Cестерций

«Всё право, которым мы пользуемся, относится либо к лицам, либо к вещам, либо к искам. Прежде всего рассмотрим лица. Главное разделение в праве лиц состоит в том, что все люди — или свободные, или рабы».

— Гай, Институции, I.8–9.

Так началась его жизнь в лагере легиона. В последующие дни он прошёл ускоренную строевую подготовку. Парни из той контубернии поначалу посматривали на него настороженно и с недоверием, но Макс старался не отставать и довольно быстро освоил всё необходимое. Он научился, как держать строй с щитами, как бросать пилум в шеренге, как прикрывать соседа в бою, выполнять команды атаки, манёвра, отступления и движения под обстрелом. В одной из таких тренировок они, выстроившись на плацу, надвигались на отряд легионеров, забрасывавших их камнями и палками вместо дротиков, имитируя вражеский обстрел. Бросали, конечно, не на убой, но получить камнем по шлему всё равно было неприятно, если прозевать. Щит Макса здесь показал себя отлично — он легко принимал удары как от камней, так и от палок, почти не оставляя на себе следов повреждений. Завершив ускоренное обучение, Макс снова сосредоточился на медицинских заботах, которых в лагере всегда хватало. Авл, хоть и не обладал столь же широкими прикладными знаниями, был незаменим в теоретической части. Он прекрасно разбирался в травах, их названиях и фармакологических свойствах, но уступал Максу в диагностике и особенно в оперативном вмешательстве. Тем не менее юноша с огромным усердием наблюдал за его работой и впитывал знания, словно губка. Примерно через два месяца, к началу мая, среди офицеров распространился приказ: легион выдвигается вперёд, оставляя часть старого лагеря как запасную базу — для хранения припасов, размещения раненых и отправки пленных даков в Рим. Об этом Макс узнал от Варона, с которым за эти недели успел подружиться. Ветеран отличался смекалкой и практичностью, и многие советы Макса сумел внедрить в обиход. Где словом, где палкой, где наглядным примером, но он заставил подчинённых прислушиваться к новому врачу. Уже спустя две недели после перехода на кипячёную воду, тщательную готовку пищи и регулярную гигиену оптион признал: желудочные хвори почти исчезли. Своими только ему ведомыми методами, он убедил командиров пятой центурии и большей части седьмой когорты поддерживать эти меры. Постоянная практика промывки ран, кипячение повязок и усиленное соблюдение чистоты сделали седьмую когорту заметно крепче и выносливее остальных. За успехи в подготовке и сохранении личного состава Варон получил ещё одну медаль и теперь с гордостью носил обе, прикрепив их к своей старой, изрядно потёртой лорике хамате. Макс также повстречал Квинта — того самого декана, потерявшего кисть в стычке на дороге. Тот полностью выздоровел, хотя и изрядно похудел. Несмотря на увечье, он остался в легионе и получил должность инструктора по строевой и владению мечом. При встрече он крепко пожал Максу предплечья, искренне поблагодарил и в знак признательности преподнёс изящную маленькую амфору фалернского вина. В один из тихих вечеров они втроём — Макс, Варон и Квинт — сели в палатке над амфорой и, не спеша, выпили за жизнь, за службу и за удачу, что ещё не раз пригодится впереди. Варон разлил вино по маленьким пиалам, и они произнесли короткую молитву богам, прося об удаче и сохранении жизни. — Значит, на днях выступаем? — ещё раз переспросил Макс, глядя на оптиона. — Да, теперь точно. Лично слышал пересказ приказа от Вителия. Траян выдвигает войска. Два других легиона берут Сармизегету́зу в кольцо, а мы пойдём почти в лобовую. Говорят, крепость — чёртова гадина, здорово укреплена. Траян велел усилить охрану осадных лагерей и техники — баллист и камнеметов. Партизаны Децебала везде — только и ждут, чтобы сжечь машины или перерезать обоз. — А меня не берут, — пробормотал Квинт, отхлёбывая вино. — Сказали, в строю буду только мешаться. Хотя я почти научился держать щит с помощью деревянных и кожаных скоб, которые мне плотник сделал. — Тебя уже один раз почти записали в списки Либитины, друг мой, — заметил Макс, отставляя пиалу с недопитым вином. — Неужели после этого не захотелось просто… жить? Квинт опустил голову. — Хотелось… Но я солдат, с детства при армии. Я ничего другого не умею. И не настолько богат, чтобы жить на пенсии легионера. Это всё хорошо звучит при рекрутинге: "Вступи в легион, получи землю, живи