варон оставался офицером и точно не собирался всё спускать на тормозах. Замять дело не получится. Макс решил продолжать уже начатую легенду — в какой-то книге он давно читал старую басню о блудном сыне торговца, ушедшем на войну после ссоры с отцом. Он запил хлеб водой, откашлялся и заговорил: — Как я уже говорил, я сын Гая Каецилия Феликса, торговца из Тибура. С ранних лет путешествовал с отцом, изучал греческий и немного арамейский. Но в последние годы мы с ним разошлись во взглядах. Потратив часть своих сбережений на доспехи, я решил отправиться в путь. Мне осточертела торговля и все эти бесконечные сделки. Он сглотнул. От волнения пересохло в горле, и слова на латыни стало подбирать куда труднее. — Военную подготовку я проходил тоже на Востоке. Один старый араб обучал меня фехтованию, а я уже потом сам приспособил это под гладиус и щит. Я направлялся к легиону с бумагами, которые отец подписал у местного чиновника… Признаю, я поступил опрометчиво и глупо. — Сколько тебе лет, Виатор? — с подозрением прищурился Варон. — Ты такой бред несёшь, что уши вянут. Бросить зажиточную жизнь ради шанса сдохнуть от фалькса дака в дремучих лесах? — Тридцать пять, — честно ответил Макс, почесав затылок. — О, боги… — оптион вскинул брови. — Если бы мне это рассказал восемнадцатилетний юнец — поверил бы. А так... Это просто не укладывается в голове. Ты сумасшедший. Что было дальше? — Ну... — Макс замялся, судорожно выдумывая на ходу хоть какую-то правдоподобную деталь. Оптион, похоже, не верил ему полностью, но и не воспринимал как шпиона — скорее как странного чудака из богатеньких сынков. — После нескольких дней пути на лошади я заблудился. Потом она пропала, и я пошёл пешком вдоль дороги… как дурак, посреди леса. Варон некоторое время молча смотрел на него, потом его лицо смягчилось, и он внезапно громко рассмеялся, хлопая себя по колену. — О, боги, пощади меня Марс… Я в жизни такого идиота не видел! Парень, ты что, с неба упал? Один, в дакийский лес... Ты самый везучий дурень, которого мне довелось встречать! — На лошади были все мои документы. К счастью, я спал в доспехах, когда она сбежала — иначе остался бы голым посреди леса. Признаю, я повёл себя как ненормальный, — почесав лоб, закончил Макс. Оптион вдруг отвлёкся, заметив легионера, приближавшегося к ним. — Вас вызывает центурион, — ровно сказал солдат, выпрямившись перед Вароном. — Ладно. Проследи за ранеными в палатке, потом решим, что делать с твоим предписанием. Это уже не моего ума дело — пусть в легионе разбираются, — отозвался Варон, поднимаясь и уходя вслед за пришедшим легионером. Внезапно, словно молния, в голове Макса сверкнула мысль: сестерций! Он резко замер, судорожно потянувшись к поясу — рефлекторно, как будто искал карманы, которых на тунике попросту не было. Куда делась монета? Озноб прокатился по позвоночнику. Он лихорадочно вспоминал: квартира… звонок… курьер… посылка… Он достаёт сестерций, рассматривает, кидает взгляд в зеркало… подбрасывает его. Подбрасывает! — эта мысль жалом пронзила его разум. Макс резко встал. Наверное, он обронил монету там, где сражался с даком, неподалёку от лагеря. Надо найти её. Возможно, это — ключ. Портал. Как бы это ни работало, вся эта чертовщина с перемещением во времени наверняка была связана именно с той монеткой. Но он тут же осёкся. Выйти из лагеря ночью, миновать охрану — это самоубийство. Независимо от оказанной помощи, подобное не объяснить. Его просто распнут. Как дезертира. Он стоял в нерешительности, когда вернулся Варон — нахмуренный, больше обычного. Молча, не говоря ни слова, он бросил Максу чистую тунику. — Переоденься. Тебя вызывает сам трибун. И сенатор с ним. Хотят посмотреть на своего героя. Живей. Макс кивнул, принимая тунику и начав переодеваться. Поиски сестерция откладывались. Но не забывались. В палатке, куда привёл его оптион, ожидали трое человек. Двух Макс уже знал — центурион Вителий и, как теперь стало ясно, патриций, сенатор Корнелий. Сенатор сидел в походном кресле, а у небольшого стола рядом с ним стоял высокий, статный мужчина с сединой в чёрных волосах. На столе рядом лежал дорогой шлем с плюмажем. Сам трибун был облачён по-боевому — в панцирь, стилизованный под мускулистый торс, типичную lorica musculata, подпоясанную сверкающим ремнём с полозоченными бронзовыми наладками. Рукоять испанского гладиуса на поясе была богато инкрустирована. — Вон он, — коротко доложил Варон и отошёл ко входу в палатку, застыв там по стойке «смирно». — Ну что, солдат, расскажи-ка мне ещё раз свою историю. Кто ты такой, откуда взялся? — трибун упёрся кулаками в стол и бросил на него тяжёлый взгляд. Макс сглотнул, собрался с мыслями