спокойно". А по факту… — Он понизил голос до шёпота: — Пенсию дадут, да только хватит её на хлеб да воду. Землю отрежут — где-нибудь в заднице империи, где на камнях и трава не растёт. Варон лишь хмыкнул, осушил пиалу и налил по второму кругу. — "Получите добычу с завоёванных земель, несметные богатства даков!" — с усмешкой бросил он. — А у этих ублюдков всё в пещерах да лесах спрятано. Каждую монету надо из-под земли доставать. Или гоняться за ними по горам, как за козами. — Эх, хорошее вино, — сказал он, качнув головой. — Виатор, а ты чего мрачный? Вино не допил. Что, плохое? — Нет, отличное. Спасибо, Квинт. Макс взял пиалу и допил остатки, но от второй порции отказался. — Штурм — это не слава. Это смерть. Сотни, тысячи раненых. У нас, у врачей, другой взгляд на войну, — произнёс он, глядя на товарищей. Он всё глубже вживался в новую реальность. Последний месяц стер границы: эти люди стали ему близкими. И ему совсем не хотелось видеть Варона, Квинта или кого-то ещё из лагеря на носилках с пробитым животом или оторванной рукой. Товарищи молча согласились со словами Макса. Да, война — это смерть, о которой предпочитают не говорить. Когда амфора уже была наполовину пуста — вино, даже разбавленное, оставалось крепким — снаружи послышались торопливые шаги. Полог палатки отодвинулся, и внутрь заглянул легионер с встревоженным лицом. — Луций, да чтоб тебя боги прокляли, чего тебе надо? — раздражённо проворчал Варон, увидев глуповатое лицо своего неофициального помощника. — Centurio Vitellius vos ad praetorium vocat; litterae ab Urbe cum sigillo senatus! — выдохнул Луций, переводя дух. — «Центурион Вителий зовёт вас в штаб; пришли бумаги прямо из Рима с печатью сената. Медику Виатору и вам, оптион, приказано явиться немедленно». Макс, услышав это, похолодел. По спине предательски скатились холодные капли — несмотря на тёплый вечер и вино. Сердце подскочило к горлу и забилось гулко, судорожно, будто споткнувшись. Все трое переглянулись. Макс постарался скрыть волнение; к счастью, немного покрасневшее лицо можно было списать на действие вина. — Свободен, Луций, — буркнул Варон. Легионер исчез за пологом палатки. Оптион поднялся, подпоясался мечом и потер глаза. — Чёрт, как всё некстати. Теперь будут шуметь, что мы тут пили. Ладно, скажем, что уговаривали Квинта уйти на покой, вот и распили немного. Квинт вызвался пойти с ними. Он был готов защищать Макса от любых обвинений — или новостей. В палатке центуриона их встретил сам Вителий, старший центурион - примипил (primus pilus) и уже знакомый Максу штабной писарь Туллий, склонившийся над свитками. У стены стояли двое смуглых мужчин в оборванной одежде — рабы нумидийцы. Оптион шагнул вперёд, отсалютовал и уступил место Виатору. Макс прошёл к центру, скользнув взглядом по дрожащим мужчинам, таращившимся на него испуганно. Примипил следил за их реакцией с холодной сосредоточенностью — и это не было случайностью. Макс посмотрел на них тоже, но не более пристально, чем любой римлянин глядел бы на жалкого раба. Туллий заметил их, отложил свиток и обернулся: — Приветствую вновь, — обратился он к Максу. — У нас две новости. Хорошая... и очень плохая. С какой начнём? Макс сглотнул, сердце сжалось. — С плохой, — выдавил он, уже готовясь к худшему. Писарь встал, подошёл и положил руку на плечо: — Прости, Виатор... теперь легион — твой единственный дом. Макс непонимающе уставился на него. Розыгрыш? Унижение? — Твоя вилла на Сабинских холмах сгорела ante diem IX Kalendas Apriles (24 марта 106 года), — тихо произнёс Туллий. — В ту ночь свирепствовала гроза: молния попала в крышу. Наш гонец прибыл в Рим буквально через день-два после пожара, всё разузнал. Виноградники и несколько соседних домов выгорели дотла. Погибли все… в том числе и твой отец, едва успев вернуться из Остии. Макс едва не покачнулся. Грудь сдавило, ноги сами подкосились, он плюхнулся на табурет, закрыв лицо руками. — А... хорошая? — глухо спросил он спустя минуту. Туллий взял со стола свиток: — Ваша личность подтверждена. Купец действительно имел сына подходящего возраста. Соседи знали, что он ушёл в армию. Перед отъездом в Остию отец жаловался на ссору с сыном. Никто из персонала не выжил, кроме двоих рабов, что сопровождали транспорт в город. Он кивнул в сторону стоящих мужчин: — Эти рабы прибыли с курьером. Они видели вас на вилле, пусть и не близко. Макс бросил на них взгляд. — Подойдите. — Голос примипила стал резким. Рабы приблизились, низко склонив головы. — Ты видел этого человека раньше? — спросил Вителий одного из них. Тот дрогнул, закивал: — Да, господин! Мы с братом помогали в погрузке, когда молодой господин уезжал. Он был сердит... ругался с отцом. Я хорошо помню. — Почему помнишь? — нахмурился Вителий. — У него... у него сломан нос. Я заметил тогда. И голос... я узнал голос. — А ты? — примипил обратился ко второму. Тот поклонился: — Да, господин. Я тоже помню его. Мы обсуждали... его отъезд. Рабов тогда собирали в саду, чтобы попрощались. Центурион повернулся к Максу: — Узнаёшь их? Макс покачал головой: — Нет... Я мало бывал на вилле. Лиц почти не запоминал. Большую часть жизни я провёл с отцом в дороге. Возможно, отец купил их незадолго до моего ухода. Он говорил с усилием, но не играл. Шок был настоящий. Туллий взглянул на примипила: — Подтверждается. Этих двоих купили за три дня до ухода сына. Он хмыкнул и сел. — Mercator, говорят, был мягок с рабами — кормил, одевал… почти как плебеев, — вздохнул Туллий. — История трагичная, но правдоподобная. Парню не повезло. Пока не было ни тебя, ни ясного testamentum, местные чиновники времени не теряли. Vineae признали bona vacantia и передали в fiscum Caesaris. Соседи, конечно, подтвердили, что отец с сыном разошлись, — это им только упростило дело. Он развёл руками. — Теперь ты жив, личность твоя подтверждена. Но пока ты в легионе, до фермы тебе не дотянуться. А если и дотянешься после войны — ещё вопрос, сколько лет уйдёт на тяжбу. Примипил поправил пояс: — Формальности исчерпаны. Хотя всё это можно было решить без меня. — Бюрократия, — развёл руками Туллий. Примипил кивнул и вышел. Оптион тоже вышел и вскоре вернулся с легионером. Тот, подталкивая рукоятью пилума рабов в спину, погнал их прочь. — А я ведь говорил тебе, Вителий, не стоило вызывать старшего центуриона, — усмехнулся Туллий, скрестив руки на груди и взглянув на центуриона. — Да-да, говорил, помню, — устало отмахнулся Вителий. — Но отвечать перед трибуном за Виатора мне, а не тебе. Лучше уж перестраховаться — теперь никто не докопается. Он подошёл к сидящему Максу и мягко похлопал его по плечу: — Мои соболезнования по поводу отца. Могу лишь представить, каково это — узнать такое. Макс тяжело вздохнул. Хотя, по правде, это был вовсе не вздох горя — а облегчения. Он и сам не понимал, как всё так сложилось. Выходит, та старая басня, которую он когда-то читал — о сыне купца, ушедшем в легион, — вовсе не выдумка? Всё это было слишком невероятно, почти сказка. Хотя… что уж говорить. Сам факт его появления здесь был не менее странным. Но он был здесь. И это был факт. Максим решил, что пора перестать удивляться. Теперь он официально был гражданином Великого Рима. Вителий наконец опустился на табурет напротив и посмотрел на него с новым интересом: — Я наслышан о твоих нововведениях в нашей когорте. Варон прожужжал все уши, и, боги мне свидетели, это действительно работает. Кипячёная вода, твоя методика лечения, даже рацион... По лагерю уже пошли слухи, что в седьмой когорте завёлся восточный лекарь, у которого никто не болеет. — Он и правда необычный врач. Благодаря ему я жив, — подал голос Квинт из угла. — Именно поэтому, Квинт, — усмехнулся Вителий, — я тебя не пущу обратно в строй. Ты у меня теперь как живое доказательство того, что методы этого врача работают. Если тебя подрежет какой-то дакийский копейщик, я буду сильно огорчён. Квинт лишь закатил глаза и махнул здоровой рукой: — Ладно, пошёл я спать. В палатке остались только Туллий, Варон, Вителий и Макс. — О случае в деревне я тоже слышал, — продолжил Вителий. — И думаю, сейчас как раз подходящий момент, чтобы хоть немного поднять тебе настроение. Понимаю, потерю отца ничто не перекроет… но всё же. Он поднялся и подошёл к Туллию, который достал из одного из ящиков римскую наградную медаль — фалеру — и передал её в руки центуриона. Макс встал и выпрямился, когда Вителий подошёл. — Это официальная награда. Трибун уведомлён о твоих успехах в лечении и сноровке, проявленной в вылазке. Староста деревни спрашивал о твоём здоровье и до сих пор благодарит за спасённую жену. Завтра на contio centuriae — общем построении нашей центурии — выйдешь вперёд. При всех получишь свою фалеру. Носи с гордостью: virtutis causa. Макс принял фалеру правой рукой и, склонив голову, прижал её к груди: — Благодарю.