и, тщательно подбирая латинские фразы, начал говорить. Он повторил выдуманную наспех историю, стараясь звучать как можно увереннее. Где-то внутри он молился, чтобы трибун поверил — от этого зависело всё. Тот выслушал его внимательно, не перебивая, изучая выражение лица. Макс ощущал, что акцент заметен, и волновался, что говорит слишком книжно, слишком выверенно — но остановиться было уже поздно. Трибун скрестил руки на груди и, повернув голову к сенатору, произнёс: — Что скажете, достопочтенный Корнелий? Что нам делать с этим человеком? Юнцом его уже не назовёшь, но поступил он, как мальчишка. Сенатор, полуразвалившись в кресле, глянул на Макса и с усмешкой ответил: — Признаю, уважаемый Ругер, история достойна рассказов… В духе Плавта или того же Петрония. Он сцепил пальцы на животе и прищурился, разглядывая Макса. — Думаю, стоит его наградить. Он спас нам жизнь, убив вождя даков. Это добрый знак — боги благоволят Риму. Сила нашей державы под защитой Марса, как и должно быть. Такие истории легионеры любят, верно, Вителий? Центурион молча кивнул, затем сказал: — Я сам видел, как он появился за спинами даков и метнул пилум, сразивший их вождя. И многие солдаты это подтвердят. Было бы глупо казнить человека, спасшего почти полцентурии. Но я всё же советую проверить его слова. Трибун молча подошёл к Максу и протянул руку. Тот, чуть опешив, пожал её, ухватившись за предплечье по-римски, ощутив крепость и холод стали в пальцах офицера. — С этого момента, я, Луций Корнелий Ругер, зачисляю тебя в состав легиона в качестве легионера и врача пятой центурии седьмой когорты, под командованием Вителия. По прибытии в лагерь тебе выдадут табличку и оформят документы. Однако, — он приподнял палец, — мы отправим в Рим гонца, чтобы проверить всё, что ты рассказал. До тех пор ты будешь под наблюдением, хотя официально зачислен. Ближайший месяц займёшься лечением. О твоих познаниях в восточной медицине мне уже доложили. Это очень кстати. Рим всегда высоко ценит тех, кто умеет поднимать на ноги наших доблестных солдат. Он перевёл взгляд за спину Макса. Трибун шагнул ближе, глядя на Варона с серьёзным, но одобрительным лицом. — Ты действовал быстро. Умно. И главное — по чести. Находка нового лекаря — неординарный поступок. Он вложил в руку оптиона небольшой кожаный мешочек. — Тут… личное поощрение. От меня. В мешочке звякнуло серебро. — И ещё... Он достал из складки туники круглый диск на кожаном шнуре — phalera(медаль) с изображением Минервы. — Носи на груди. Пусть видят, за что награждают тех, кто не ждёт приказа, а действует с разумом и доблестью. Варон оцепенел, потом чуть опустил голову и прижал медаль к груди. — Благодарю, господин трибун. Покинув палатку, Макс вместе с Вароном вышли наружу. Оптион молча сжимал в руках полученную медаль — мешочек с монетами он уже спрятал в кошель. Подойдя к палатке лекаря, они остановились. Над лагерем уже раскинулась ночь. Темнота сгустилась в кронах деревьев, но кое-где ещё слышался стук топоров — легионеры заканчивали временные укрепления. Варон повернулся к Максиму. — Впервые за двадцать лет службы я получил чёртову медаль. Это точно знак богов. Порази меня Марс, но с тобой что-то не так, Виатор. — Он усмехнулся без злобы. — Но если богам угодно, значит, не зря они тебя сюда заслали. Как и приказал трибун Ругер, теперь ты наш врачеватель. От патрулей и строевой освобождён, пока не доберёмся до лагеря. А идти ещё долго… Надеюсь, к завтрашней ночи доберёмся. Не хочется быть среди этих лесов, где за каждым сучком может сидеть вшивый варвар с фальксом. Иди. Спать. Палатку дели с Авлом — раз уж наш старый лекарь погиб. Он коротко ударил себя кулаком в грудь и ушёл в темноту лагеря. Макс остановился у палатки, заглянув внутрь: Авл спал на животе, уткнувшись лицом в тунику. Затем он прошёл мимо, к лежащим в соседней — туда, где находились трое офицеров. Подошёл к Квинту. Кожа была холодной, но не липкой — скорее прохладной, как после тяжёлого дня. Он осторожно приложил пальцы к шее, нащупал пульс — слабый, но ритмичный. Дыхание ровное, без хрипов. Повязка чистая, кровь не проступала, кожа вокруг культи не воспалена. Ни красных полос, ни отёков — всё шло как надо. Искать сестерций ночью было невозможно. Даже если он и лежал где-то там, в грязи среди поваленных тел — сейчас выйти из лагеря значило подписать себе приговор. Оставалось только плыть по течению и выживать. С этими тяжёлыми мыслями Макс вернулся в свою палатку, свернул плащ под голову и лёг рядом с храпящим Авлом. Ни звёзды, ни легионы, ни древние поля — ничего не снилось Максу в ту ночь. Только темнота и забытьё. А ведь он просто хотел уйти на пенсию. Подальше от войны.